Notice: Undefined offset: 1 in /home/bruslru/public_html/mod/article/index.php on line 418
Читать «Жизнь Клима Самгина (Часть первая)» (Горький Максим) - 🕮 Брусл.ру

Горький Максим - Жизнь Клима Самгина (Часть первая)

      - Наверное, она к Туробоевым в сад убежала, - предположил Дронов.
      Да, она была там, сидела на спинке чугунной садовой скамьи, под навесом кустов. Измятая темнотой тонкая фигурка девочки бесформенно сжалась, и было в ней нечто отдаленно напоминавшее большую белую птицу.
      - Лида! - вскрикнул Клим.
      - Что ты орешь, как полицейский, - сказал Дронов вполголоса и, грубо оттолкнув Клима плечом, предложил Лиде:
      - Что ж тут сидеть, идемте домой.
      Клима возмутила грубость Дронова, удивил его ласковый голос и обращение к Лидии на вы, точно ко взрослой.
      - Его побили, да? - спросила девочка, не шевелясь, не принимая протянутой руки Дронова. Слова ее звучали разбито, так говорят девочки после того, как наплачутся.
      - Я упала, как слепая, когда лезла через забор, - сказала она, всхлипнув. - Как дура. Я не могу идти...
      Клим и Дронов сняли ее, поставили на землю, но она, охнув, повалилась, точно кукла, мальчики едва успели поддержать ее. Когда они повели ее домой, Лидия рассказала, что упала она не перелезая через забор, а пытаясь влезть по водосточной трубе в окно комнаты Игоря.
      - Я хотела знать, что он делает...
      - Спит, - сказал Дронов.
      Лидия подняла руку ко рту и, высасывая кровь из-под сломанных ногтей, замолчала.
      На дворе Варавка в халате и татарской тюбетейке зарычал на дочь:
      - Ты что же это делаешь?
      Но вдруг испуганно схватил ее на руки, поднял:
      - Что с тобой?
      Тогда девочка голосом, звук которого Клим долго не мог забыть, сказала:
      - Ах, папа, ты ничего не понимаешь! Ты не можешь... ты не любил маму!
      - Шш! С ума сошла, - зашипел Варавка и убежал с нею в дом, потеряв сафьяновую туфлю.
      - Разыгралась коза, - тихонько сказал Дронов, усмехаясь. - Ну, что же, пойду спать...
      Но не ушел, а, присев на ступень кухонного крыльца, почесывая плечо, пробормотал:
      - Придумала игру...
      Клим шагал по двору, углубленно размышляя: неужели все это только игра и выдумка? Из открытого окна во втором этаже долетали ворчливые голоса Варавки, матери; с лестницы быстро скатилась Таня Куликова.
      - Не запирайте ворот, я за доктором, - сказала она, выбегая на улицу.
      Дронов бормотал сердито и насмешливо:
      - Меня Ржига заставил Илиаду и Одиссею прочитать. Вот - чепуха! Ахиллесы, Патроклы - болваны. Скука! Одиссея лучше, там Одиссей без драки всех надул. Жулик, хоть для сего дня.
      - Клим - спать! - строго крикнула Вера Петровна из окна. - Дронов, разбуди дворника и тоже - спать.
      Через несколько дней этот роман стал известен в городе, гимназисты спрашивали Клима:
      - Какая она?
      Клим отвечал сдержанно, ему не хотелось рассказывать, но Дронов оживленно болтал:
      - Некрасивая, потому и влюбилась, красивая - не влюбится, шалишь!
      Клим слушал его болтовню с досадой, но ожидая, что Дронов, может быть, скажет что-то, что разрешит недоумение, очень смущавшее Клима.
      - Я говорю ей: ты еще девчонка, - рассказывал Дронов мальчикам. - И ему тоже говорю... Ну, ему, конечно, интересно; всякому интересно, когда в него влюбляются.
      Досадно было слышать, как Дронов лжет, но, видя, что эта ложь делает Лидию героиней гимназистов, Самгин не мешал Ивану. Мальчики слушали серьезно, и глаза некоторых смотрели с той странной печалью, которая была уже знакома Климу по фарфоровым глазам Томилина.
      Лидия вывихнула ногу и одиннадцать дней лежала в постели. Левая рука ее тоже была забинтована. Перед отъездом Игоря толстая, задыхающаяся Туробоева, страшно выкатив глаза, привела его проститься с Лидией, влюбленные, обнявшись, плакали, заплакала и мать Игоря.
