Бестужев А.А. – Изменник

      

                    V

     

     Зарево  от  пылающего  монастыря  Даниила  Столпника  бросало  кровавый

отблеск  на  озеро, и берега его вторили кликам военным. Лисовский облег уже

Переславль, уже отбил вылазку Михаила Ситцкого. Стычка только что кончилась,

выстрелы  смолкли; но облако дыма и пыли неслось еще над стенами города, где

мелькали  огни  и оружия, слышались приказы, стук топоров и плач жен. Другая

картина  представлялась  под  стенами:  ниспадающая ночь мешала видеть объем

стана  осаждающих;  но  как  они не слишком боялись недальнострельных орудий

города, то очень близко притиснули свои передовые отводы к тенистому рву. Со

стен   сквозь  мрак  видно  было,  что  всадники  расседлывают  коней,  иные

вываживают  их,  напевая  песни; другие, насвистывая, поят их у озера. Пешие

отирают  брони  и  строят  шалаши  из  ветвей. Там делят корм, там - добычу.

Треща,  разгораются  огоньки  и здесь, и тут, и повсюду; котлы бьют пеной, и

вот  собираются воины в артели; вот пошли шутки и хохот, крик и пенье. Никто

не  жалеет о павшем, никто не думает о себе - все беззаботно веселятся после

и перед битвой. Они пируют на свадьбе смерти, как на именинах у друга.

     Чудна  и  пестра  была  смесь народов, составлявших хоругвь Лисовского.

Польская  шляхта, своевольно наехавшая на Русь, служить себе, без воли сейма

и  против  воли  короля.  Они гордо похаживают, крутя усы и отбрасывая назад

рукава своих контушей, клянясь и хвастая ежеминутно. Казаки косо поглядывают

на  союзников, лениво дымя трубками, и часто сабли их крестятся с польскими,

хотя  к  их  знаменам,  для  добычи и славы, привязали они переметную дружбу

свою.  Полудикие литовцы, приведенные панами на разбой и на убой, бесстрашно

сидят  или  спят  вкруг огней. Наконец изменники русские; иные из привычки к

мятежу и бездомью, другие алкая корысти, третьи из надежды воротить грабежом

у  них  отнятое  передались  к  гультаям польским. Роскошь и бедность вместе

разительно  виделись  в стане. Инде ходил часовой с заржавленным бердышом, в

рубище, но в золоченом шишаке; другой в бархатном кафтане, но полубос; здесь

поят  коня  серебряным  ковшом,  а там на дорогом скакуне лежит вместо седла

циновка.  Штофный  занавес, вздетый на копье, завешивает из бурки, сделанную

ставку какого-нибудь хорунжего, который нежится на медвежьей полости, склоня

голову  на  седло.  Здесь  бобровое одеяло кинуто на грязной соломе. Все это

было  странно  и  дико,  но  все кипело жизнью и силою. Везде говор и ржание

коней, звук и блеск оружий во мраке.

     Перед  ставкою у огня лежал на ковре Лисовский и с ним двое изменников,

Хворостинин  и Ситцкий. Крепкий склад и суровое, загорелое лицо показывали в

Лисовском  обстрелянного  воина,  а быстрые глаза и думные на челе морщины -

опытного   вождя.  Беззаботная  голова  Хворостинин  уже  спал  беспробудно,

утомленный  сечею  и  вином, как это видно было по окровавленной сабле его и

опрокинутому в головах кубку.

     -  Пей, товарищ, пей, - говорил Владимиру наездник Лисовский, напенивая

стопы.  -  Смой  усталость  битвы,  освежи  твое  грустное сердце радостными

слезами винограда! Посмотри, как кипит и в жемчужистой пене скрывает румянец

свой  это  некупленное  вино. Оно дышит какою-то благовонного прохладой; оно

недаром таило свой жар в ледниках дворцовских, чтобы отводить тоску царей...

Товарищ! пей, оно и твою утолит!

