Notice: Undefined offset: 1 in /home/bruslru/public_html/mod/article/index.php on line 418
Читать «Жизнь Клима Самгина (Часть третья)» (Горький Максим) - 🕮 Брусл.ру

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина (Часть третья)

      Самгин пошел домой, - хотелось есть до колик в желудке. В кухне на столе горела дешевая, жестяная лампа, у стола сидел медник, против него - повар, на полу у печи кто-то спал, в комнате Анфимьевны звучали сдержанно два или три голоса. Медник говорил быстрой скороговоркой, сердито, двигая руками по столу:
      - У меня, чучело, медаль да Георгий, а я...
      - Дурак, - придушенным голосом сказал повар. Обычно он, даже пьяный, почтительно кланялся, видя Самгина, но на этот раз - не пошевелился, только уставил на него белые, кошмарно вытаращенные глаза.
      Лампа, плохо освещая просторную кухню, искажала формы вещей: медная посуда на полках приобрела сходство с оружием, а белая масса плиты - точно намогильный памятник. В мутном пузыре света старики сидели так, что их разделял только угол стола. Ногти у медника были зеленоватые, да и весь он казался насквозь пропитанным окисью меди. Повар, в пальто, застегнутом до подбородка, сидел не по-стариковски прямо и гордо; напялив шапку на колено, он прижимал ее рукой, а другою дергал свои реденькие усы.
      - Вот, товарищ Самгин, спорю с Иудой, - сказал медник, хлопая ладонями по столу.
      - Ты сам - Иуда и собака, - ответил повар и обратился к Самгину: - Прикажите старой дуре выдать мне расчет.
      Вскочив на ноги, медник закричал, оскаливая черные обломки зубов:
      - Пристрелить тебя - вот тебе расчет! Понимаете, - подскочил он к Самгину, - душегуба защищает, царя! Имеет, дескать, права - душить, а?
      - Имеет, - сказал повар, глаза его еще более выкатились, подбородок задрожал.
      - Я солдат! Понимаешь? - отчаянно закричал медник, ударив себя кулаком в грудь, как в доску, и яростно продолжал: - Служил ему два срока, унтер, - ну? Так я ему... я его...
      - Пошел вон! - захрипел повар и, бросив шапку на пол, стал топтать ее.
      Самгин молчал, наблюдая стариков. Он хорошо видел комическую сторону сцены, но видел, чувствовал и нечто другое, подавлявшее его. Старики были одного роста, оба - тощие, высушенные долголетним трудом. Медник дышал с таким хрипом, точно у него вся кожа скрипела. Маленькое, всегда красное лицо повара окрашено в темный, землистый цвет, - его искажали судороги, глаза смотрели безумно, а прищуренные глаза медника изливали ненависть; он стоял против повара, прижав кулак к сердцу, и, казалось, готовился бить повара.
      Самгин встал между ними, говоря как только мог внушительно:
      - Прошу прекратить ссору. Вы, Егор, расчет получите. Сегодня же. Где Анфимьевна?
      Повар отвернулся от него, сел и, подняв с пола шапку, хлопнув ею по колену, надел на голову. Медник угрюмо ответил:
      - Анфимьевна барыне вещи повезла на салазках. Самовар вам приготовлен. И - пища.
      - Спасибо, - сказал Самгин. - Но - прошу не шуметь!
      - Ладно, - обещал медник усталым голосом. "Впали в детством - определил Самгин, входя в столовую, определил и поморщился, - ссора стариков не укладывалась в эти легкие слова.
      "Любаша, конечно, сказала бы: вот как глубоко... и прочее. Что-нибудь в этом роде, о глубине..."
      Он стоял среди комнаты, глядя, как из самовара вырывается пар, окутывая чайник на конфорке, на неподвижный огонь лампы, на одинокий стакан и две тарелки, покрытые салфеткой, - стоял, пропуская мимо себя события и людей этого дня и ожидая от разума какого-нибудь решения, объяснения. Крайне трудно было уложить все испытанное сегодня в ту или иную систему фраз. Очень хотелось есть, но не хотелось сдвинуться с места. В кухне булькал голос медника, затем послышались мягкие шаги, и, остановясь в двери, медник сказал:
      - Вы, товарищ Самгин, не рассчитывайте его. Куда он денется? В такие дни - где стряпают? Стряпать - нечего. Конечно, изувер и даже - идиот, однако - рабочий человек...
      - Это он вас просил сказать мне? - тихо осведомился Самгин, глядя на растоптанные валенки старика.