      - Это смешно, а - хорошо, - говорила она, осторожно вытирая платком выпученные глаза. - Хорошо, потому что не современно.
      Варавка угрюмо промычал какое-то тяжелое и незнакомое слово.
      Детей успокоили, сказав им: да, они жених и невеста, это решено; они обвенчаются, когда вырастут, а до той поры им разрешают писать письма друг другу. Клим скоро убедился, что их обманули. Лидия писала Игорю каждый день и, отдавая письма матери Игоря, нетерпеливо ждала ответов. Но Клим подметил, что письма Лидии попадают в руки Варавки, он читает их его матери и они оба смеются. Лидия стала бесноваться, тогда ей сказали, что Игорь отдан в такое строгое училище, где начальство не позволяет мальчикам переписываться даже с их родственниками.
      - Это - как монастырь, - лгал он, а Климу хотелось крикнуть Лидии:
      "Твои письма в кармане у него".
      Но Клим видел, что Лида, слушая рассказы отца поджав губы, не верит им. Она треплет платок или конец своего гимназического передника, смотрит в пол или в сторону, как бы стыдясь взглянуть в широкое, туго налитое кровью бородатое лицо. Клим все-таки сказал;
      - Ты знаешь, что они тебя обманывают?
      - Молчи! - крикнула Лидия, топнув ногою. - Это не твое дело, не тебя обманывают. И папа не обманывает, а потому что боится...
      Покраснев, сердитая, она убежала.
      В гимназии она считалась одной из первых озорниц, а училась небрежно. Как брат ее, она вносила в игры много оживления и, как это знал Клим по жалобам на нее, много чего-то капризного, испытующего и даже злого. Стала еще более богомольна, усердно посещала церковные службы, а в минуты задумчивости ее черные глаза смотрели на все таким пронзающим взглядом, что Клим робел пред нею.
      К нему она относилась почти так же пренебрежительно и насмешливо, как ко всем другим мальчикам, и уже не она Климу, а он ей предлагал:
      - Хочешь - пойдем, поговорим?
      Она редко и не очень охотно соглашалась на это и уже не рассказывала Климу о боге, кошках, о подругах, а задумчиво слушала его рассказы о гимназии, суждения об учителях и мальчиках, о прочитанных им книгах. Когда Клим объявил ей новость, что он не верит в бога, она сказала небрежно:
      - Это - глупость. У нас в классе тоже есть девочка, которая говорит, что не верит, но это потому, что она горбатая.
      За три года Игорь Туробоев ни разу не приезжал на каникулы. Лидия молчала о нем. А когда Клим попробовал заговорить с нею о неверном возлюбленном, она холодно заметила:
      - О любви можно говорить только с одним человеком...
      К пятнадцати годам Лидия вытянулась, оставаясь все такой же тоненькой и легкой, пружинно подскакивающей на ходу. Она стала угловатой, на плечах и бедрах ее высунулись кости, и хотя уже резко обозначились груди, но они были острые, как локти, и неприятно кололи глаза Клима; заострился нос, потемнели густые и строгие брови, а вспухшие губы стали волнующе яркими. Лицо ее было хорошо знакомо Климу, тем более тревожно удивлялся он, когда видел, что сквозь заученные им черты этого лица таинственно проступает другое, чужое ему. Порою оно было так ясно видимо, что Клим готов был спросить девушку:
      "Это вы?"
      Иногда он спрашивал:
      - Что с тобою?
      - Ничего, - отвечала она с легким удивлением. - А что?
      - У вас изменилось лицо.
      - Да? Как же?
      На этот вопрос он не умел ответить. Иногда он говорил ей вы, не замечая этого, она тоже не замечала.
      Его особенно смущал взгляд глаз ее скрытого лица, именно он превращал ее в чужую. Взгляд этот, острый и зоркий, чего-то ожидал, искал, даже требовал и вдруг, становясь пренебрежительным, холодно отталкивал. Было странно, что она разогнала всех своих кошек и что вообще в ее отношении к животным явилась какая-то болезненная брезгливость. Слыша ржанье лошади, она вздрагивала и морщилась, туго кутая грудь шалью; собаки вызывали у нее отвращение; даже петухи, голуби были явно неприятны ей.
      И мысли у нее стали так же резко очерчены, угловаты, как ее тело.
      - Учиться - скучно, - говорила она. - И зачем значь то, чего я сама не могу сделать или чего никогда не увижу?