     -  Нет,  Лисовский,  нет.  Злодейка  тоска  всплывает  наверх,  и  вино

подливает  пламень в кровь, и без того кипучую. Я видел, как это вино лилось

морем  на столах Годунова и Димитрия. Я видел вблизи их обоих, - и верь: оно

не  смывало  кручины  с  чела, стиснутого венцом и... есть неизлечимые раны,

есть  неусыпающие  мысли, которых никто, ничто в свете не в силах вырвать из

размученной ими души!

     Так  говорил  Владимир  в  тоске глубокой и непритворной. Уста его, еще

покрытые пылью, трепетали, и на лицо, обрызганное кровью, проступало мучение

души.

     Тронутый Лисовский задумчиво пил из стопы своей; соучастие отозвалось в

жестоком  его  сердце.  Так-то  и  в  самых неприступных башнях есть тайники

сокровенные,  но  проходимые.  Правда,  не  вдруг сошлись эти два характера:

властолюбие   вождя   взрывало   Ситцкого;  вождю  не  нравилась  в  Ситцком

непокорность.  Но  в  первом страсти сердца, умеренные войною и честолюбием,

любили  припоминать  в  другом  свою  когда-то  неукротимую волю; а Ситцкого

пленяла   откровенность  поляка.  В  верности  русских  изменников  уверился

Лисовский  на деле; они русскою кровью смыли с себя имя русских, а Владимиру

нужно  было высказать свои чувства тому, кто мог бы их почувствовать. Притом

оба  они  были  пламенны;  наречие  обоих,  как  восточная  ткань,  пестрело

какими-то  чудными цветами, - и вот Лисовский, гроза России, славный потом в

Германии  наездничеством  за веру, сдружился с изменником, который навел его

на свою родину. Не знаю, искренна или корыстна была дружба сия, но они стали

неразлучны.  Так  два нагорных потока, встретясь, кипят и спорят, и с ревом,

неодоленные оба, сливают волны свои, и несутся одною дорогой.

     Молча подал Лисовский руку Владимиру и крепко, выразительно сжал ее.

     -  Лисовский,  -  сказал  тогда Владимир, - вижу, что вопрос, внушенный

дружбою,  летает  на  устах  твоих,  -  я  предупрежу  его. Да и для чего не

облегчить  мне  сердца,  раздавленного тайною скорбию! Наружность винит меня

более, чем обвинит признанье, и ты можешь понять меня! Слушай!

     Здесь  повила меня жизнь, но путевое седло было моей колыбелью, и я как

сквозь сон помню себя в стане военном, и гром, и кровь, и пламя кругом меня.

Это,  как  узнал  я  после, было при взятии шведами городка Падиса в Чудской

земле.  Там  сидел  бесстрашный старец Данило Чихачев [Это точно случилось в

1580  году. Спасся только один Mиxaил Ситцкий. См. "Ист. гос. Росс", том IX,

стр.  315.  (Примеч.  автора.)]  и,  отвергнув  переговоры, пал последний на

трупах  своих  ратников,  на  вверенной  ему  стене.  Отец  мой,  бывший там

подвоеводчиком, раненый, избежав побоища, спас меня и мать мою. Это кровавое

зрелище  потрясло  мою трехлетнюю душу и впечатлело в ней буйные, неутолимые

страсти.  Отца я не помню, - он умер вскоре после похода, а мать забыла меня

для  меньшого  брата.  Как  буря по степи пронеслась моя молодость, и даже в

детстве  я  не знал иной радости, кроме покоя. Я чуждался своих сверстников,

мне  казались  жалкими  их игрушки; моею забавою было то, что и самых юношей

пугало:  бешеные  кони,  звериная ловля, и мрак ночей, и непогодное озеро. Я

наслаждался  опасностями,  и мое первое презренье было к тем, кто их боялся.

Скоро порода и красота призвали меня в рынды к двору Феодора, и я равнодушно

оставил  за  собой  эту родину: тогда райская птичка - надежда летела передо

мной  и  манила  вперед  своими  блестящими  крыльями.  Сначала сияние двора

ослепило  меня,  -  но  тем черней показалась чернота его после. Я увидел во

всех  обман  и  во  всех  подозренье,  зеркальные  лица и ничем не подвижные

сердца, лесть, которой никто не верил и каждый требовал, умничанье безумия и

чванство  ничтожества! Я чувствовал, как уменьшалась душа моя в кругу людей,

которых  греет  улыбка любимцев более, чем заемная шуба [Тогда при дворе для

праздников  и  приемов выдавались боярам дворцовские богатые шубы и кафтаны.