      - Он? - иронически воскликнул медник. - Он - попросит, эдакий... сволочь! Он - издохнет, а не сдаст. Я с ним бьюсь сколько времени! Нет, это - медь, ее не пережуешь!
      - Хорошо, - сказал Самгин, чувствуя, что старик может еще долго рассказывать о несокрушимой твердости своего врага. Валенки медника, зашаркав по полу, исчезли, Самгин, осторожно подняв голову, взглянул на его изогнутую спину. Потом он ел холодную, безвкусную телятину, пил перепаренный, горьковатый чай и старался вспомнить слова летописца Пимена: "Недаром... свидетелем господь меня поставил" - и не мог вспомнить: свидетелем чего? Как там сказано? Сходить в кабинет за книгой мешала лень, вызванная усталостью, теплом и необыкновенной тишиной; она как будто всасывалась во все поры тела и сегодня была доступна не только слуху, но и вкусу - терпкая, горьковатая. Он долго сидел в этой тишине, сидел неподвижно, опасаясь спугнуть дремоту разума, осторожно наблюдая, как погружаются в нее все впечатления дня; она тихонько покрывала день, как покрывает снег вспаханное поле, кочковатую дорогу. Но два полуумных старика мешали работе ее. Самгин, взяв лампу, пошел в спальню и, раздеваясь, подумал, что он создан для холостой жизни, а его связь с Варварой - ошибка, неприятнейший случай.
      "Весьма вероятно, что если б не это - я был бы литератором. Я много и отлично вижу. Но - плохо формирую, у меня мало слов. Кто это сказал: "Дикари и художники мыслят образами"? Вот бы написать этих стариков..."
      Старики беспокоили. Самгин пошел в кабинет, взял на ощупь книгу, воротился, лег. Оказалось, он ошибся, книга - не Пушкин, а "История Наполеона". Он стал рассматривать рисунки Ораса Берне, но перед глазами стояли, ругаясь, два старика.
      "Моя неспособность к сильным чувствам - естественна, это - свойство культурного человека", - возразил кому-то Самгин, бросил книгу на постель Варвары и, погасив лампу, спрятал голову под одеяло.
      Его разбудили дергающие звуки выстрелов где-то до того близко, что на каждый выстрел стекла окон отзывались противненькой, ноющей дрожью, и эта дрожь отдавалась в коже спины, в ногах Самгина. Он вскочил, схватил брюки, подбежал к ледяному окну, - на улице в косых лучах утреннего солнца прыгали какие-то серые фигуры.
      "Забыли закрыть ставни", - с негодованием отметил Самгин. Он тоже запрыгал на одной ноге, стараясь сунуть другую в испуганные брюки, они вырывались из рук, а за окном щелкало и трещало. Сквозь ледяной узор на окне видно было, что на мостовой лежали, вытянув ружья, четверо, похожие на огромных стерлядей; Сзади одного из них стрелял, с колена, пятый, и после каждого выстрела штыки ружей подпрыгивали, как будто нюхали воздух и следили, куда летит пуля. Самгин в одной штанине бросился к постели, выхватил из ночного столика браунинг, но, бросив его на постель, надел брюки, туфли, пиджак и снова подбежал к окну; солдат, стрелявший с колена, переваливаясь с бока на бок, катился по мостовой на панель, тот, что был впереди его, - исчез, а трое всё еще лежали, стреляя. Самгин хорошо слышал, что слева стреляют более часто и внушительно, чем справа, от баррикады.
      "Конечно, - всех перебьют!"
      Схватив револьвер, он выбежал в переднюю, сунул ноги в ботики, надел пальто и, выскочив на крыльцо кухни, остановился.
      "Прячутся... бегут..."
      По двору один за другим, толкаясь, перегоняя друг друга, бежали в сарай Калитин, Панфилов и еще трое; у калитки ворот стоял дворник Николай с железным ломом в руках, глядя в щель на улицу, а среди двора - Анфимьевна крестилась в пестрое небо.
      - Что? - подбежав к Николаю, тихонько спросил Самгин.
      - Сейчас... Сзади заходят, - шопотом ответил Николай.
      Здесь, на воздухе, выстрелы трещали громко, и после каждого хотелось тряхнуть головой, чтобы выбросить из уха сухой, надсадный звук. Было слышно и визгливое нытье летящих пуль. Самгин оглянулся назад - двери сарая были открыты, задняя его стена разобрана; пред широкой дырою на фоне голубоватого неба стояло голое дерево, - в сарае никого не было.
      - Во-от, - приглушенно вскричал дворник и, распахнув калитку, выскочил на улицу, - там, недалеко, разноголосо кричали:
      - Ур-ра-а!