      Однажды она сказала Климу:
      - Ты много знаешь. Должно быть, это очень неудобно.
      Таня Куликова, домоправительница Варавки, благожелательно и покорно улыбаясь всему на свете, говорила о Лидии, как мать Клима о своих пышных волосах:
      - Мучение мое.
      Но говорила без досады, а ласково и любовно. На висках у нее появились седые волосы, на измятом лице - улыбка человека, который понимает, что он родился неудачно, не вовремя, никому не интересен и очень виноват во всем этом.
      Во флигеле поселился веселый писатель Нестор Николаевич Катин с женою, сестрой и лопоухой собакой, которую он назвал Мечта. Настоящая фамилия писателя была Пимов, но он избрал псевдоним, шутливо объясняя это так:
      - Ведь у нас не произносят: Нестор, а - Нестер, и мне пришлось бы подписывать рассказы Нестерпимов. Убийственно. К тому же теперь в моде производить псевдонимы по именам жен: Верин, Валин, Сашин, Машин...
      Был он мохнатенький, носил курчавую бородку, шея его была расшита колечками темных волос, и даже на кистях рук, на сгибах пальцев росли кустики темной шерсти. Живой, очень подвижной, даже несколько суетливый человек и неустанный говорун, он напоминал Климу отца. На его волосатом лице маленькие глазки блестели оживленно, а Клим все-таки почему-то подозревал, что человек этот хочет казаться веселее, чем он есть. Говоря, он склонял голову свою к левому плечу, как бы прислушиваясь к словам своим, и раковина уха его тихонько вздрагивала.
      Он употреблял церковнославянские слова: аще, ибо, паче, дондеже, поелику, паки и паки; этим он явно, но не очень успешно старался рассмешить людей. Он восторженно рассказывал о красоте лесов и полей, о патриархальности деревенской жизни, о выносливости баб и уме мужиков, о душе народа, простой и мудрой, и о том, как эту душу отравляет город. Ему часто приходилось объяснять слушателям незнакомые им слова: паморха, мурцовка, мороки, сугрев, и он не без гордости заявлял:
      - Я народную речь знаю лучше Глеба Успенского, он путает деревенское с мещанским, а меня на этом не поймаешь, нет!
      Нестор Катин носил косоворотку, подпоясанную узеньким ремнем, брюки заправлял за сапоги, волосы стриг в кружок "а 1а мужик"; он был похож на мастерового, который хорошо зарабатывает и любит жить весело. Почти каждый вечер к нему приходили серьезные, задумчивые люди. Климу казалось, что все они очень горды и чем-то обижены. Пили чай, водку, закусывая огурцами, колбасой и маринованными грибами, писатель как-то странно скручивался, развертывался, бегал по комнате и говорил:
      - Да, да, Степа, литература откололась от жизни, изменяет народу; теперь пишут красивенькие пустячки для забавы сытых; чутье на правду потеряно...
      Степа, человек широкоплечий, серобородый, голубоглазый, всегда сидел в стороне от людей, меланхолически размешивал ложкой чай в стакане и, согласно помавая головой, молчал час, два. А затем вдруг, размеренно, тусклым голосом он говорил о запросах народной души, обязанностях интеллигенции и особенно много об измене детей священным заветам отцов. Клим заметил, что знаток обязанностей интеллигенции никогда не ест хлебного мякиша, а только корки, не любит табачного дыма, а водку пьет, не скрывая отвращения к ней и как бы только по обязанности.
      - Ты прав, Нестор, забывают, что народ есть субстанция, то есть первопричина, а теперь выдвигают учение о классах, немецкое учение, гм...
      Макаров находил, что в этом человеке есть что-то напоминающее кормилицу, он так часто говорил это, что и Климу стало казаться - да, Степа, несмотря на его бороду, имеет какое-то сходство с грудастой бабой, обязанной молоком своим кормить чужих детей,
      По воскресеньям у Катина собиралась молодежь, и тогда серьезные разговоры о народе заменялись пением, танцами. Рябой семинарист Сабуров, медленно разводя руками в прокуренном воздухе, как будто стоя плыл и приятным баритоном убедительно советовал:
      - "Выдь на Во-о-лгу..."
