Notice: Undefined offset: 1 in /home/bruslru/public_html/mod/article/index.php on line 418
Читать «Жизнь Клима Самгина (Часть третья)» (Горький Максим) - 🕮 Брусл.ру

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина (Часть третья)

      - Эй, черти, помогите мне! - крикнул водопроводчик из сада.
      Но Калягин и Мокеев ушли со двора. Самгин пошел в дом, ощущая противный запах и тянущий приступ тошноты. Расстояние от сарая до столовой невероятно увеличилось; раньше чем он прошел этот путь, он успел вспомнить Митрофанова в трактире, в день похода рабочих в Кремль, к памятнику царя; крестясь мелкими крестиками, человек "здравого смысла" горячо шептал: "Я - готов, всей душой! Честное слово: обманывал из любви и преданности".
      "Как просто убивают. Хотя, конечно, шпион, враг..."
      О Митрофанове подумалось без жалости, без возмущения, а на его место встал другой враг, хитрый, страшный, без имени и неуловимый.
      "Кто всю жизнь ставит меня свидетелем мучительно тяжелых сцен, событий?" - думал он, прислонясь спиною к теплым изразцам печки. И вдруг, точно кто-то подсказал ему:
      "Надо уехать за границу. В маленький, тихий городок".
      Глядя на двуцветный огонек свечи, он говорил себе:
      "Как это раньше не пришло мне в голову? С матерью повидаюсь".
      Мать жила под Парижем, писала редко, но многословно и брюзгливо: жалуясь на холод зимою в домах, на различные неудобства жизни, на русских, которые "не умеют жить за границей"; и в ее эгоистической, мелочной болтовне чувствовался смешной патриотизм провинциальной старухи...
      Дверь медленно отворилась, и еще медленнее влезла в комнату огромная туша Анфимьевны, тяжело проплыла в сумраке к буфету и, звякая ключами, сказала очень медленно, как-то нараспев:
      - Егор-то Васильич удавился...
      - Эх, боже мой, - с досадой, близкой к отчаянию, негромко воскликнул Самгин.
      - На чердаке висит, - говорила старуха, наливая чего-то из бутылки. Самгин слышал, как булькает в горлышке жидкость.
      "Реветь будет".
      Но Анфимьевна, гулко кашлянув, продолжала так же задумчиво и певуче:
      - Пробовала снять, а - сил-то нету. Николай отказался, боится удавленников. А сам, слышь, солдата убил.
      - Что ж делать? - спросил Самгин.
      - Что делать-то? А - вам ничего не надобно делать, я сама... Сама все сделаю. Медник поможет. Нехорошо, станут спрашивать вас, отчего слуга удавился?
      Она замолчала, и снова зазвенело стекло, забулькало в горлышке бутылки.
      "Она пьет водку", - сообразил Самгин.
      - А - провизии нет, - вздохнула старуха. - Охо-хо. Не знаю, чем кормить.
      - Ничего не надо, - сказал Самгин, едва сдержав желание закричать. - Вы... не беспокойтесь...
      - Что уж тут, - отозвалась Анфимьевна, уходя; шла она, точно против сильного ветра.
      - Ну - сниму, а - куда девать его? - спросила она в дверях...
      Самгин закрыл лицо руками. Кафли печи, нагреваясь все более, жгли спину, это уже было неприятно, но отойти от печи не было сил. После ухода Анфимьевны тишина в комнатах стала тяжелей, гуще, как бы только для того, чтобы ясно был слышен голос Якова, - он струился из кухни вместе с каким-то едким, горьковатым запахом:
      - Когда мы не научимся...
      Самгин отметил: "Говорить - не умеет, следовало сказать - если, а не - когда".
      - ...действовать организованно, так у нас ни черта не выйдет. Не успел, говоришь? Надо было успеть, товарищ Калитин... Такие неуспехи...*
      Самгин отшатнулся от печки и ушел в кабинет, плотно прикрыв дверь за собою.
      Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше, приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и вороны с утра до вечера летать над городом. Самгин смотрел на них в окно и чувствовал, что его усталость растет, становится тяжелей, погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось в нем, как на поверхности зеркала.
      Его обслуживала горничная Настя, худенькая девушка с большими глазами; глаза были серые, с золотой искрой в зрачках, а смотрели так, как будто Настя всегда прислушивалась к чему-то, что слышит только она. Еще более, чем Анфимьевна, она заботилась о том, чтобы напоить чаем и накормить защитников баррикады. Она окончательно превратила кухню в трактир.