(Примеч. автора.)], которые не могут жить без низостей, ни к чему не нужных!

С каждым днем опостывал мне двор... Я вырывался из душных палат кремлевских,

чтоб  подышать  отзывным мне ветром и бурею, чтобы выместить на зверях, свою

ненависть  к  людям.  Однако ж, по какой-то пагубной привычке, я не мог жить

вовсе  без  людей, с которыми не мог ужиться. Такова-то цепь общества: снять

ее  мы  не  в  силах, а разорвать не решимся. Наступил на престол и Годунов,

годы  влеклись,  и  только изредка моя душа порывалась к чему-то сильному, к

чему-то  грозному,  -  и,  наконец,  труба  мятежа  пробудила ее. Как ворон,

встрепенулся  я,  послышав кровь, и радостно полетел к Новугороду-Северскому

[Под  Новгородом-Северским  встретил самозванец неожиданный и сильный отпор,

покуда  воевода Басманов, сей отважный изменник, не передался на его сторону

(1604, в ноябре). (Примеч. автора.)]. С кем и за что сражаться - не было мне

нужды;  лишь  бы  губить и разрушать. Эта забава стала мне целью, эта цель -

моею  наградой.  Душа  освежалась  в  пылу  битвы;  я оживал тою жизнию, что

отнимал у других, - но кто лучше Лисовского может оценить наслаждение отваги

и упоенье победы.

     Ты   знаешь,  это  длилось  недолго;  наши  московские  сидни  признали

Димитрия,  и  я  со  вздохом опустил меч и, увлеченный всеми, въехал в свите

нового  царя  в  столицу.  Нечего  было  делать  -  пришлось нянчить царских

соколов,  чтобы  заполевать,  при  случае, воеводство. Я сошел в круг людей,

презираемых  мною,  но  необходимых  мне,  чтобы из него возвыситься. Лишняя

горсть  золотой  пыли  в  глаза, лишняя дюжина блесток на платье, венгерское

вино  и арабские лошади - и легкомысленные твои соотечественники стали моими

приятелями.  Вместе  рыскали  мы  по  улицам Москвы, топтали народ и увозили

красавиц. Это напоминало мне жизнь наездническую; в буйстве я дышал веселее;

я  уже  был  накануне  исполнения моих желаний, - но кто бывал в будущем! На

одной пирушке молодой Оссолинский обидел меня, и вельможная голова слетела в

прах.  Я  бежал,  бежал  не смерти, а позора, и родина приняла меня под кров

свой,  -  но  как?  Подобно  дереву,  которое  манит  в сень свою путника на

отдохновенье и наводит на него громовую стрелу!

     Въезжая  сюда,  я  как  будто  вновь  народился.  Воспоминанием прежней

невинности усыпилось мое мятежное сердце, как дитя колыбельною песнею. Здесь

все  было так тихо и приветливо!.. Родителей моих уже не было на свете, но я

нашел   в   воеводе   Волынском,  опекуне  моем,  второго  отца;  у  него-то

познакомился  я  с  прелестною  его  дочерью  Еленой  и...  признаюсь  тебе,

Лисовский, полюбил ее душой; неведомое мне чувство какого-то небесного покоя

пролилось  в  грудь  ее  взорами. Сердце мое стало как переполненная сладким

напитком  чаша,  любовь  к  ней  проливалась на все меня окружающее. Я узнал

тогда радость доброты и потребность дружества; весь божий свет стал для меня

красен  впервые.  Как сладко потекли мои дни, как тихи и чисты были сны мои!

Теперь я только помню, что это было; но понять, но почувствовать это снова я

уже  не  могу. Чего бы не сделал, чего бы не отдал я, чтоб воротить себе эту

внимательную  рассеянность  при  милой,  эту нетерпеливую тоску без нее, эту

безжелчную досаду за безделицы, этот восторг за ласки! Три года протекли как

одно  майское утро; она росла и развивалась в глазах моих, и я забыл для нее

битву  и славу и поляков и русских. Димитрия свергли вслед за моим бегством.