      Самгина тоже выбросило на улицу, точно он был веревкой привязан к дворнику. Он видел, как Николай, размахнувшись ломом, бросил его под ноги ближайшего солдата, очутился рядом с ним и, схватив ружье, заорал:
      - Отдай, сукин сын!
      Самгину показалось, что Николай приподнял солдата от земли и стряхнул его с ружья, а когда солдат повернулся к нему спиною, он, ударив его прикладом, опрокинул, крича:
      - Пули давай!
      Солдат упал вниз лицом, повернулся на бок и стал судорожно щупать свой живот. Напротив, наискось, стоял у ворот такой же маленький зеленоватый солдатик, размешивал штыком воздух, щелкая затвором, но ружье его не стреляло. Николай, замахнувшись ружьем, как палкой, побежал на него; солдат, выставив вперед левую ногу, вытянул ружье, стал еще меньше и крикнул:
      - Уйди!
      Ругаясь, Николай вышиб ружье из его рук, схватил его и, высоко подняв оба ружья, заорал:
      - Е-есть! Давай пули!
      Солдатик, разинув рот, медленно съехал по воротам на землю, сел и, закрыв лицо рукавом шинели, тоже стал что-то шарить на животе у себя. Николай пнул его ногой и пошел к баррикаде; из-за нее, навстречу ему, выскакивали люди, впереди мчался Лаврушка и кричал:
      - Патроны отнимай!
      Самгин видел, как он подскочил к солдату у ворот, что-то закричал ему, солдат схватил его за ногу, дернул, - Лаврушка упал на него, но солдат тотчас очутился сверху; Лаврушка отчаянно взвизгнул:
      - Дядя Микол...
      Швырнув одно ружье на землю, дворник прыжками бросился к нему. Самгин закрыл глаза...
      Он не слышал, когда прекратилась стрельба, - в памяти слуха все еще звучали сухие, сердитые щелчки, но он понимал, что все уже кончено. Из переулка и от бульвара к баррикаде бежали ее защитники, было очень шумно и весело, все говорили сразу.
      - Неплохо вышло, товарищи!
      - Научимся понемножку...
      - Яков рассчитал верно!
      Студент Панфилов и медник провели на двор солдата, он всхлипывал, медник сердито говорил ему:
      - Это, брат, тебе - наука! Не лезь куда не надо! Солдатик у ворот лежал вверх спиной, свернув голову набок, в лужу крови, - от нее поднимался легкий парок. Прихрамывая, нагибаясь, потирая колено, из-за баррикады вышел Яков и резко закричал:
      - Прошу угомониться, товарищи! Солдата и Васю уберите в сад! Живо...
      Пьяным смехом смеялся дворник; Клим никогда не слыхал, чтоб он смеялся, и не слыхал никогда такого истерически визгливого смеха мужчины.
      - Два ружья отбил, - выкрикивал он, - ловко, братцы, а?
      Он приставал ко всем, назойливо выкрикивая то - братцы, то - товарищи.
      "Как будто спрашивает: товарищи ли, братцы ли?"
      Поведение дворника особенно удивляло Самгина: каждую субботу и по воскресеньям человек этот ходил в церковь, и вот радуется, что мог безнаказанно убить. Николая похваливали, хлопали по плечу, - он ухмылялся и взвизгивал:
      - Кабы не я - парнишке каюк!
      Из ворот осторожно выглядывали обыватели, некоторые из них разговаривали с защитниками баррикады, - это Самгин видел впервые, и ему казалось, что они улыбаются с такой же неопределимой, смущающей радостью, какая тревожит и ласкает его.
      Рядом с ним встал Яков, вынул из его руки браунинг, поднес его близко к лицу, точно нюхая, и сказал:
      - Их надо разбирать и чистить керосином. Этот - в сырости держали.
      Он опустил револьвер в карман пальто Самгина и замолчал, посматривая на товарищей, шевеля усиками.
      - Вы - ранены?
      - Колено ушиб, - ответил Яков и, усмехаясь, схватил за плечо Лаврушку: - Жив, сукин кот? Однако - я тебе уши обрежу, чтоб ты меня слушался...
      - Товарищ Яков! - умоляюще заговорил Лаврушка, - дайте же мне винтовочку, у Николая - две! Мне же учиться надо. Я бы - не по людям, а по фонарям на бульваре, вечером, когда стемнеет.
      Яков, молча надвинув ему шапку на глаза, оттолкнул его и строго крикнул:
      - Товарищи - спокойно! Плясать - рано! По местам!