      Анфимьевна простудилась и заболела. Последний раз Самгин видел ее на ногах поздно вечером, на другой день после того, как удавился повар.
      В кухне никого не было, почти все люди с баррикад, кроме дежурных, совещались в сарае. Самгина смутила тяжелая возня на чердаке; он взял лампу, вышел на черное крыльцо и увидал, что старуха, обняв повара сзади, под мышки, переставляет его маленькую фигурку со ступени на ступень. Повар, прижав голову к левому плечу и высунув язык, не гнулся, ноги его были плотно сжаты; казалось, что у него одна нога, она стучала по ступеням твердо, как нога живого, и ею он упирался, не желая спуститься вниз. Осветив руки Анфимьевны, вспухшие на груди повара, Самгин осветил и лицо ее, круглое, точно арбуз, окрашенное в лиловый цвет, так же как ее руки, а личико повара было темное и похоже на большую картофелину.
      - Куда вы его, куда? - шопотом спросил Самгин. Старуха, покрякивая и задыхаясь, ответила:
      - Ничего, не беспокойтесь. У меня салазки припасены. Медник отвезет. Он - услужливый...
      Сойдя с лестницы, она взяла повара поперек тела, попыталась поднять его на плечо и - не сладив, положила под ноги себе. Самгин ушел, подумав:
      "В другое время я бы помог ей".
      Он уже так отупел, что виденное не взволновало его. Теперь Анфимьевна лежала, задыхаясь, в своей комнате; за нею. ухаживал небритый, седой фельдшер Винокуров, человек - всегда трезвый, очень болтливый, но уважаемый всей улицей.
      - Знаменитая своей справедливостью женщина, замечательнейшая, - сипло говорил он. - Но - не вытянет. Пневмония. Жаль. Старичье - умирает, молодежь - буянит. Ох, нездорова Россия...
      Дважды приходили солдаты, но стреляли они издали, немного; постреляют безвредно и уйдут. Баррикада не отвечала им, а медник посмеивался:
      - Бесполезно патроны тратят, сукины сыны... И хвастливо говорил:
      - В старое бы время: ребята - в штыки! И успокоились бы душеньки наши в пяток минут... Лаврушка нашел, что:
      - Пули щелкают, как ложкой по лбу.
      Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в кухню облитого кровью, - ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок был в крови, - казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его:
      - Не дергайся. Стыдно.
      Но Лаврушка, вздрагивая, изумленно выкатив глаза, всхлипывал и бормотал:
      - Ой, больно! Ну, и больно же, ой, господи! Да - не троньте же... Как я буду жить без руки-то? - с ужасом спрашивал он, хватая здоровой рукой плечо студента; гладя, пощупывая плечо и косясь мокрыми глазами на свою руку, он бормотал:
      - Какой же революционер с одной-то рукой? Товарищ Панфилов - отрежут руку?
      Но вечером он с подвязанной рукой сидел за столом, пил чай и жаловался Якову:
      - Больно долго не побеждаем, товарищ! Нам бы не ждать, а броситься бы на них всем сразу, сколько тысяч есть, и забрать в плен.
      Яков совершенно серьезно говорил ему:
      - Так оно и будет. Обязательно бросимся, и - крышка им! Только вот тебе, душечка, руку надо залечить.
      Первый раз Клим Самгин видел этого человека без башлыка и был удивлен тем, что Яков оказался лишенным каких-либо особых примет. Обыкновенное лицо, - такие весьма часто встречаются среди кондукторов на пассажирских поездах, - только глаза смотрят как-то особенно пристально. Лица Капитана и многих других рабочих значительно характернее.
      "Почему же командует этот?" - подумал Самгин, но ответа на вопрос свой не стал искать. Он чувствовал себя сброшенным и в плену, в нежилом доме.
      Теперь, когда Анфимьевна, точно головня, не могла ни вспыхнуть, ни угаснуть, а день и ночь храпела, ворочалась, скрипя деревянной кроватью, - теперь Настя не во-время давала ему чай, кормила все хуже, не убирала комнат и постель. Он понимал, что ей некогда служить ему, но все же было обидно и неудобно.
