Арцыбашев М.П. – Человеческая волна


      Потом она скоро-скоро пошла назад, и маленькие каблучки ее светло-желтых туфель быстро и ровно печатали свои крошечные следы на сыром песке дорожки. Сливин понуро шел сзади и с чувством все того же чистого и грустного умиления смотрел на эти следы.
      "Зиночка, Зиночка! с тайным напряжением и бесконечной печалью думал он. - Я знаю, что я некрасив, глуп и гораздо хуже "того"... но мне так хочется жить, так я люблю тебя, так мне больно и горько знать, что ты, такая милая, чистая, такая святая своей красотой и молодостью, скоро будешь принадлежать другому, здоровому, веселому и смелому со всеми женщинами мужчине... Это так невероятно, а между тем так и будет. И никогда, даже когда я умру, ты не узнаешь, как я тебя любил..."
      На одно мгновение, мучительное своей беспощадной краткостью, у Сливина скользнула мысль, какой ужас есть в том, что огромное, хорошее и чистое чувство человеческое, составляющее для этою человека все, исчезнет совершенно бесцельно и бессмысленно, никому во всей вселенной не известное, как будто его никогда и не было.
      "Лучше пусть будет отказ, насмешка, недоумение, жалость, все что угодно, но надо высказать".
      Но сейчас же мысль куцо и бессильно свернулась в безнадежный вопрос: ну, что же из этого?
      "Да и невозможно это... лучше умереть, чем сказать!" сказал сам себе Сливин, и еще больше согнулась его длинная фигура, вытянулся нос и опустела душа.
      В доме все уже было убрано и, хотя мебель оставалась на местах, сразу как-то опустело и похолодело. И окна без гардин, и мебель в чехлах, и разнокалиберная посуда на столе, вместо всегдашней ровно и весело подобранной, говорили о тревоге и страхе в мире всегдашнего мирного уюта.
      Маленькая старушка, с заплаканными недоумевающими глазами, встретила Сливина таким взглядом, как будто он мог чем-то помочь ей и все устроить иначе. Но, увидев его унылую фигуру и неуверенные медлительные движения, старушка только вздохнула и спросила:


      - Виталий Федорович, вы с нами чайку напьетесь? Сливину как-то не приходило в голову, что чай можно пить и теперь, как всегда. Он удивился.
      - Чай? Я, право!.. я, собственно, чаю не хочу... Хотя-я...
      Он нерешительно пожал плечами, покраснел и неловко сел, одной рукой беря стакан, а другой придвигая булки.
      - Ах вы, "хотя-хотя"! - передразнила его Зиночка со слезами на глазах.
      - Может, еще выпьете? - добродушно спросила старушка, когда Сливин, смущаясь и торопясь и оттого хлюпая, как теленок, допил стакан.
      - Я... начал было Сливин, но поймал насмешливый взгляд Зиночки и поперхнулся начатым возражением, смиренно принимаясь за новый стакан.
      Со двора встрепанный и встревоженный еще больше торопливо прибежал старый Зек.
      - Ну, господа, нечего тут... скорее, скорее!.. - суетясь, закричал он, быстро надевая пальто и не попадая в рукава. - Уже весь город двинулся... Говорят, скоро не будут пускать на вокзал... Какой тут чай, помилуйте! - с раздражением закричал он на Сливина.
      - Да ему-то что!.. ведь он остается, - сердито отозвалась Зиночка, подвигая Сливину сливки.
      - Да... - спохватился Зек и минуту постоял, растерявшись. Он совершенно забыл, что не все бегут из города, и сразу никак не мог ясно воспринять этого. У него мелькнула жалостливая и наставительная мысль что-то сказать Сливину, выяснить ему все безумство и риск пребывания в городе, сказать, что вот он, старик, и то боится за свою жизнь, а у Сливина она вся еще впереди, но маленькая, воробьиная злость вдруг охватила его.
      "Ну и дурак! - подумал он. - Сумасшествуют... мальчишки!.. Ну и пусть гибнут, им же хуже".
      Он сердито махнул рукой и выбежал, старчески семеня ногами.
      Сливин привстал, сконфуженно и удивленно посмотрел ему вслед, именно на эти семенящие ноги, и у него мелькнуло в голове с каким-то наивным сожалением:
      "И чего ему... все равно уж далеко от смерти не убежит?"
      Но он сейчас же смутился неделикатности своей мысли и заторопился.
      - Я вас еще провожу... а то, может, там на вокзале, что-нибудь...
      - Непременно... - опять со слезами на глазах согласилась Зиночка. 