Его  замыслы,  власть  и  жизнь  рассеяны  были вместе с его прахом пушечным

выстрелом... И это было настоящее изображение его царствования: гром и дым -

и  прах  на ветре!.. Прочие московские дела ты знаешь... Но я не хотел тогда

знать  - и желал бы позабыть; я сидел здесь, очарованный ею, и как прелестна

тогда  была  она!  Как искренна была со мною!.. С какою нежною заботливостию

спешила  рассеять  грусть мою, с какою детскою резвостию веселилась, когда я

был  весел.  Лисовский!  трудно  поверить и тяжело, стыдно вспомнить, как я,

гордый  и  неуклонный,  был  тогда  искателен  перед  нею;  сколько похвал и

угодничества  расточал ей; как по целым часам, не сводя с нее взоров, впивал

ими  обаяние  красоты;  только  о  ней  думал наяву, только об ней грезил во

сне...  Да...  я  не  знаю  средины  и  границ  в страстях моих: ненавижу до

неистовства, люблю до упоенья! Но не всем на счастье создана любовь. Смотри,

как павшая роса оживляет былье, но она снедает ржавчиною булат моей сабли, -

и,  как  эта персидская сабля, долженствовала моя любовь рассечь все препоны

или разбиться вдребезги. Моя душа, полная страсти, подобилась громовой туче,

блистающей  лучами  солнца;  но  одно  противное  облако, одна искра - и кто

осмелится  играть  с  перуном!..  Это  мгновенье  настало. Меньшой брат мой,

Михаил,  приехал,  за полгода, сюда, и скоро я не мог не возненавидеть того,

которого должен был любить. Я молчал... он таился, по уже взаимная их любовь

перестала  быть  тайною,  и я узнал муки ревности, я спознался с адом злобы.

Свежие  щеки,  томные глаза, красные речи Михаила полонили ее сердце, - да и

какое женское сердце не выбирает друга по себе?.. Оно бессильно отвечать, их

ум  не  может  понять сильной любви нашей. Они охотно внимают странным речам

страсти,  как  иноземной  песне,  ласкающей  слух и не понятной душе! Только

лепетаньем, только детскими игрушками привлечено их внимание.

     Но  не  одну любовь Елены похитил у меня Михаил, любовь, с которой слит

был покой души, стало быть счастие жизни! Нет! Он вонзил мне в грудь двойное

острие.  Волынский удалялся; мне по старшинству и по опыту следовало принять

воеводство.  Лучшие  граждане  обещали избрать меня, если б даже и Волынский

воспротивился.   Все   было  готово...  Я  решился  пересилить  силу,  думал

несомненно  получить если не взаимность, то руку Елены; сватаюсь... и что ж?

Я  вдруг  узнаю,  что  происками  брата  ему  достается  моя суженая, и ей в

приданое  -  воеводство...  И  в  целом  городе  ни  один  голос  за меня не

послышался.  Как  лютый зверь, тогда вспрыгалось мое сердце; не знаю, как не

сошел  я с ума от бешенства. Остальное тебе известно. Люди, ад, все изменило

мне  -  и  я  твой товарищ. И ты видел, каково мстил я коварным! Одной мести

жажду  я... У меня нет другого чувства; я уже сорвал с сердца терновый венок

любови.  Но  клянусь  всем,  что  было  для  меня свято, что теперь для меня

дорого:  Елена, живая или мертвая, будет в моих объятиях. Хочу насмеяться ее

мучениями,  когда  она  презрела  мои,  хочу,  чтобы она век не смыла своими

слезами  кровь  своего  возлюбленного.  Называй  это  ребячеством, прихотью,

раздражением мелкого самолюбия и честолюбия; смейся над этим как хочешь - но

она  будет  моя.  В  том  моя  цель,  в  том мое желание... да и не лучше ли

слушаться своей воли, чем век повиноваться чужой! А брата... злодея брата...