      Мимо Самгина пронесли во двор убитого солдата, - за руки держал его человек с ватой в ухе, за ноги - студент Панфилов.
      - Ночью на бульвар вынесете. И Васю - тоже, - сказал, пропуская их мимо себя, Яков, - сказал негромко, в нос, и ушел во двор.
      Самгин вынул из кармана брюк часы, они показывали тридцать две минуты двенадцатого. Приятно было ощущать на ладони вескую теплоту часов. И вообще все было как-то необыкновенно, приятно-тревожно. В небе тает мохнатенькое солнце медового цвета. На улицу вышел фельдшер Винокуров с железным измятым ведром, со скребком, посыпал лужу крови золою, соскреб ее снова в ведро. Сделал он это так же быстро и просто, как просто и быстро разыгралось все необыкновенное и страшное на этом куске улицы.
      Вздрогнув, Самгин прошел во двор. На крыльце кухни сидел тощий солдатик, с желтым, старческим лицом, с темненькими глазками из одних зрачков; покачивая маленькой головой, он криво усмехался тонкими губами и негромко, насмешливым тенорком говорил Калитину и водопроводчику:
      - Что я - лезервного батальону, это разницы не составляет, все одно: в солдата стрелять нельзя...
      - А тебе в меня - можно? - глухо спросил угрюмый водопроводчик.
      Яков сидел рядом с крыльцом на поленьях дров и, глядя в сторону, к воротам, молча курил.
      - Мне тебя - можно, я солдат, присягу принял против внутренних врагов...
      Водопроводчик перекинул винтовку в левую руку, ладонью правой толкнул пленника в лоб:
      - А если я тоже - солдат?
      - Ну - это врешь.
      - Вру?
      - Оставь, Тимофеев, не тронь, - сказал Калитин, рассматривая пленника.
      Но Тимофеев отскочил и начал делать ружейные приемы, свирепо спрашивая после каждого:
      - Видал? Видал, сволочь? Видал? И, сделав выпад штыком против солдата, закричал в лицо ему:
      - Тенгинского полка, четвертой роты, Захар... Яков быстро встал и оттолкнул его плечом, говоря:
      - И адрес дайте ему свой. - Он обратился к солдату: - На таких вот дураках, как ты, все зло держится...
      Отрицательно покачивая головою и вздохнув, тот сказал:
      - Солдат дураком не бывает. А вы - царю-отечеству изменники, и доля вам...
      Водопроводчик замахнулся на него левой рукой, но Яков подбил руку под локоть, отвел удар:
      - Однако, товарищ, нужна дисциплина. Солдат поднял из-под козырька фуражки темные глаза на Якова и уже проще, без задора, даже снисходительно сказал:
      - Ружейный прием и штацки ловко делают. Вон этот, - он показал рукою за плечо свое, - которого в дом завели, так он - как хочешь!
      - Штатский? - спросил Капитан, сдвигая папаху на лоб.
      - Ну да.
      - Охотник? - спокойно спросил Яков.
      - Приказчик, грибами торгует.
      - Я спрашиваю: в отряде - охотник?
      - Мы все - охотники, - понял солдат и, снова вздохнув, прибавил: - По вызову - кто желает.
      Трое одновременно придвинулись ближе к солдату.
      "Убьют", - решил Самгин и, в два приема перешагнув через пять ступенек крыльца, вошел в кухню.
      Там у стола сидел парень в клетчатом пиджаке и полосатых брюках; тугие щеки его обросли густой желтой шерстью, из больших светлосерых глаз текли слезы, смачивая шерсть, одной рукой он держался за стол, другой - за сиденье стула; левая нога его, голая и забинтованная полотенцем выше колена, лежала на деревянном стуле.
      - Вот, барин, ногу испортили мне, - плачевно сказал он Самгину.
      - Плачет и плачет! - удивленно, весело воскликнул Николай, строгая ножом длинную палку. - Баба даже не способна столько плакать!
      - Я вас прошу, барин, заступитесь! - рыдающим голосом взывал парень. - Вы, адвокат...
      - Он копчену рыбу носил нам, - вмешался Николай и торопливо начал говорить еще что-то, но Самгин не слушал его.
      "Знает меня! Когда все кончится, а он уцелеет..."
      Не требуя больше слов, догадка вызвала очень тягостное чувство.
      Из комнаты Анфимьевны вышли студент Панфилов с бинтом в руках и горничная Настя с тазом воды; студент встал на колени, развязывая ногу парня, а тот, крепко зажмурив глаза, начал выть.
      - У-у-х! Господин адвокат, будьте свидетелем...
      Я в суд подам...