      - "Чей стон", - не очень стройно подхватывал хор. Взрослые пели торжественно, покаянно, резкий тенорок писателя звучал едко, в медленной песне было нечто церковное, панихидное. Почти всегда после пения шумно танцевали кадриль, и больше всех шумел писатель, одновременно изображая и оркестр и дирижера. Притопывая коротенькими, толстыми ногами, он искусно играл на небольшой, дешевой гармонии и ухарски командовал:
      - Кавалеры наскрозь дам. Бросай свою, хватай чужую!
      Это всех смешило, а писатель, распаляясь еще более, пел под гармонику и в ритм кадрили:
      
      Прибежали в избу дети,
      Второпях зовут отца:
      "Тятя, тятя, наши сети
      Притащили мертвеца!"
      
      Варавка сердито назвал это веселье:
      - Рыбьи пляски.
      Климу казалось, что писатель веселится с великим напряжением и даже отчаянно; он подпрыгивал, содрогался и потел. Изображая удалого человека, выкрикивая не свои слова, он честно старался рассмешить танцующих и, когда достигал этого, облегченно ухал:
      - Ух!
      Затем снова начинал смешить нелепыми словами, комическими прыжками и подмигивал жене своей, которая самозабвенно, с полусонной улыбкой на кукольном лице, выполняла фигуры кадрили.
      - Эх ты, мягкая! - кричал ей муж.
      Жена, кругленькая, розовая и беременная, была неистощимо ласкова со всеми. Маленьким, но милым голосом она, вместе с сестрой своей, пела украинские песни. Сестра, молчаливая, с длинным носом, жила прикрыв глаза, как будто боясь увидеть нечто пугающее, она молча, аккуратно разливала чай, угощала закусками, и лишь изредка Клим слышал густой голос ее:
      - Это - да! - Или: - В это трудно поверить. Она редко произносила что-нибудь иное, кроме этих двух фраз.
      Клим чувствовал себя не плохо у забавных и новых для него людей, в комнате, оклеенной веселенькими, светлыми обоями. Все вокруг было неряшливо, как у Варавки, но простодушно. Изредка являлся Томилин, он проходил по двору медленно, торжественным шагом, не глядя в окна Самгиных; войдя к писателю, молча жал руки людей и садился в угол у печки, наклонив голову, прислушиваясь к спорам, песням. Торопливо вбегала Таня Куликова, ее незначительное, с трудом запоминаемое лицо при виде Томилина темнело, как темнеют от старости, фаянсовые тарелки.
      - Как живете? - спрашивала она.
      - Ничего, - отвечал Томилин тихо и будто с досадой.
      Раза два-три приходил сам Варавка, посмотрел, послушал, а дома сказал Климу и дочери, отмахнувшись рукой:
      - Обычная русская квасоварня. Балаган, в котором показывают фокусы, вышедшие из моды.
      Клим подумал, что это сказано метко, и с той поры ему показалось, что во флигель выметено из дома все то, о чем шумели в доме лет десять тому назад. Но все-таки он понимал, что бывать у писателя ему полезно, хотя иногда и скучно. Было несколько похоже на гимназию, с той однако разницей, что учителя не раздражались, не кричали на учеников, но преподавали истину с несомненной и горячей верой в ее силу. Вера эта звучала почти в каждом слове, и, хотя Клим не увлекался ею, все же он выносил из флигеля не только кое-какие мысли и меткие словечки, но и еще нечто, не совсем ясное, но в чем он нуждался; он оценивал это как знание людей.
      Макаров сосредоточенно пил водку, закусывал хрустящими солеными огурцами и порою шептал в ухо Клима нечто сердитое:
      - Заветы отцов! Мой отец завещал мне: учись хорошенько, негодяй, а то выгоню, босяком будешь. Ну вот, я - учусь. Только не думаю, что здесь чему-то научишься.
      За молодежью ухаживали, но это ее стесняло; Макаров, Люба Сомова, даже Клим сидели молча, подавленно, а Люба однажды заметила, вздохнув:
      - Они так говорят, как будто сильный дождь, я иду под зонтиком и не слышу, о чем думаю.
      Только Иван Дронов требовательно и как-то излишне визгливо ставил вопросы об интеллигенции, о значении личности в процессе истории. Знатоком этих вопросов был человек, похожий на кормилицу; из всех друзей писателя он казался Климу наиболее глубоко обиженным.
      Прежде чем ответить на вопрос, человек этот осматривал всех в комнате светлыми глазами, осторожно крякал, затем, наклонясь вперед, вытягивал шею, показывая за левым ухом своим лысую, костяную шишку размером в небольшую картофелину.