      Становилось холоднее. По вечерам в кухне собиралось греться человек до десяти; они шумно спорили, ссорились, говорили о событиях в провинции, поругивали петербургских рабочих, жаловались на недостаточно ясное руководительство партии. Самгин, не вслушиваясь в их речи, но глядя на лица этих людей, думал, что они заражены верой в невозможное, - верой, которую он мог понять только как безумие. Они продолжали к нему относиться всё так же, как к человеку, который не нужен им, но и не мешает.
      Уже давно никто не посещал его, - приятели Варвары, должно быть, боялись ходить в улицу, где баррикады. Любаша Сомова тоже исчезла. Он чувствовал, что с каждым днем тупеет, его изнуряла усталость. Вечерами, поздно, выходил на улицу, вслушивался в необыкновенную, непостижимую тишину, - казалось, что день ото дня она становится все более густой, сжимается плотней и - должна же она взорваться! Иначе - сойдешь с ума. Обе баррикады, и в улице и в переулке, обросли снегом; несмотря на протесты медника, их все-таки облили водой. Теперь они были глыбами льда, а формою похожи на лодки, килем вверх. Поливали водой обыватели; в переулке дважды выплеснули на баррикаду помои.
      Как-то вечером подошли человек пять людей с ружьями и негромко заговорили, а Лаврушка, послушав, вдруг огорченно закричал:
      - Ну, уж - нет! Это - наша баррикада, мы не уйдем! Ишь вы какие!
      А утром Настя, подавая чай, сказала:
      - Анфиньевна - кончилась... скончалась.
      Самгин молча развел руками, а горничная спросила:
      - Что же делать с ней? Ночью я буду бояться ее, да и нельзя держать в тепле. Позвольте в сарай вынести?
      - Очень хорошо, - сказал он. Ему послышалось, что девушка говорит строптиво, но, наклонясь над столом, он услышал тихое всхлипыванье.
      - Ну, что же плакать? - не глядя на нее, заговорил он. - Анфимьевна... очень стара! Она была исключительно примерная...
      - Клим Иванович, - услышал он горестный возглас, - наши говорят, что из Петербурга гвардию прислали с большими пушками...
      Самгин поднял голову. Настя, прикрывая рот передником и всхлипывая, говорила вполголоса, жалобно:
      - Перебьют наших из пушек-то. Они спорят: уходить или драться, всю ночь спорили. Товарищ Яков за то, чтоб уходить в другое место, где наших больше... Вы скажите, чтоб уходили. Калягину скажите, Мокееву и... всем!
      - Да, конечно, я - скажу! - обещал Самгин очень бодрым тоном, который даже удивил его. - Да, да, против пушек, - если это верно...
      - Верно! Вчера на Николаевском вокзале машинистов расстреливали, - жаловалась Настя.
      - Н-ну, зачем же машинистов? - раздумчиво сказал Самгин. - О машинистах, разумеется, неверно. Но отсюда надо уходить. - Вы идите, я поговорю...
      Он быстро выпил стакан чаю, закурил папиросу и прошел в гостиную, - неуютно, не прибрано было в ней. Зеркало мельком показало ему довольно статную фигуру человека за тридцать лет, с бледным лицом, полуседыми висками и негустой острой бородкой. Довольно интересное и даже как будто новое лицо. Самгин оделся, вышел в кухню, - там сидел товарищ Яков, рассматривая синий ноготь на большом пальце голой ноги.
      - Лаврушка прикладом ударил нечаянно, - ответил он на вопрос Клима, пощупав ноготь и морщась. - Гости приехали, Семеновский полк, - негромко сообщил он. - Что будем делать - спрашиваете? Драться будем.
      - Против пушек, - напомнила Настя, разрезая на столе мерзлый кочан капусты.
      - Пушка - инструмент, кто его в руки возьмет, тому он и служит, - поучительно сказал Яков, закусив губу и натягивая на ногу сапог; он встал и, выставив ногу вперед, критически посмотрел на нее. - Значит, против нас двинули царскую гвардию, при-виле-ги-ро-ванное войско, - разломив длинное слово, он усмешливо взглянул на Клима. - Так что... - тут Яков какое-то слово проглотил, - так что, любезный хозяин, спасибо и не беспокойтесь: сегодня мы отсюда уйдем.
      - Я не беспокоюсь, - заявил Самгин.
      - Н-ну, как же это? Все беспокоятся.
      - Куда же вы? - спросил Самгин.