VII
      Было уже совсем утро, и поезд убегал от города по солнечным, сверкающим от росы лугам. Зиночка, заплаканная и ошеломленная, затолканная со всех сторон, совершенно сбитая с толку той отчаянной борьбой, которую только что вело за места в поезде сбесившееся от страха человеческое стадо, стояла на площадке, притиснутая к самому ее краю спинами и узлами. В первое время почти все молчали, и странно было видеть эти сдавленные, потные кучи людей, с растерянными, округленными глазами, бешено влекомых в зеленых, синих и желтых тесных ящиках по нежно-зеленым свободным полям, радостно озаренным прозрачным утренним солнцем, как будто вздрагивающим от счастья в волнах легкого, чистого воздуха и весело убегающим назад к оставленному городу.
      Зиночка, не спуская глаз, смотрела на скрывающиеся за горизонтом пестрые крыши и трубы, главы церквей, блестящих, как звезды, и запыленные зеленоватые купола пригородных садов. Ей было и стыдно, и противно и в себе самой, и во всех окружающих, что они бегут оттуда.
      "Какая гадость! - думала она. Ведь там будут погибать не для себя, а за всех, за нас... для всех этих идиотов, которые, выпуча глаза, бегут куда попало..."
      "А те, милые, несчастные!.."
      Ей ярко и широко, в картинных и величественных силуэтах, точно в громадной туманной панораме, представились эти люди, которые не побежали перед страшной смертью и там, на улицах, покрытых дымом и кровью, застроенных мрачными и прекрасными баррикадами, точно навороченными из земли, камня и железа руками гигантов, стоят и ждут смерти.
      Все, кого она знала, мелькнули перед нею, и их бледные образы были и страдальчески, и прекрасны. Она вся вздрогнула и побледнела: ей нарисовалась какая-то груда камней, дым, огонь и треск выстрелов и бледная, мертвая, прекрасная голова, такая дорогая, единственная, что душа облилась кровью.
      Что я сделала?.. Как пустила, как оставила его одного?
      Страшно вздрогнуло и сжалось сердце, белый туман покрыл глаза, и вся она ослабела, как будто падая в пропасть.
      - Не может быть, не может... Это слишком ужасно.
      И с ужасом, всею силою смятенной души отгоняя страшный образ, Зиночка перебросилась мыслью к Сливину, и ей стало и легче, и жальче, и не смертельная бледность ужаса, а грустные, почти материнские слезы показались на глазах.
      "Бедный Сливин!.. - подумала она, грустно улыбаясь его длинному, такому смешному и такому милому образу. - Может быть, и его убьют?.."
      И она вспомнила с болью, как необдуманно и легкомысленно стыдила его на вокзале, заметив его растерянность и страх.
      Бешеная суета бегущих, по большинству сытых, приличных и хорошо одетых людей, яркое утро, ряды отряда дружинников, прошедших мимо вокзала когда они подъезжали, гул и шум, рев паровозов и красные флаги, которые показались далеко в конце большой улицы и долго торжественно и загадочно колыхались там над синеющий вдали толпой, - все это возбудило ее, наполнило ощущением грандиозности, торжественности и силы, и вид унылого, бледного Сливина раздражал се.
      - Стыдитесь, вы!.. Если бы я была мужчиной, я бы не кисла, как вы!.. блестя глазами и вся розовея от нахлынувшего подъема, говорила ему Зиночка.
      - Я, право... краснея до слез и нелепо разводя длинными руками, бормотал Сливин. - Если бы вы знали, Зиночка, какой я трус... Вот еще ничего не видно, может быть, еще ничего не будет, а у меня сердце все время дрожит... Проклятый трус!.. - вдруг прибавил он неожиданно с исказившимся, покрытым пятнами лицом и стиснутыми зубами.
      Он всегда был с Зиночкой так откровенен, как ни с кем другим, и именно ей сказать это было для него и невыносимо мучительно, и болезненно приятно.
      "Видишь, от тебя я даже этого не скрываю", как будто хотел он сказать...
      - Эх, вы!.. - жестко отозвалась Зиночка...
      Он весь осунулся и побледнел, и теперь ей было невыносимо жаль, что она его тогда так обидела...
      "А его, может быть, убьют...- опять подумала она. - Именно его и должны убить... нелепый он какой-то, жалкий..."
      И ей стало больно думать и о Сливине, и она стала стараться думать о тех людях, которые здесь, на поезде, осмотрела их и почувствовала ненависть и презрение.