Слышал  ли ты ответ мой на его письмо, недавно ко мне на стреле перекинутое!

"Источу  из  тебя  кровь,  - отвечал я ему, - чтобы разорвать последние узы,

которые   пас   соединяют,  а  меня  гнетут;  пеплом  пожара  посыплю  главу

Переславля,  который  меня  отвергнул,  - и если суждено мне погибнуть, то и

врагов повлеку с собой в бездну!.."

     Скоро  сон  сомкнул  очи  Лисовского  и  уста  Владимира.  Но страшными

сновидениями  перерывалась  его  тяжелая  дремота. Тише и тише кипела кровь,

воспаленная  гневом...  Волнение  уходилось, и предрассветный ветерок обвеял

свежестью  его  чувства.  И  вот  чудится  Владимиру  шелест  шагов; кто-то,

наклонившись  над  ним,  шепчет  в  ухо:  "Владимир!.."  -  и  он,  трепеща,

полусонный,  хватается за пистолет и, поднявшись на руку, стремит изумленные

взоры  на  пришельца;  перед  ним  молодой  казак  стоит  в сиянии месяца...

нерешительно  снимает он шапку свою, и длинные волосы распадаются по плечам,

замирающий знакомый голос повторяет: "Владимир!" Это - Елена!

     - Не дивись, Владимир, - говорила она, - что, откинув девичью робость и

стыдливость, я пришла к тебе сквозь все опасности. Долго любя тебя как брата

и  теперь  любя  брата  твоего  более  себя, я была поражена твоей нежданною

переменой;  меня измучила мысль, что я тому виною; я решилась за то дерзнуть

на  все,  пожертвовать  собою для спасения родины, для спасения твоей славы,

твоей  души.  Так,  Владимир!..  Я  буду  твоею,  я  постараюсь сделать тебя

счастливым,  я  научусь  любить  тебя,  -  но  будь  же достоин моей любви и

уважения всех - покинь это гнездо отступников; твой пример повлечет за собою

тысячи  русских изменников, твоя храбрость спасет Переславль, твое раскаяние

загладит   мгновенную   измену.   Сам  бог  прощает  кающемуся  грешнику,  и

благословение  на земле и спасение в небе - ждут тебя. Брат отдает тебе все,

что  ты  хочешь;  я  -  все,  что  могу...  Как  награды, как милости прошу:

возвратись! Сжалься над моими слезами... умились моими молениями!

     -  Нет! ангельская душа! - вскричал тронутый Владимир, - я не продаю ни

добрых,  ни  злых дел моих; ты останешься невестою Михаила - и я снова слуга

родине! Елена, ты победила меня, - идем!..

     И  вдруг  сердце  пронзающий  звук  трубы загремел в стане - и Владимир

проснулся!.. Лисовский уже в броне стоял перед ним и будил его.

     -  Пора,  Ситцкий, пора! - говорил он. - Заря занимается, и все готово:

ты  поведешь  казаков на приступ от озера, я с лодками нагряну от Трубежа...

Огонь в стены - и город наш!

     -  Неужели  это  был  сон?!  -  вскричал,  озираясь,  обманутый  мечтою

Владимир.  -  Сон,  злобный сон! Так-то все доброе, все прекрасное в свете -

один рассказ, одно пустое сновидение; только во сне готовы люди на великое и

благородное.  Пусть же судьба влечет меня к злодейству - я опережу ее, и чем

невозвратнее  мне  дорога,  тем  беспощаднее  буду!  На  коней, вперед! Горе

осажденным!

     Свет чуть брезжил. Толпы двинулись молча и не стреляя; но роковое пали!

с  вала  было  смертным  приговором  для  многих. Как чугунные змеи, таясь в

траве,  пушки  вдруг  разинули  пасть  свою,  небо вспыхнуло, и град смерти,

свистя,  запрыгал  между  рядами.  "Скорей,  скорей, - раздалось отовсюду, -

сходи ко рву, бросай вязни, рви и руби частоколы!" Поляки устремились вперед

по  набросанной  в  ров  гребле;  но  стенные  дробовики  не  умолкали, ядра

пронизывали  ряды  наступающих, и вода поглощала скользящих и раненых. Толпа

остановилась.