      - Вот болван! - вскричал студент и засмеялся. - И чего орет? Кость не тронута. Перестань, дубина! Через неделю плясать будешь...
      Но парень неутомимо выл, визжал, кухня наполнилась окриками студента, сердитыми возгласами Насти, непрерывной болтовней дворника. Самгин стоял, крепко прислонясь к стене, и смотрел на винтовку; она лежала на плите, а штык высунулся за плиту и потел в пару самовара под ним, - с конца штыка падали светлые капли.
      - Дайте палку, - сказал студент Николаю, а парню скомандовал: - Вставай! Ну, держись за меня, бери палку! Стоишь? Ну, вот! А - орал! орал!
      Парень стоял, искривив рот, и бормотал:
      - Ах ты, господи...
      Открылась дверь со двора, один за другим вошли Яков, солдат, водопроводчик; солдат осмотрел кухню и
      сказал:
      - Винтовку отдайте мне, - вот она! Яков подошел к парню и, указав на солдата, спросил очень мягко:
      - Он командовал отрядом вашим?
      - Он, - сказал парень, щупая ногу.
      - Один?
      - Старшой был, тот - убежал.
      - Вы, господа, никак не судьи мне, - серьезно сказал солдат. - Вы со мной ничего не можете исделать, как я сполнял приказ...
      - Нуте-с, товарищ, - обратился Яков к водопроводчику.
      Самгин ушел в столовую.
      "Я должен сказать Якову, что этот идиот знает меня, потому что..."
      Но основания для сообщения Якову он не находил.
      "Как все это... глупо! - решил он, присаживаясь у окна. - Безнадежно, неисправимо глупо".
      Лаврушка внес самовар, с разбегу грохнул его на стол и, растянув рот до ушей, уставился на Самгина, чего-то ожидая. Самгин исподлобья, через очки, наблюдал за ним. Не дождавшись ничего, Лаврушка тихо сказал:
      - Обязательно застрелят солдата, ей-богу!
      - Одного? - вполне равнодушно спросил Самгин.
      - Я бы - обоих! Какого чорта? Их - много, а нас горсточка...
      - Да, - неопределенно откликнулся Самгин. Лаврушка побежал к двери, но обернулся и с восторгом сообщил:
      - Одна пуля отщепила доску, а доска ка-ак бабахнет Якова-товарища по ноге, он так и завертелся! А я башкой хватил по сундуку, когда Васю убило. Это я со страха. Косарев-то как стонал, когда ранило его, студент...
      Он исчез. Самгин, заваривая чай и глядя, как льется из крана струя кипятка, чувствовал, что под кожей его струится холод.
      "Мальчик - прав, борьба должна быть беспощадной..."
      Из кухни доносился странно внятный голос Якова.
      Самгин нерешительно встал, вышел в полутемную комнату пред кухней, достал из кармана пальто револьвер и выглянул в кухню, - там Яков говорил Насте:
      - Так что мучается рабочий народ тоже и по своей глупости...
      - Не хотите ли чаю? - предложил Самгин.
      - Спасибо, некогда.
      Тогда Самгин показал ему револьвер.
      - А не научите меня, как надо чистить?
      Яков взял браунинг, сунул его в карман пальто.
      - Тут у нас есть мастер по этой части, он сделает. Самгин хотел притворить дверь, но Яков, подставив ногу, спросил его:
      - Сказали мне - раненый знает вашу личность.
      - Да, представьте...
      Завязывая концы башлыка на груди, Яков сказал вдумчиво:
      - Могут быть неприятности для вас...
      - Возможно. Если, конечно, восстание будет неудачно, - сказал Самгин и подумал, что, кажется, он придал этим словам смысл и тон вопроса. Яков взглянул на него, усмехнулся и, двигаясь к двери на двор, четко выговорил:
      - Не в этот раз, так - в другой... Возвратясь в столовую, Клим уныло подошел к окну, В красноватом небе летала стая галок. На улице - пусто. Пробежал студент с винтовкой в руке. Кошка вылезла из подворотни. Белая с черным. Самгин сел к столу, налил стакан чаю. Где-то внутри себя, очень глубоко, он ощущал как бы опухоль: не болезненная, но тяжелая, она росла. Вскрывать ее словами - не хотелось.
      "Солдат этот, конечно, - глуп, но - верный слуга. Как повар. Анфимьевна. Таня Куликова. И - Любаша тоже. В сущности, общество держится именно такими. Бескорыстно отдают всю жизнь, все силы. Никакая организация невозможна без таких людей. Николай - другого типа... И тот, раненый, торговец копченой рыбой..."