      - Это вопрос глубочайшего, общечеловеческого значения, - начинал он высоким, но несколько усталым и тусклым голосом; писатель Катин, предупреждающе подняв руку и брови, тоже осматривал присутствующих взглядом, который красноречиво командовал:
      "Смирно! Внимание!"
      - Но нигде в мире вопрос этот не ставится с такою остротой, как у нас, в России, потому что у нас есть категория людей, которых не мог создать даже высококультурный Запад, - я говорю именно о русской интеллигенции, о людях, чья участь - тюрьма, ссылка, каторга, пытки, виселица, - не спеша говорил этот человек, и в тоне его речи Клим всегда чувствовал нечто странное, как будто оратор не пытался убедить, а безнадежно уговаривал. Слова каторга, пытки, виселицы он употреблял так часто и просто, точно это были обыкновенные, ходовые словечки; Клим привык слышать их, не чувствуя страшного содержания этих слов. Макаров, все более скептически поглядывая на всех, шептал:
      - Говорит так, как будто все это было за триста лет до нас. Скисло молоко у Кормилицы.
      Из угла пристально, белыми глазами на .Кормилицу смотрел Томилин и негромко, изредка спрашивал:
      - Вы обвиняете Маркса в том, что он вычеркнул личность из истории, но разве не то же самое сделал в "Войне и мире" Лев Толстой, которого считают анархистом?
      Томилина не любили и здесь. Ему отвечали скупо, небрежно. Клим находил, что рыжему учителю нравится это и что он нарочно раздражает всех. Однажды писатель Катин, разругав статью в каком-то журнале, бросил журнал на подоконник, но книга упала на пол; Томилин сказал:
      - А вот икону вы, неверующий, все-таки не швырнули бы так, а ведь в книге больше души, чем в иконе.
      - Души? - смущенно я сердито переспросил писатель и неловко, но сердитее прибавил: - При чем здесь душа? Это статья публицистическая, основанная на данных статистики. Душа!
      Писатель был страстным охотником и любил восхищаться природой. Жмурясь, улыбаясь, подчеркивая слова множеством мелких жестов, он рассказывал о целомудренных березках, о задумчивой тишине лесных оврагов, о скромных цветах полей и звонком пении птиц, рассказывал так, как будто он первый увидал и услышал все это. Двигая в воздухе ладонями, как рыба плавниками, он умилялся:
      - И всюду непобедимая жизнь, все стремится вверх, в небо, нарушая закон тяготения к земле. Томилин спросил, потирая руки:
      - Как же это вы, заявляя столь красноречиво о своей любви к живому, убиваете зайцев и птиц только ради удовольствия убивать? Как это совмещается?
      Писатель повернулся боком к нему и сказал ворчливо:
      - Тургенев и Некрасов тоже охотились. И Лев Толстой в молодости и вообще - многие. Вы толстовец, что ли?
      Томилин усмехнулся и вызвал сочувственную усмешку Клима; для него становился все более поучительным независимый человек, который тихо и упрямо, ни с кем не соглашаясь, умел говорить четкие слова, хорошо ложившиеся в память. Судорожно размахивая руками, краснея до плеч, писатель рассказывал русскую историю, изображая ее как тяжелую и бесконечную цепь смешных, подлых и глупых анекдотов. Над смешным и глупым он сам же первый и смеялся, а говоря о подлых жестокостях власти, прижимал ко груди своей кулак и вертел им против сердца. Всегда было неловко видеть, что после пламенной речи своей он выпивал рюмку водки, закусывая корочкой хлеба, густо намазанной горчицей.
      - Читайте "Историю города Глупова" - вот подлинная и честная история России, - внушал он.
      Макаров слушал речи писателя, не глядя на него, крепко сжав губы, а потом говорил товарищам:
      - Что он хвастается тем, что живет под надзором полиции? Точно это его пятерка за поведение.
      В другой раз, наблюдая, как извивается и корчится писатель, он сказал Лидии:
      - Видите, с каким трудом родится истина?
      Нахмурясь, Лидия отодвинулась от него.
      Она редко бывала во флигеле, после первого же визита она, просидев весь вечер рядом с ласковой и безгласной женой писателя, недоуменно заявила:
      - Почему они так кричат? Кажется, что вот сейчас начнут бить друг друга, а потом садятся к столу, пьют чай, водку, глотают грибы... Писательша все время гладила меня по спине, точно я - кошка.