      - На Пресню. Оттуда и треснем. Или - сами там треснем.
      Закрыв один глаз, другим он задумчиво уставился в затылок Насти. Самгин понял, что он - лишний, и вышел на двор. Там Николай заботливо подметал двор новой метлой; давно уже он не делал этого. На улице было тихо, но в морозном воздухе огорченно звенел голос Лаврушки.
      - Я же говорил: пушки-то на Ходынке стоят, туда и надо было идти и все испортить, а мы тут сидели.
      Из ворот соседнего дома вышел Панфилов в полушубке и в шапке, слишком большой для его головы.
      - Адрес - помнишь? Ну, вот. И сиди там смирно. Хозяйка - доктор, она тебе руку живо вылечит. Прощай.
      Лаврушка быстро пошел в сторону баррикады и скрылся за нею; студент, поправив шапку, посмотрел вслед ему и, посвистывая, возвратился на двор.
      День был серенький, холодный и молчаливый. Серебряные, мохнатые стекла домов смотрели друг на друга прищурясь, - казалось, что все дома имеют физиономии нахмуренно ожидающие. Самгин медленно шагал в сторону бульвара, сдерживая какие-то бесформенные, но тревожные мысли, прерывая их.
      "Лаврушку, очевидно, прячут... Странная фигура этот Яков..."
      Дойдя до изгиба улицы, он услыхал впереди чей-то бодрый, удовлетворенно звучавший голос:
      - Молодец к молодцу. Человек сорок, офицер верхом. Самгин вернулся домой и, когда подходил к воротам, услышал первый выстрел пушки, он прозвучал глухо и не внушительно, как будто хлопнуло полотнище ворот, закрытое порывом ветра. Самгин даже остановился, сомневаясь - пушка ли? Но вот снова мягко и незнакомо бухнуло. Он приподнял плечи и вошел в кухню. Настя, работая у плиты, вопросительно обернулась к нему, открыв рот.
      - Да, стреляют из пушки, - сказал он, проходя в комнаты. В столовой неприятно ныли верхние, не покрытые инеем стекла окон, в трубе печки гудело, далеко над крышами кружились галки и вороны, мелькая, точно осенний лист.
      "Косвенное... и невольное мое участие в этом безумии будет истолковано как прямое", - подумал Самгин, разглядывая черную сеть на облаках и погружаясь в состояние дремоты.
      - Расчет дайте мне, Клим Иваныч, - разбудил его знакомо почтительный голос дворника; он стоял у двери прямо, как солдат, на нем был праздничный пиджак, по жилету извивалась двойная серебряная цепочка часов, волосы аккуратно расчесаны и блестели, так же как и ярко начищенные сапоги.
      - Куда вы? - сонно спросил Самгин.
      - В деревню.
      "Усадьбы поджигать", - равнодушно подумал Самгин, как о деле - обычном для Николая, а тот сказал строгим голосом:
      - Народ бьют. Там, - он деревянно протянул руку, показывая пальцем в окно, - прохожему прямо в глаза выстрелили. Невозможное дело.
      "Но ведь ты тоже убил", - хотелось сказать Самгину, однако он промолчал, пристально разглядывая благообразное, прежде сытое, тугое, а теперь осунувшееся лицо Николая; волосы небогатой, но раньше волнистой бороды его странно обвисли и как-то выпрямились. И все тем же строгим голосом он говорил:
      - Анфимьевну-то вам бы скорее на кладбище, а то - крысы ее портят. Щеки выели, даже смотреть страшно. Сыщика из сада товарищи давно вывезли, а Егор Васильич в сарае же. Стену в сарае поправил я. Так что все в порядке. Никаких следов.
      Получив документ и деньги, он ушел, коротко, с поклоном, сказав:
      - Прощайте.
      "Страшный человек", - думал Самгин, снова стоя у окна и прислушиваясь. В стекла точно невидимой подушкой били. Он совершенно твердо знал, что в этот час тысячи людей стоят так же, как он, у окошек и слушают, ждут конца. Иначе не может быть. Стоят и ждут. В доме долгое время было непривычно тихо. Дом как будто пошатывался от мягких толчков воздуха, а на крыше точно снег шуршал, как шуршит он весною, подтаяв и скатываясь по железу.
      Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно быть, в разных концах города. Паузы между выстрелами были тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли чаще, непрерывней, не мучили бы людей, которые ждут конца. Самгин, уставая, садился к столу, пил чай, неприятно теплый, ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна. Как-то вдруг в комнату точно с потолка упала Любаша Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос, посыпались путаные слова:
      - Что же у вас делается? Как это вы допустили? Почему не взорваны мосты на Николаевской? - спрашивала она. Лицо у нее было чужое, старенькое, серое, губы тоже серые, под глазами густые тени, - она ослепленно мигала.
      - С баррикад уходят? Это Исполнительный комитет приказал, да? Не знаешь?
      Самгину было немножко жаль эту замученную девицу, в чужой шубке, слишком длинной для нее, в тяжелых серых ботиках, - из-под платка на голове ее выбивались растрепанные и, видимо, давно не мытые пряди волос.
      - Ой, если б ты знал, что делается в провинции! Я была в шести городах. В Туле... Сказали - там семьсот винтовок, патроны, а... ничего нет! В Коломне меня едва не... едва успела убежать... Туда приехали какие-то солдаты... ужас! Дай мне кусок чего-нибудь...
      Она взяла хлеб, откусила немножко и, бросив на стол, закрыла глаза, мотая головой.
      - Все-таки... Не может быть! Победим! Голубчик, мне совершенно необходимо видеть кого-нибудь из комитета... И нужно сейчас же в два места. В одно сходи ты, - к Гогиным, хорошо?
      Самгин не мог отказать и кивнул головою, а она, пережевывая хлеб, бормотала:
      - В Миусах стреляют из пушки. Ужасно мало людей на улицах! Меня остановили тут на углу, - какие-то болваны, изругали. Мы выйдем вместе, ладно?
      - Боишься? - спросил Самгин ее и себя.
      - У меня маленький браунинг, - сказала она, - стрелять научилась, но патронов осталось только три. У тебя есть браунинг?
      - Нет, - отдал чистить...
      - Идем, Климуша, темнеет...
      Да, стекла в окнах стали парчовыми. На улице Любаша, посмотрев в небо, послушав, снова заговорила:
      - Не стреляют. Может быть... Ах, как мало оружия у нас! Но все-таки рабочие победят, Клим, вот увидишь! Какие люди! Ты Кутузова не встречал?
      Подняв голову, глядя под очки Самгина, она сказала, улыбаясь так, что, тотчас помолодев, снова стала прежней, розовощекой Любашей:
      - Знаешь, я с ним... мы, вероятно...
      Договорить она не успела. Из-за угла вышли трое, впереди - высокий, в черном пальто, с палкой в руке; он схватил Самгина за ворот и негромко сказал;
      - Обыскивайте.
      Немного выше своих глаз Самгин видел черноусое, толстощекое лицо, сильно изрытое оспой, и на нем уродливо маленькие черные глазки, круглые и блестящие, как пуговицы. Видел, как Любаша, крикнув, подскочила и ударила кулаком в стекло окна, разбив его.
      - Держи девку, - скомандовал черноусый, встряхивая Клима.
      Самгин задыхался, хрипел; ловкие руки расстегнули его пальто, пиджак, шарили по карманам, сорвали очки, и тяжелая ладонь, с размаха ударив его по уху, оглушила.
      - Оружья - нет, - сказал веселый и чем-то довольный тенористый голос, а третий, хриплый, испуганно и яростно крикнул:
      - Брось, подлая! Саша!
      Рябой, оттолкнув Самгина, ударил его головою о стену, размахнулся палкой и еще дважды быстро ударил по руке, по плечу. Самгин упал, почти теряя сознание, но слышал выстрел и глухой возглас:
      - Са-аша, бей!
      Кто-то охнул, странным звуком, точно рыгая, - рябой дико выругался, пнул Самгина в бок ногою и побежал, за ним, как тень его, бросился еще кто-то.
      Открыв глаза, Самгин видел сквозь туман, что к тумбе прислонился, прячась, как зверушка, серый ботик Любаши, а опираясь спиной о тумбу, сидит, держась за живот руками, прижимая к нему шапку, двигая черной валяной ногой, коротенький человек, в мохнатом пальто; лицо у него тряслось, вертелось кругами, он четко и грустно говорил:
      - Убила, дура... Пропал-Опрокинулся на бок и, все прижимая одною рукой шапку к животу, схватился другою за тумбу, встал и пошел, взывая:
      - Саш-ша! Василь... - И пронзительно женским голосом взвизгнул:
      - Эх, господи!..