      Именно об этом человеке не хотелось думать, потому что думать о нем - унизительно. Опухоль заболела, вызывая ощущение, похожее на позыв к тошноте. Клим Самгин, облокотясь на стол, сжал виски руками.
      "Как бессмысленна жизнь..."
      Вошла Анфимьевна и, не выпуская из руки ручки двери, опустилась на стул.
      - Егор пропал, - сказала она придушенно, не своим голосом и, приподняв синеватые веки, уставила на Клима тусклые, стеклянные зрачки в сетке кровавых жилок. - Пропал, - повторила она.
      "Страшные глаза!" - отметил Самгин и тихонько спросил: - Как же решили с этими... солдатами?
      Анфимьевна тяжело поднялась, подошла к буфету и там, гремя посудой, тоже спросила:
      - А как быть? - И, подходя к столу с чашкой в руке, она пробормотала: - Ночью отведут куда подальше да и застрелят.
      Самгин выпрямился на стуле, ожидая, что еще скажет она, а старуха, тяжело дыша, посапывая носом, долго наливала чай в чашку, - руки ее дрожали, пальцы не сразу могли схватить кусок сахара.
      - Всякому - себя жалко, - сказала она, садясь к столу. - Тем живем.
      Самгин устал ждать и решительно, даже строго, спросил:
      - И того и другого?
      Раскалывая сахар на мелкие кусочки, Анфимьевна не торопясь, ворчливо и равнодушно начала рассказывать:
      - Я говорю Якову-то: товарищ, отпустил бы солдата, он - разве злой? Дурак он, а - что убивать-то, дураков-то? Михаиле - другое дело, он тут кругом всех знает - и Винокурова, и Лизаветы Константиновны племянника, и Затёсовых, - всех! Он ведь покойника Митрия Петровича сын, - помните, чай, лысоватый, во флигере у Распоповых жил, Борисов - фамилия? Пьяный человек был, а умница, добряк.
      Говоря, она прихлебывала чай, а - выпив, постучала ногтем по чашке.
      - Ну вот - трещина, а севриз новый! Ох, Настасья, медвежьи лапы...
      Самгин слушал ее тяжелые слова, и в нем росло, вскипало, грея его, чувство уважения, благодарности к этому человеку; наслаждаясь этим чувством, он даже не находил слов выразить его.
      - К тому же Михайло-то и раненый, говорю. Хороший человек товарищ этот, Яков. Строгий. Все понимает. Все. Егора все ругают, а он с Егором говорит просто... Куда же это Егор ушел? Ума не приложу...
      - Вы так часто ссорились с ним, - ласково напомнил Самгин.
      Все еще рассматривая чашку, постукивая по ней синим ногтем, Анфимьевна сказала:
      - Муж.
      - Как? - спросил Самгин, уверенный, что она оговорилась, но старуха, вздохнув, повторила то же слово:
      - Муж. Судьба моя.
      Зрачки ее как будто вспыхнули, посветлели на секунду и тут же замутились серой слезой, растаяли. Ослепшими глазами глядя на стол, щупая его дрожащей рукой, она поставила чашку мимо блюдца.
      - Одиннадцать лет жила с ним. Венчаны. Тридцать семь не живу. Встретимся где-нибудь - чужой. Перед последней встречей девять лет не видала. Думала - умер. А он на Сухаревке, жуликов пирогами кормит. Эдакий-то... мастер, э-эх!
      Вытирая глаза концом передника, она всхлипнула и простонала, как молодая.
      Самгин встал и, волнуясь, совершенно искренно заговорил:
      - Вы, Анфимьевна, - замечательная женщина! Вы, в сущности, великий человек! Жизнь держится кроткой и неистощимой силою таких людей, как вы! Да, это - так...
      Ему захотелось назвать ее по имени и отчеству, но имени ее он не знал. А старуха, пользуясь паузой, сказала:
      - Ну, что уж... Вот, Варюша-то... Я ее как дочь люблю, монахини на бога не работают, как я на нее, а она меня за худые простыни воровкой сочла. Кричит, ногами топала, там - у черной сотни, у быка этого. Каково мне? Простыни-то для раненых. Прислуга бастовала, а я - работала, милый! Думаешь - не стыдно было мне? Опять же и ты, - ты вот здесь, тут - смерти ходят, а она ушла, да-а!
      Самгину уже не хотелось говорить, и смотреть на старуху неловко было.
      - Ну - ладно, - она встала. - Чем я тебя кормить буду? В доме - ничего нету, взять негде. Ребята тоже голодные. Целые сутки на холоде. Деньги свои я все прокормила. И Настенка. Ты бы дал денег...