      - Зиночка, ты там не упадешь?.. - спрашивал через спины и головы других, стиснутый в самом входе вагона, старый Зек, поймав ее помутившийся взгляд и истолковав его так, как он сам чувствовал себя в эту минуту. Он был весь красный и потный, точно только что выскочивший из бани, но уже начинал успокаиваться и приходить в себя в радостной мысли, что и он, и жена, и дочь спасены.
      Зиночка не ответила ему.
      "Другая на моем месте осталась бы!" - с обидным и горьким укором за то, что не могла нанести этот удар отцу и матери и поехала-таки с ними, подумала она. И бессознательно прислушавшись к словам отца, почувствовала какое-то странное ожесточение: ей вдруг захотелось и в самом деле упасть, броситься прямо на рельсы, чтобы доказать всем этим, дрожащим, как скоты, над жизнью людям, что не так уж драгоценна эта жизнь, что есть и такие, которые не пойдут из-за нее на трусость, унижение, на позорное бегство. Зиночка крепко стиснула зубы, так что на нежных округлых щеках выступили розовые скулы, и, наклонившись над пустотой пролета между вагонами, взглянула вниз на рельсы, сплошной белой полосой струившиеся из-под вагона.
      "Броситься!.. Вот возьму и брошусь", - мелькнуло у нее в голове.
      Две мягкие пушистые косы через плечи свесились вниз, площадка колыхалась, точно ускользая из-под ног, но маленькие ручки крепко держались за холодную железную палку, и было страшно смотреть. Изогнувшись гибкой спиной и выпуклой грудью, она сделала движение, какое делает падающая кошка, и выпрямилась.
      Мимо замелькала березовая роща, тихая и белая, как ряды чистых и юных невест, замерших в ожидании.
      В разгоряченное лицо повеяло сырой прохладой и запахом мокрой травы и коры, а потом опять побежали назад луга и дороги, освещенные солнцем.
      В нервно-дрожащей молодой груди запеклось бессильное, тоскливое раздражение.
      А в вагоне уже стали успокаиваться и послышались голоса, еще возбужденные, но уже звучащие нотками удовольствия сознания избегнутой, но все-таки как-никак, а испытанной опасности. Все устроились и разместились, и оказалось даже просторно, точно толпа растаяла. Старый Зек снял шляпу и вытирал потное, красное лицо. Он довольно улыбнулся Зиночке.
      - Ну, теперь все слава Богу... Дома жалко, ну, да Бог с ним... Пока проживем на даче, а там видно будет...
      - Почему вы думаете, папа, что непременно в "ваш" дом попадут? - сухо и зло спросила Зиночка, глядя в сторону.
      Зек понял подчеркиванье и обиделся. В нем вдруг возмутилось все его воробьиное право на свою жизнь.
      "Эта молодежь теперь думает, что она только и живет честно, как следует, оттого что лезет на рожон... Кого они хотят этим удивить? Все это и мы переживали... знаем... К чему этот фарс мальчишеский?.."
      - Почему же это "ваш"? - вызывающе-сердито спросил он. - Это такой же мой дом, как и твой...
      - А потому... - с внезапными слезами в голосе, не помня, что говорит, ответила Зиночка, - что это подло!.. бежать!.. гадость!..
      Зек вспыхнул. Стоявшие на площадке толстый лощеный господин в серой шляпе и старый человек, похожий на заморенного долголетней работой рабочего, прислушались к разговору. Толстая старая купчиха, с глупым ужасом в заплывших глазах, уставилась на Зиночку.
      - А по-моему, подлость и гадость подвергать жизнь других людей опасности из-за своих бессмысленных мечтаний! - краснея кирпичным цветом и раздраженно выталкивая крикливые слова, повысил голос Зек.
      - Папа! - возмущенно, как будто ее ударили, вскрикнула Зиночка.
      - И совершенно правильно, - как бы в сторону, не глядя на них, пробормотал господин в серой шляпе.
      - Чего вы ломаетесь? - продолжал старый Зек, все более и более раздражаясь и чувствуя, что не может чего-то доказать, без чего все-таки в глубине души скверно. - И будьте вы искренни... к чему эти фразы?.. И вам жить хочется, и вы такие же люди, как и мы... Это все позы... Как же, юрой!.. Кого вы этим удивить хотите?..
      - Однако мы остаемся же!.. - горячо крикнула Зиночка. - Позы иногда кончаются смертью, а это уже не позы.
      - Какие отчаянные!.. - с искренней жалостью охнула купчиха.
      - Не все и умирают-с!.. - вдруг откровенно и, нагло повернувшись и зло усмехаясь, заметил господин в серой шляпе. - Ведь вот вы же не остаетесь!..
      Зиночка покраснела и растерянно взглянула сначала на него, потом на отца.