      Когда он обогнул угол зеленого одноэтажного дома, дом покачнулся, и из него на землю выпали люди. Самгин снова закрыл глаза. Как вода из водосточной трубы,. потекли голоса:
      - Напрасно ты, Лиза, суешься...
      - Молчите! До утра она полежит у нас.
      - Вы ранены?
      - Должна же ты знать, как теперь опасно...
      - Вы можете встать?
      Самгин не знал - может ли, но сказал:
      - Хорошо.
      Он легко, к своему удивлению, встал на ноги, пошатываясь, держась за стены, пошел прочь от людей, и ему казалось, что зеленый, одноэтажный домик в четыре окна все время двигается пред ним, преграждая ему дорогу. Не помня, как он дошел, Самгин очнулся у себя к кабинете на диване; пред ним стоял фельдшер Винокуров, отжимая полотенце в эмалированный таз.
      - На что жалуетесь? - спросил он; голос его донесся издали, глухо; Самгин не ответил, соображая:
      "Неужели я - оглох?"
      - Разрешите взглянуть - какие повреждения, - сказал фельдшер, присаживаясь на диван, и начал щупать грудь, бока; пальцы у него были нестерпимо холодные, жесткие, как железо, и острые.
      - Падение или, так сказать, нападение ближних?
      - Оставьте меня в покое, - попросил Самгин, но фельдшер, продолжая щупать голову, бормотал:
      - Ох, уж эти ближние... Больно?
      Крепко стиснув зубы, Самгин молчал, - ему хотелось ударить фельдшера ногой в живот, но тот встал, сказав:
      - Как будто - все в порядке.
      - Оставьте меня, - попросил Самгин.
      - Правильно, - согласился фельдшер. - Вам нужен покой. Горничную я послал за вашей супругой.
      Он ушел, и комната налилась тишиной. У стены, на курительном столике горела свеча, освещая портрет Щедрина в пледе; суровое бородатое лицо сердито морщилось, двигались брови, да и вое, все вещи в комнате бесшумно двигались, качались. Самгин чувствовал себя так, как будто он быстро бежит, а в нем все плещется, как вода в сосуде, - плещется и, толкая изнутри, еще больше раскачивает его.
      "Сомова должна была выстрелить в рябого, - соображал он. - Страшно этот, мохнатый, позвал бога, не докричавшись до людей. А рябой мог убить меня".
      На диване было неудобно, жестко, болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал встать, - резкая боль рванула плечо, ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
      Пришла Настя, сказала:
      - Барыня будут завтра утром. - И другим голосом добавила:
      - Ой, как изуродовали вас...
      И, должно быть, желая утешить, прибавила:
      - Всех начали бить.
      - Ванну сделайте, - сердито приказал Самгин.
      Через час, сидя в теплой, ласковой воде, он вспоминал: кричала Любаша или нет? Но вспомнил только, что она разбила стекло в окне зеленого дома. Вероятно, люди из этого дома и помогли ей.
      "Если б она выстрелила в рябого, - ничего бы не было. Рябой, конечно, не хулиган, не вор, а - мститель".
      Мелкие мысли налетели, точно стая галок.
      На другой день он проснулся рано и долго лежал в постели, куря папиросы, мечтая о поездке за границу. Боль уже не так сильна, может быть, потому, что привычна, а тишина в кухне и на улице непривычна, беспокоит. Но скоро ее начали раскачивать толчки с улицы в розовые стекла окон, и за каждым толчком следовал глухой, мощный гул, не похожий на гром. Можно было подумать, что на небо, вместо облаков, туго натянули кожу и по коже бьют, как в барабан, огромнейшим кулаком.
      "Это - очень большие -пушки", - соображал Самгин и протестующе, вполголоса сказал: - Это - гадость!
      Он соскочил на пол, едва не закричав от боли, начал одеваться, но снова лег, закутался до подбородка.
      "Это безумие и трусость - стрелять из пушек, разрушать дома, город. Сотни тысяч людей не ответственны за действия десятков".
      Гневные мысли возбуждали в нем странную бодрость, и бодрость удивляла его. Думать мешали выстрелы, боль в плече и боку, хотелось есть. Он позвонил Насте несколько раз, прежде чем она сердито крикнула из столовой:
      - Да - подаю же!