      - Конечно! - заторопился Самгин. - Разумеется. Вот...
      - Ну, яишницу сделаю. У акушерки куры еще несутся...
      Он вздохнул свободнее, когда Анфимьевна ушла. Шагая по комнате, он думал, что живет, точно на качелях: вверх, вниз.
      "Удивительно верно это у Сологуба..."
      Хотелось придумать свои, никем не сказанные слова, но таких слов не находилось, подвертывались на язык всё старые, давно знакомые.
      "Действительно - таинственный народ. Народ, решающий прежде всего проблему морали. Марксисты глубоко ошибаются... Как просто она решила с этим, Михаилом..."
      Он снова почувствовал прилив благодарности к старой рабыне. Но теперь к благодарности примешивалось смущение, очень похожее на стыд. Было почему-то неловко оставаться наедине с самим собою. Самгин оделся и вышел на двор.
      Николай отворял и затворял калитку ворот, - она пронзительно скрипела; он приподнял ее ломом и стал вбивать обухом топора гвоздь в петлю, - изо рта у него торчали еще два гвоздя. Работал он, как всегда, и о том, что он убил солдата, не хотелось вспоминать, даже как будто не верилось, что это - было. На улице тоже все обыденно, ново только красноватое пятно под воротами напротив, - фельдшер Винокуров все-таки не совсем соскоблил его. Солнце тоже мутнокрасное; летают редкие снежинки, и они красноваты в его лучах, как это нередко бывает зимою в ярких закатах солнца.
      На крыльце соседнего дома сидел Лаврушка рядом с чумазым парнем; парень подпоясан зеленым кушаком, на боку у него - маузер в деревянном футляре. Он вкусно курит папиросу, а Лаврушка говорит ему:
      - Я люблю бояться; занятно, когда от страха шкурка на спине холодает.
      Парень сплюнул, поймал ладонью крупную снежинку, точно муху, открыл ладонь, - в ней ничего не оказалось. Он усмехнулся и заговорил:
      - Меня к страху приучил хозяин, я у трубочиста жил, как я - сирота. Бывало, заорет: "Лезь, сволочь, сукиного сына!" В каменную стену полезешь, не то что куда-нибудь. Он и печник был. Ему смешно было, что я боюсь.
      - Сердитый?
      - Трезвый, так - веселый. Все спрашивал: "Как дела - башка цела?" Только он редко трезвый был.
      У паренька - маленькие, но очень яркие глаза, налитые до глубины синим огнем.
      Прошли две женщины, - одна из них, перешагнув через пятно крови, обернулась и сказала другой:
      - Смотри, - точно конь нарисован! Та, не взглянув, закуталась шалью, а когда они остановились у крыльца фельдшера, сказала, оглядываясь:
      - По нашей улице из пушки стрелять неудобно, - кривая, в дома пушка будет попадать.
      Перед баррикадой гулял, тихонько насвистывая, Калитин, в ногу с ним шагал сухонький, остроглазый, с бородкой, очень похожей на кисть для бритья, - он говорил:
      - Стреляют они - так себе. Вообще - отряды эти охотничьи - балаган! А вот казачишки - эти бьют кого попало. Когда мы на Пресне у фабрики Шмита выступали...
      Калитин остановился, вынул из-за пазухи черные часы и крикнул:
      - Лаврентий - иди! Пора! Иди, Мокеев. Самгину хотелось поговорить с Калитиным и вообще ближе познакомиться с этими людьми, узнать - в какой мере они понимают то, что делают. Он чувствовал, что студенты почему-то относятся к нему недоброжелательно, даже, кажется, иронически, а все остальные люди той части отряда, которая пользовалась кухней и заботами Анфимьевны, как будто не замечают его. Теперь Клим понял, что, если б его не смущало отношение студентов, он давно бы стоял ближе к рабочим.
      Лаврушка и человек с бородкой ушли. Темнело. По ту сторону баррикады возились люди; знакомый угрюмый голос водопроводчика проговорил:
      - Тут - недалеко.
      - Отец возьмет его?
      - Брат.
      - Жалко Васю.
      Калитин, шагая вдоль баррикады, закуривал на ходу. Самгин пошел рядом с ним, спросив;
      - Очень страдал товарищ?
      - Не охнул, - сказал Калитин, выдув длинную струю дыма. - В глаз попала пуля.
      - Он где работал?
      - Булочник.
      - Еще кого-нибудь ранили?
      - Троих. Не сильно.