     -  Вперед,  за  мной!  - воскликнул Владимир и, надвинув на брови шлем,

кинулся  к другому берегу. С гиком и воплем посыпали за ним казаки, и он уже

впереди  всех,  с  саблею  в  зубах, с пистолетом в руке, уже на лестнице...

Отряхая с себя камни и стрелы, уже схватясь за зубец, ступил он на стену,

     -  Стой!  -  загремело  ему в слух. Пушечный выстрел осветил ратника, с

которым  столкнулся  он  грудь  к  груди,  - и что ж? Над ним сверкала сабля

Михайлова.  Ужасное  мгновение!  Бледным  от ярости, мелькнули им взоры друг

друга,  и смеркло все... Невольный трепет проник обоих. "Он изменник" - была

первая  мысль;  но  "он  твой  брат"  - было первое чувство Михаила, и сабля

замерла  в  руке.  "Это  враг  мой",  -  мелькнуло  в  голове Владимира, - и

пистолетный  выстрел  предупредил  ниспадающую  саблю.  Проколотый сам двумя

копьями, упал он на труп умерщвленного им брата.

     "Измена!  Победа!"  -  раздалось  от  Трубежа,  и затем клики грабежа и

насилия огласили воздух.

     Ночью  двое  поляков  бродили  по  стене,  ища  на  трупах  добычи; они

остановились над одним, чтобы снять с него дорогую испанскую кольчугу. Между

тем  целый день мук истощил силы Ситцкого; время катилось через него колесом

пытки.  Огнем палило солнце его раны и жаждою уста; слепни пили кровь его, а

он  не  мог  ни  звуком, пи движением облегчить своих страданий. Исхлынувшая

сквозь  раны кровь уступила место совести в сердце. "Злодей, - говорила она,

-  ты  пожертвовал  всем своей прихоти, - и что ты теперь? Терзайся! Это еще

легкий  задаток  вечных  мук  на том свете... Слышишь ли эти вопли? Это тебя

отпевают проклятиями, и многие столетия распадутся в прах, покуда не сгибнет

память  предателя,  заклейменная позором". Между тем пламя болезни спорило с

смертным  холодом  о  добыче, - и ужасная минута, которой жаждал и страшился

желать  Владимир,  приблизилась. Чувства смешались и прекратились... Тяжелый

вздох как будто хотел разорвать сердце...

     -  Это он, - сказал поляк своему товарищу, вглядываясь при свете луны в

лицо умирающего, - это Ситцкий. Не зарыть ли нам его честно, Казимир? Он был

отважный молодец; наш Лисовский уважал его.

     -  Уважал!  Можно  ли  уважать  изменника!  Если почитать людей за одну

отвагу,  так поэтому все равно умирать на виселице с разбойником! Нет, брось

его на расщипку воронам. Земля не примет того, кто ее предал!

     - Стащим с него долой контуш, - он позорит польское платье!

     -  Нет,  Ян,  я  ни за что не дотронусь до платья, обрызганного братнею

кровью.

     - О, не припоминай! Этот злодей в моих глазах застрелил брата... А тело

его  невесты нашли теперь в реке. От страха ли, от горя ль утопилась она или

ее  утопили  -  это  неизвестно; но она хоть счастлива тем, что не видит бед

своей  отчизны...  Да  вот,  гляди,  лежит  и брат его. Помоги мне, Казимир,

вытащить  из-под  этого  Каина  его тело. Завидна смерть за родину, и честно

будет погребенье храброму от храбрых!

     Как  голос  трубы  Страшного  суда,  пробудил сей разговор полумертвого

Владимира.  С  содроганием открыл он глаза, затекшие кровью, - и первое, что

представилось  его  взору, было бледное, укоряющее лицо убитого им брата, на

груди которого лежал он... С этим взором выкатился свет из очей изменника. Читать произведение •Изменник• от Бестужев А.А., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Бестужев А.А. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 4 из 5 << < 1 2 3 4 5 > >>
Просмотров: 3896 | Печать