      Когда он вышел в столовую, Настя резала хлеб на доске буфета с такой яростью, как однажды Анфимьевна - курицу: нож был тупой, курица, не желая умирать, хрипела, билась.
      "А, господь с тобой", - крикнула Анфимьевна и отрубила курице голову.
      - Где стреляют? - спросил Самгин.
      - На Пресне.
      Ответила Настя крикливо, лицо у нее было опухшее, глаза красные.
      - Там людей убивают, а они - улицу метут... Как перед праздником, все одно, - сказала она, уходя и громко топая каблуками,
      Самгин езде в спальне слышал какой-то скрежет, - теперь, взглянув в окно, он увидал, что фельдшер Винокуров, повязав уши синим шарфом, чистит железным скребком панель, а мальчик в фуражке гимназиста сметает снег метлою в кучки; влево от них, ближе к баррикаде, работает еще кто-то. Работали так, как будто им не слышно охающих выстрелов. Но вот выстрелы прекратились, а скрежет на улице стал слышнее, и сильнее заныли кости плеча.
      "Неужели - всё?"
      Часы в столовой показывали полдень. Бухнуло еще два раза, но не так мощно и где-то в другом месте.
      "Винокуров и вообще эти... свиньи, конечно, укажут на соседей, которые... у которых грелись рабочие".
      Точно резиновый мяч, брошенный в ручей, в памяти плыл, вращаясь, клубок спутанных мыслей и слов.
      "Пули щелкают, как ложкой по лбу", - говорил Лаврушка. "Не в этот, так в другой раз", - обещал Яков, а Любаша утверждала: "Мы победим".
      У ворот своего дома стоял бывший чиновник казенной палаты Ивков, тайный ростовщик и сутяга, - стоял и смотрел в небо, как бы нюхая воздух. Ворон и галок в небе сегодня значительно больше. Ивков, указывая пальцем на баррикаду, кричит что-то и смеется, - кричит он штабс-капитану Затёсову, который наблюдает, как дворник его, сутулый старичок, прилаживает к забору оторванную доску.
      "Уверены, что все уже кончено".
      Пушки молчали, но тишина казалась подозрительной, вызывала такое дергающее ощущение, точно назревал нарыв. И было непривычно, что в кухне тихо.
      Самгин почти обрадовался, когда под вечер пришла румяная, оживленная Варвара. Она умеренно и не обидно улыбнулась, посмотрев на его лицо, и, торопливо расспрашивая, перекрестилась.
      - О боже мой... Вот ужас! Ты посылал спросить, как чувствует себя Сомова?
      - Некого посылать.
      - Попросил бы фельдшера. Ну, все равно. Я сама. Ах, милый Клим... какие дни!
      Вела она себя так, как будто между ними не было ссоры, и даже приласкалась к нему, нежно и порывисто, но тотчас вскочила и, быстро расхаживая по комнате, заглядывая во все углы, брезгливо морщась, забормотала:
      - Боже, какой беспорядок, пыль, грязь! Впрочем, у Ряхиных - тоже...
      Покраснев, щупая пальцами пуговицы кофты и некрасиво широко раскрыв зеленые глаза, она подошла к Самгину.
      - У них - чорт знает что! Все, вдруг - до того распоясались, одичали - ужас! Тебе известно, что я не сентиментальна, и эта... эта...
      Передохнув, понизив голос, договорила:
      - Революция мне чужда, но они - слишком! Ведь еще неизвестно, на чьей стороне сила, а они уже кричат: бить, расстреливать, в каторгу! Такие, знаешь... мстители! А этот Стратонов - нахал, грубиян, совершенно невозможная фигура! Бык...
      Она вспотела от возбуждения, бросилась на диван и, обмахивая лицо платком, закрыла глаза. Пошловатость ее слов Самгин понимал, в искренность ее возмущения не верил, но слушал внимательно.
      - А этот Прейс - помнишь, маленький еврей?
      - Да, да, - сказал Клим.
      - Ах, эти евреи! - грозя пальцем, воскликнула она. - Вот кому я не верю! Мстительный народ; совершенно не могут забыть о погромах! Между прочим, он все-таки замечательно страстно говорит, этот Прейс, отличный оратор! "Мы, говорит, должны быть благодарны власти за то, что она штыками охраняет нас от ярости народной", - понимаешь? Потом, еще Тагильский, товарищ прокурора, кажется, циник и, должно быть, венерический больной, - страшно надушен, но все-таки пахнет йодоформом... "Нечто среднее между клоуном и палачом", - сказала про него сестра Ряхина, младшая, дурнушка такая...