      Лидия вздрогнула и, наморщив лоб, почти с отвращением добавила:
      - И потом этот ее живот... не выношу беременных!
      - Все вы - злые! - воскликнула Люба Сомова. - А мне эти люди нравятся; они - точно повара на кухне перед большим праздником - пасхой или рождеством.
      Клим взглянул на некрасивую девочку неодобрительно, он стал замечать, что Люба умнеет, и это было почему-то неприятно. Но ему очень нравилось наблюдать, что Дронов становится менее самонадеян и уныние выступает на его исхудавшем, озабоченном лице. К его взвизгивающим вопросам примешивалась теперь нота раздражения, и он слишком долго и громко хохотал, когда Макаров, объясняя ему что-то, пошутил:
      - Ну, что, Иван, чувствуешь ли, как науки юношей пытают?
      - А все-таки, братцы, что же такое интеллигенция? - допытывался он.
      Докторально, словами Томилина Клим ответил:
      - Интеллигенция - это лучшие люди страны, - люди, которым приходится отвечать за все плохое в ней... Макаров тотчас же подхватил:
      - Значит, это те праведники, ради которых бог соглашался пощадить Содом, Гоморру или что-то другое, беспутное? Роль - не для меня... Нет.
      "Хорошо сказал", - подумал Клим и, чтоб оставить последнее слово за собой, вспомнил слова Варавки:
      - Есть и другой взгляд: интеллигент - высококвалифицированный рабочий - и только. Но и тут Макаров догадался:
      - Похоже на стиль Варавки.
      Чувство скрытой неприязни к Макарову возрастало у Клима. Макаров, посвистывая громко и дерзко, смотрел на все глазами человека, который только что явился из большого города в маленький, где ему не нравится. Он часто и легко говорил фразы и слова, не менее интересные, чем Варавка и Томилин. Клим усердно старался развить в себе способность создания своих слов, но почти всегда чувствовал, что его слова звучат отдаленным эхом чужих. Повторялось то же, что было с книгами: рассказы Клима о прочитанном были подробны, точны, но яркое исчезало. А Макаров даже и чужое умел сказать во-время и ловко.
      Однажды он шел с Макаровым и Лидией на концерт пианиста, - из дверей дворца губернатора два щеголя торжественно вывели под руки безобразно толстую старуху губернаторшу и не очень умело, с трудом, стали поднимать ее в коляску.
      Вздохнув, Макаров сказал Лидии:
      - Пушкин - прав: "Сладостное внимание женщин - почти единственная цель наших усилий".
      Лидия осторожно или неохотно усмехнулась, а Клим еще раз почувствовал укол зависти.
      Его раздражали непонятные отношения Лидии и Макарова, тут было что-то подозрительное: Макаров, избалованный вниманием гимназисток, присматривался к Лидии не свойственно ему серьезно, хотя говорил с нею так же насмешливо, как с поклонницами его, Лидия же явно и, порою, в форме очень резкой, подчеркивала, что Макаров неприятен ей. А вместе с этим Клим Самгин замечал, что случайные встречи их все учащаются, думалось даже: они и флигель писателя посещают только затем, чтоб увидеть друг друга,
      Особенно укрепила его в этом странная сцена в городском саду. Он сидел с Лидией на скамье в аллее старых лип; косматое солнце спускалось в хаос синеватых туч, разжигая их тяжелую пышность багровым огнем. На реке колебались красновато-медные отсветы, краснел дым фабрики за рекой, ярко разгорались алым золотом стекла киоска, в котором продавали мороженое. Осенний, грустный холодок ласкал щеки Самгина.
      Клим чувствовал себя нехорошо, смятенно; раскрашенная река напоминала ему гибель Бориса, в памяти назойливо звучало: "Был ли мальчик-то? Может, мальчика-то и не было?" Ему очень хотелось сказать Лидии что-нибудь значительное и приятное, он уже несколько раз пробовал сделать это, но все-таки не удалось вывести девушку из глубокой задумчивости. Черные глаза ее неотрывно смотрели на реку, на багровые тучи. Клим почему-то вспомнил легенду, рассказанную ему Макаровым.
      - Ты знаешь, - спросил он, - Климент Александрийский утверждал, что ангелы, нисходя с небес, имели романы с дочерями человеческими.
      Не отводя взгляда из дали, Лидия сказала равнодушно и тихо:
      - Комплимент святого недорого стоит, я думаю... Ее равнодушие смутило Клима, он замолчал, размышляя: почему эта некрасивая, капризная девушка так часто смущает его? Только она и смущала.