      Краткие ответы Калитина не очень поддерживали желание беседовать с ним, но все-таки Самгин, помолчав, спросил:
      - Чего же вы надеетесь добиться? Калитин остановился и сказал:
      - Ясно - очевидно: свободы рабочему классу!
      А вслед за этим сам спросил, как будто с сожалением:
      - Вы что же - меньшевичек? За союз с кадетами? По Плеханову: до Твери - вместе?
      Не по словам, а по тону Самгин понял, что этот человек знает, чего он хочет. Самгин решил возразить, поспорить и начал:
      - Неужели вы думаете...
      Но Калитин, остановись, прислушиваясь, проворчал:
      - Подождите-ко...
      Было слышно, что вдали по улице быстро идут люди и тащат что-то тяжелое. Предчувствуя новую драму, Самгин пошел к воротам дома Варвары; мимо него мелькнул Лаврушка, радостно и громко шепнув:
      - Пымали!
      Самгин остановился во впадине калитки, слушая задыхающийся голос:
      - Пымали, товарищ Калитин! Как бился-а! Здоровенный! Ему даже варежку в рот сунули...
      - Ведите в сарай, - крикнул Калитин. Клим быстро вошел во двор, встал в угол; двое людей втащили в калитку третьего; он упирался ногами, вспахивая снег, припадал на колени, мычал. Его били, кто-то сквозь зубы шипел:
      - Иди-и...
      Самгин хотел войти в кухню, но в сарае заговорил, сквозь всхлипывающий смешок, Иван Петрович Митрофанов:
      - Ф-фу... Господи Исусе! Ну, напугали, напугали... И, всхлипнув так, точно губы ожег кипятком, он еще быстрее забормотал:
      - Пож-жалуйста, пож-жалуйста! Я не сопротивляюсь... Ну, - документы... Я - человек тоже рабочий. Часы. Вот деньги. И - всё, поверьте слову...
      По двору в сарай прошли Калитин и водопроводчик, там зажгли огонь. Самгин тихо пошел туда, говоря себе, что этого не надо делать. Он встал за неоткрытой половинкой двери сарая; сквозь щель на пальто его легла полоса света и разделила надвое; стирая рукой эту желтую ленту, он смотрел в щель и слушал.
      - Ведь это вы несерьезно, - говорил Митрофанов, все громче и торопливее. - Нельзя же, господа... товарищи... Мы живем в государстве...
      - Молчи, - глухо сказали ему.
      - Да - нет! Как же можно? Что вы... что... Ну... боже мой... - И вдруг, не своим голосом, он страшно крикнул:
      - Караул... Позвольте - что вы? Постойте!
      Необычайно кратко и глухо хлопнул выстрел, и тотчас погас огонь.
      Самгин почувствовал, что это на него упала мягкая тяжесть, приплюснув его к земле так, что подогнулись колени.
      Через несколько секунд тишины снова вспыхнул огонь, и раздался голос Калитина:
      - Это ты - напрасно! Это, товарищ, не дело.
      - А - чего? Вот он - документ!..
      - Надо было Якова подождать...
      Кто-то заговорил так же торопливо, как Митрофанов.
      - Лаврушку он спрашивал, кого как зовут, ну? Меня - спрашивал? Про адвоката? Чем он руководит? И как вообще...
      - Вынесите его в сад, - сказал Калитин. - Дай-ка мне книжку и всё...
      Самгин встал перед дверью и сказал:
      - Он был уголовный сыщик... Но Мокеев, наскочив на него, закричал густо и свирепо:
      - Охранник! Аккуратно, как в аптеке! Не беспокойтесь...
      Он говорил еще что-то, но Самгин не слушал его, глядя, как водопроводчик, подхватив Митрофанова под мышки, везет его по полу к пролому в стене. Митрофанов двигался, наклонив голову на грудь, спрятав лицо; пальто, пиджак на нем были расстегнуты, рубаха выбилась из-под брюк, ноги волочились по полу, развернув носки.
      Калитин, сидя на корточках перед фонарем, рассматривал какие-то бумажки и ворчал:
      - Делов сегодня у нас... Карточка охранного, видать...
      - Вот и револьвер его, - вертел Мокеев перед лицом Самгина черный кусок металла. - Он меня едва не пристрелил, а теперь - я его из этого...
      Самгин стоял, закрыв глаза.
      - Ну, довольно канители! - строго сказал Калитин. - Идем, Мокеев, к Якову. Все-таки это, брат... не дело, если каждый будет...
Читать произведение •Жизнь Клима Самгина (Часть третья)• от Горький Максим, в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Горький Максим - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 4 из 22 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>
Просмотров: 7887 | Печать