      - Я!..
      Зек вспыхнул, но промолчал.
      "Пусть, пусть... это ей уроком будет", - подумал он и обижаясь за дочь, и озлобленно довольный.
      - Простите, ваша милость, конечно, оно так, что которые ломаются, - отозвался старый рабочий.
      Я там ничего не могу сделать... - пробормотала Зиночка умоляюще.
      - Так нечего и громкие фразы говорить, - пробормотал Зек, уже жалея ее и раскаиваясь в своей жестокости.
      - Простите, ваша милость, конечно, нечего! - опять отозвался рабочий. - Говорят, говорят, простите, по молодости... а расплачиваться, простите, приходится нам...
      - Вам-то стыдно так говорить... - опять загораясь, возразила Зиночка. - За вас же больше всего и идут... вам же лучше хотят... И вам не бежать от товарищей надо, а быть там, с ними...
      Рабочий снисходительно посмотрел на нее сверху.
      - Нет, уж простите, ваша милость, на это мы не согласны. Мы, простите, прекрасно понимаем, что это для нас делается, но жизни своей, простите, каждому жаль... хоть барышне, хоть рабочему человеку...
      - Да ведь... жизнь у вас тяжелая, вы... чем занимаетесь?
      - Мы на цинковом заводе, простите, работаем.
      - Вот видите, на цинковом! - наивно обрадовавшись повороту разговора, сказала Зиночка, доверчиво глядя в глаза рабочему. Я слыхала, что там самые ужасные условия труда.
      - Это, простите, ваша милость, верно... Мало кто и выживет... - вздохнул рабочий, и по его испитому-желтому лицу скользнуло что-то грустное и задумчивое.
      - Ну, вот видите... - заторопилась Зиночка. - Чего же вам жалеть?.. в крайнем случае, чем смерть хуже такой жизни?
      - А вы, простите, ваша милость, об этом рассуждать не можете, вдруг меняясь в лице и зло скашивая обиженные глаза с красными воспаленными веками, резко проговорил рабочий.
      - Почему же? - растерявшись, спросила Зиночка.
      - А потому... Вы, простите, разума еще не имеете... жить нам не менее вашего хочется... Вы, простите, ваша милость, по молодости лет не знаете, что говорите...
      Голос у него был полон злобной и непонятной обиды. Толстый господин торжествующе засмеялся и оглянулся на Зиночку.
      - Ну, ты, любезный, потише... - крикнул Зек.
      Рабочий хмуро оглянулся на него, но промолчал и только пошевелил тонкими, иссохшими от цинка челюстями.
      Зиночка, как побитая кошечка, украдкой пробралась к отцу и испуганно оглядывалась на рабочего. Купчихе стало жаль ее, она вся рассиропилась и, скрестив руки на пухлом животе, жалостливо пропела:
      - Вы, барышня, не обижайтесь... Ну, что же, им, конечно, лучше известно, мы, бабы, глупые... не наше это дело...
      - А ты зачем барышню обидел? - с внезапной укоризной сказала она рабочему и покачала головой. - Жалости в тебе нет...
      - Я, простите, ваша милость, что ж... совсем другим голосом, вдруг ласково взглядывая на Зиночку, сказал рабочий. - Мне только, простите, ваша милость, обидно показалось, что барышня нас, простых людей, словно и за людей не считает... Чай, мы, простите, тоже люди.
      - Вы меня не поняли... - тихо пробормотала Зиночка.
      - Может, и не понял... Мы, простите, ваша милость, люди темные! - вздохнул рабочий и стал смотреть на поле.
      Зиночка мало-помалу успокоилась и задумалась, тоже глядя на поле. Опять замелькали перед нею лица Кончаева, Сливина и доктора Лавренко. Массы народа, красные знамена понеслись перед ней, и опять стало расти что-то грандиозное, туманное, и мрачное, и прекрасное. И даже жертвы рисовались ей только в прекрасных образах, полных трагизма, но как-то и без смерти, и без страданий
      На даче она пошла в сад, от которого за зиму отвыкла, села на лавочку под кленом, где еще пахло прошлогодними сухими листьями, и этот запах грустно напоминал об осени, и до самого вечера сидела, глядя в темнеющее небо, сквозь тоненькие веточки клена, на первые звезды. Ей хотелось восторженно стать перед кем-то на колени и отдать беззаветно и всецело всю свою молодую жизнь с красотой, ласками, волей и покорным телом. 

Читать произведение •Человеческая волна• от Арцыбашев М.П., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Арцыбашев М.П. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 5 из 13 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>
Просмотров: 5350 | Печать