      Внезапно явился Макаров, в отрепанной шинели, в фуражке, сдвинутой на затылок, в стоптанных сапогах. Он имел вид человека, который только что убежал откуда-то, очень устал и теперь ему все равно.
      "Надеется на свою дерзкую рожу", - подумал Клим. Молча сунув руку товарищу, он помотал ею в воздухе и неожиданно, но не смешно отдал Лидии честь, по-солдатски приложив пальцы к фуражке. Закурил папиросу, потом спросил Лидию, мотнув головою на пожар заката:
      - Красиво?
      - Обычно, - ответила она, встала и пошла прочь, сказав:
      - Я иду к Алине...
      Пружинной походкой своей она отошла шагов двадцать. Макаров негромко проговорил:
      - Какая тоненькая. Игла. Странная фамилия - Варавка...
      Вдруг Лидия круто повернулась и снова села на скамью, рядом с Климом.
      - Раздумала.
      Макаров поправил фуражку, усмехнулся, согнул спину. И тотчас началось нечто, очень тягостно изумившее Клима: Макаров и Лидия заговорили так, как будто они сильно поссорились друг с другом и рады случаю поссориться еще раз. Смотрели они друг на друга сердито, говорили, не скрывая намерения задеть, обидеть.
      - Красивое - это то, что мне нравится, - заносчиво говорила Лида, а Макаров насмешливо возражал:
      - Да - что вы? Не мало ли этого?
      - Вполне достаточно для того, чтоб быть красивым. Сидя между ними, Клим сказал:
      - Спенсер определяет красоту...
      Но его не услышали. Перебивая друг друга, они толкали его. Макаров, сняв фуражку, дважды больно ударил козырьком ее по колену Клима. Двуцветные, вихрастые волосы его вздыбились и придали горбоносому лицу незнакомое Климу, почти хищное выражение. Лида, дергая рукав шинели Клима, оскаливала зубы нехорошей усмешкой. У нее на щеках вспыхнули красные пятна, уши стали яркокрасными, руки дрожали. Клим еще никогда не видел ее такой злой.
      Он чувствовал себя в унизительном положении человека, с которым не считаются. Несколько раз хотел встать и уйти, но сидел, удивленно слушая Лидию. Она не любила читать книги, - откуда она знает то, о чем говорит? Она вообще была малоречива, избегала споров и только с пышной красавицей Алиной Телепневой да с Любой Сомовой беседовала часами, рассказывая им - вполголоса и брезгливо морщась - о чем-то, должно быть, таинственном. К гимназистам она относилась тоже брезгливо и не скрывала этого. Климу казалось, что она считает себя старше сверстников своих лет на десять. А вот с Макаровым, который, по мнению Клима, держался с нею нагло, она спорит с раздражением, близким ярости, как спорят с человеком, которого необходимо одолеть и унизить.
      - Пора домой, Лида, - сказал он, сердито напоминая о себе.
      Лидия тотчас встала, воинственно выпрямилась.
      - Вы неудачно оригинальничаете, Макаров, - проговорила она торопливо, но как будто мягче.
      Макаров тоже встал, поклонился и отвел руку с фуражкой в сторону, как это делают плохие актеры, играя французских маркизов.
      В ответ ему девушка пошевелила бровями и быстро пошла прочь, взяв Клима под руку.
      - Отчего ты так рассердилась? - спросил он; поправляя волосы, закрывшие ухо ее, она сказала возмущенно:
      - Терпеть не могу таких... как это? Нигилистов. Рисуется, курит... Волосы - пестрые, а нос кривой... Говорят, он очень грязный мальчишка?
      Но, не ожидая ответа, она тотчас же отметила достоинства осужденного ею:
      - На коньках он катается великолепно. После этой сцены Клим почувствовал нечто близкое уважению к девушке, к ее уму, неожиданно открытому им. Чувство это усиливали толчки недоверия Лидии, небрежности, с которой она слушала его. Иногда он опасливо думал, что Лидия может на чем-то поймать, как-то разоблачить его. Он давно уже замечал, что сверстники опаснее взрослых, они хитрее, недоверчивей, тогда как самомнение взрослых необъяснимо связано с простодушием.