      Порывшись в кармане, она достала маленькую книжку.
      - Вот, я даже записала два, три его парадокса, например: "Торжество социальной справедливости будет началом духовной смерти людей". Как тебе нравится? Или:
      "Начало и конец жизни - в личности, а так как личность неповторима, история - не повторяется". Тебе скучно? - вдруг спросила она.
      - Нет, напротив, - ответил Клим.
      Но она уже снова забегала по комнате:
      - Ужасающе запущено все! Бедная Анфимьевна! Все-таки умерла. Хотя это - лучше для нее. Она такая дряхлая стала. И упрямая. Было бы тяжело держать ее дома, а отправлять в больницу - неловко. Пойду взглянуть на нее.
      Ушла. Несмотря на боль в плече, Самгин тряхнул головой, точно вытряхивая из нее пыль.
      "Нет, она - невозможна! Не могу я с ней".
      Варвара возвратилась через несколько минут, бледная, с болезненной гримасой на длинном лице.
      - Как ее объели крысы, ух! - сказала она, опускаясь на диван. - Ты - видел? Ты - посмотри! Ужас! Вздрогнув, она затрясла головой.
      - На улице что-то такое кричат... И, подвинувшись к Самгину, положила руку на колено его:
      - Знаешь, я хочу съездить за границу. Я так устала, Клим, так устала!
      - Неплохая мысль, - сказал он, прислушиваясь и думая: "Какая она все-таки жалкая! И - лживая. Нежничает, потому что за границу едет, наверное, с любовником".
      - Я уже не молода, - созналась Варвара, вздохнув.
      - Подожди-ка!
      Самгин встал, подошел к окну - по улице шли, вразброд, солдаты; передний что-то кричал, размахивая ружьем. Самгин вслушался - и понял:
      - Закрывай двери, ворота, форточки, эй, вы! Закрывай - стрелять будем!
      Клим отодвинулся за косяк. Солдат было человек двадцать; среди них шли тесной группой пожарные, трое - черные, в касках, человек десять серых - в фуражках, с топорами за поясом. Ехала зеленая телега, мотали головами толстые лошади.
      - Куда они идут? - шопотом спросила Варвара, прижимаясь к Самгину; он посторонился, глядя, как пожарные, сняв с телеги лома, пошли на баррикаду. Застучали частые удары, затрещало, заскрипело дерево.
      - Ах, вот что! - вскричала Варвара.
      Самгин видел, как отскакивали куски льда, обнажая остов баррикады, как двое пожарных, отломив спинку дивана, начали вырывать из нее мочальную набивку, бросая комки ее третьему, а он, стоя на коленях, зажигал спички о рукав куртки; спички гасли, но вот одна из них расцвела, пожарный сунул ее в мочало, и быстро, кудряво побежали во все стороны хитренькие огоньки, исчезли и вдруг собрались в красный султан; тогда один пожарный поднял над огнем бочку, вытряхнул из нее солому, щепки; густо заклубился серый дым, - пожарный поставил в него бочку, дым стал более густ, и затем из бочки взметнулось густокрасное пламя. На улице стало весело и шумно, дом напротив разрумянился, помолодел, пожарные и солдаты тоже помолодели, сделались тоньше, стройней. Залоснились, точно маслом облитые, бронзовые кони с красными глазами. Удивительно легко выламывали из ледяного холма и бросали в огонь кресла, сундук, какую-то дверь, сани извозчика, большой отрезок телеграфного столба. Человек пять солдат, передав винтовки товарищам, тоже ломали и дробили отжившие вещи, - остальные солдаты подвигались всё ближе к огню; в воздухе, окрашенном в два цвета, дымно-синеватый и багряный, штыки блестели, точно удлиненные огни свеч, и так же струились вверх. Некоторые солдаты держали в руках по два ружья, - у одного красноватые штыки торчали как будто из головы, а другой, очень крупный, прыгал перед огнем, размахивая руками, и кричал.
Читать произведение •Жизнь Клима Самгина (Часть третья)• от Горький Максим, в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Горький Максим - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 5 из 22 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>
Просмотров: 7888 | Печать