      Но, побаиваясь Лидии, он не испытывал неприязни к ней, наоборот, девушка вызывала в нем желание понравиться ей, преодолеть ее недоверие. Он знал, что не влюблен в нее, и ничего не выдумывал в этом направлении. Он был еще свободен от желания ухаживать за девицами, и сексуальные эмоции не очень волновали его. Обычные, многочисленные романы гимназистов с гимназистками вызывали у него только снисходительную усмешку; для себя он считал такой роман невозможным, будучи уверен, что юноша, который носит очки и читает серьезные книги, должен быть смешон в роли влюбленного. Он даже перестал танцевать, находя, что танцы ниже его достоинства. Со знакомыми девицами держался сухо, с холодной вежливостью, усвоенной от Игоря Туробоева, и когда Алина Телепнева с восторгом рассказывала, как Люба Сомова целовалась на катке с телеграфистом Иноковым, Клим напыщенно молчал, боясь, что его заподозрят в любопытстве к романическим пустякам. Тем более жестоко он был поражен, почувствовав себя влюбленным.
      Началось это с того, что однажды, опоздав на урок, Клим Самгин быстро шагал сквозь густую муть февральской метели и вдруг, недалеко от желтого здания гимназии, наскочил на Дронова, - Иван стоял на панели, держа в одной руке ремень ранца, закинутого за спину, другую руку, с фуражкой в ней, он опустил вдоль тела.
      - Исключили, - пробормотал он. На голове, на лице его таял снег, и казалось, что вся кожа лица, со лба до подбородка, сочится слезами.
      - За что? - спросил Клим.
      - Сволочи. Клим посоветовал:
      - Надень фуражку.
      Иван поднял руку медленно, как будто фуражка была чугунной; в нее насыпался снег, он так, со снегом, и надел ее на голову, но через минуту снова снял, встряхнул и пошел, отрывисто говоря:
      - Это - Ржига. И - поп. Вредное влияние будто бы. И вообще - говорит - ты, Дронов, в гимназии явление случайное и нежелательное. Шесть лет учили, и - вот... Томилин доказывает, что все люди на земле - случайное явление.
      Клим шагал к дому, плечо в плечо с Дроновым, внимательно слушая, но не удивляясь, не сочувствуя, а Дронов все бормотал, с трудом находя слова, выцарапывая их.
      - Голову сняли, сволочи! Вредное влияние! Просто - Ржига поймал меня, когда я целовался с Маргаритой.
      - С ней? - переспросил Клим, замедлив шаг.
      - Ну, да... А он сам, Ржига...
      Но Клим уже не слушал, теперь он был удивлен и неприятно и неприязненно. Он вспомнил Маргариту, швейку, с круглым, бледным лицом, с густыми тенями в впадинах глубоко посаженных глаз. Глаза у нее неопределенного, желтоватого цвета, взгляд полусонный, усталый, ей, вероятно, уж под тридцать лет. Она шьет и чинит белье матери, Варавки, его; она работает "по домам".
      Было обидно узнать, что Дронов и в отношении к женщине успел забежать вперед его.
      - Что же она? - спросил Клим и остановился, не зная, как сказать далее.
      - Только бы не снабдили волчьим билетом, - ворчал Дронов.
      - Она позволяет тебе?
      - Кто?
      - Маргарита.
      Дронов встряхнул плечом, точно отталкивая кого-то, и сказал:
      - Ну, какая же баба не позволит?
      - И давно ты с ней? - допрашивал Клим.
      - Эх, отстань, - сказал Дронов, круто свернул за угол и тотчас исчез в белой каше снега.
      Клим пошел домой. Ему не верилось, что эта скромная швейка могла охотно целовать Дронова, вероятнее, он целовал ее насильно. И - с жадностью, конечно. Клим даже вздрогнул, представив, как Дронов, целуя, чавкает, чмокает.
      Дома, раздеваясь, он услыхал, что мать, в гостиной, разучивает какую-то незнакомую ему пьесу.
      - Почему так рано? - спросила она. Клим рассказал о Дронове и добавил: - Я не пошел на урок, там, наверное, волнуются. Иван учился отлично, многим помогал, у него немало друзей.
      - Это разумно, что не пошел, - сказала мать; сегодня она, в новом голубом капоте, была особенно молода и внушительно красива. Покусав губы, взглянув в зеркало, она предложила сыну: - Посиди со мной.
Читать произведение •Жизнь Клима Самгина (Часть первая)• от Горький Максим, в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Горький Максим - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 6 из 32 << < 2 3 4 5 6 7 8 9 10 > >>
Просмотров: 17418 | Печать