Арцыбашев М.П. – Смерть Ланде


      - Де-нег? - сощурившись, переспросил Ткачев и вдруг страшно грубо, резко и отчаянно крикнул:
      - Не надо мне твоих денег! Деньгами заткнуть хочешь! Убир-райся!
      - Ткачев, Ткачев... за что? Как вам стыдно будет потом! Милый Ткачев, ведь я... - с горькой мукой говорил Ланде и судорожно хватал его за руки.
      Но Ткачев с силой вырвался, как-то с размаху повернулся, быстро вышел из камеры, но сейчас же и вернулся. Он остановился на пороге, несколько секунд неподвижно и пристально смотрел на Ланде, потом тихо проговорил, точно про себя:
      - Блаженный... - И еще тише, но язвительно и зло, как будто источая тонкий яд, прибавил: - Святая душа на костылях... дурак!..
      Потом по-солдатски резко повернулся и пошел вдоль коридора.
      - Ткачев! - позвал Ланде. - Ткачев!
      Но Ткачев не отозвался и ушел.

V



      Поздно вечером Шишмарев пришел к Ланде. Маленький студент с резким голосом и торопливыми движениями, весь находился под впечатлением решения Ланде отдать деньги. Но он чувствовал себя как-то странно: то, что хотел сделать Ланде, восхищало его и наполняло душу умилением, захватывающим чувством необыкновенного подъема; но в то же время ему было странно и неловко, точно сам он делал что-то дурное, чего не следовало бы делать.
      - Да я-то, собственно, при чем? - успокаивал он себя; но все было также неловко.
      Он торопливо вошел в комнату, пожал Ланде руку и сказал, почему-то избегая смотреть ему прямо в глаза.
      - Ну, вот и я...
      Ланде сейчас же полез в стол и достал деньги - четыре пачки длинных, красивых бумажек, сухо шелестевших в его тонких пальцах.
      - Я хотел тебе сказать... - вдруг, точно его толкнуло, заговорил Шишмарев резким, но смущенным голосом. - Может, не все?..
      Ланде, как будто думая о чем-то другом, просто сказал:
      - Все равно, отдавать, так все... Он помолчал, подумал и прибавил:
      - Леня, я с тобой не пойду, ты сам раздай; я скажу тебе, почему: мама страшно сердится на меня за эти деньги... надо успокоить, поговорить...
      Шишмарев нерешительно взял деньги.
      - Вот, видишь, и твоя мать сердится... - неуверенно возразил он.
      Ланде бледно, но твердо улыбнулся.
      - В таких случаях не надо думать о матери! - серьезно ответил он.
      Шишмарев все не двигался, и все более и более становилось ему неловко.
      - Я, право, не знаю... - говорил он. - Как же я сам...
      Ланде опять улыбнулся, но уже светло и ласково.
      - Как-нибудь... - махнул он рукой. - Сердце подскажет. Да и не Бог весть какое уж это трудное дело.
      - Ну, как знаешь! - все так же нерешительно согласился Шишмарев и взял фуражку. Почему-то ему вдруг до слез стало жалко Ланде. В комнате было как-то неуютно, пусто и веяло чем-то монашеским, одиноким. У Ланде был больной и унылый вид. И против воли Шишмареву было странно и непонятно, что у человека, делавшего такое хорошее, большое дело, не было на лице радости и гордости.
      "Странный он какой-то!" - подумал Шишмарев, и эта мысль, как-то незаметно для его сознания, ослабила в нем чувство к Ланде и его поступку.
      - До свидания, - сказал Ланде.
      - Ваня! - крикнул за дверью дрожащий и странный голос матери Ланде.
      Губы Ланде страдальчески вздрогнули.
      - Иди лучше! - тихо, но твердо сказал он Шишмареву.
      Шишмарев мялся. Деньги почти физически жгли ему руки, точно уворованные.
      - Просто это надо оставить! - сказал он с легким оттенком смутной, неприятной досады. Ланде покачал головой.
      - Нет, - сказал он, - это надо сделать. Там страшная нужда, горе... а маме только кажется, что она страдает... Все равно эти деньги я должен был истратить на себя.
      Мать Ланде вошла. Всегда мягкое, освещенное печалью и добродушием старое лицо ее было возбуждено, зло и жестоко. Дышала она тяжело и часто, так что это дыхание было слышно по всей комнате.
      Ланде быстро пошел ей навстречу, взял за обе руки и притянул их к груди.
      - Мама... - твердо сказал он, заглядывая ей в глаза. - Не надо!
      Шишмарев неловко поклонился. Мать выдернула руки.
      - Что не надо? - резко и громко, озлобленным, срывающимся голосом, по которому было видно, как много она кричала и плакала, заговорила она. - Ты права не имеешь! Отец работал всю жизнь не для каких-то нищих! Дурак!
      Шишмарев стоял красный и растерянный, машинально держа деньги перед собою.
      - Иди, Леня!.. - печально, но спокойно сказал ему Ланде.
      Мать дико вскочила и загородила дорогу, хотя Шишмарев и не трогался с места. Седые волосы спутались у нее на лбу, и было что-то хищное, нечеловеческое в округлившихся, ополоумевших глазах.
      - Это вы его сбиваете! - со страшной злобой закричала она. - Как вы смеете? Я жаловаться буду! Это грабеж... Обрадовались!
      - Я... - растерянно и оскорбленно начал Шишмарев.
      - Отдайте! - взвизгнула старуха и быстро выхватила из рук Шишмарева деньги, по-птичьи согнув пальцы, сразу ставшие костлявыми и крючковатыми, как когти.
      Вдруг страшная злоба и обида вспыхнули на лице маленького студента.
      - Да возьмите, пожалуйста! - вздернув плечами и сжав кулаки, резко вскрикнул он так громко, что слышно было на улице.
      И сразу все стихло. Старуха смотрела на него круглыми, странными и страшными глазами. Шишмарев повернулся к Ланде, пошевелил губами, задохнулся, и судорога задергала его левый глаз и щеку. Его душила обида и гнев, и были они против Ланде.
      - Т... так нельзя... - проговорил он. - Прощай, я пойду... ххм...
      - Иди, Леня... - также печально и также спокойно ответил Ланде. - Не сердись на меня!
      Шишмарев двинулся, растерянно скривился, точно хотел еще что-то сказать, но не сказал и ушел.
      Тихо стало в комнате. Мать Ланде крепко держала руку глубоко в кармане вместе с деньгами, зажатыми в ней, а Ланде смотрел на нее печально и ровно открытыми глазами. Их было двое в маленькой комнатке, но каждый чувствовал себя как будто был один.
      - Ты, пожалуйста, выкинь из головы эту дурь! - все еще сдавленным голосом, наконец, проговорила мать.
      - Это не дурь... - покачал головой Ланде.
      - Кого ты этим думаешь удивить? - язвительно продолжала мать. - Как тебе не стыдно, - до чего довел! - вдруг жалко и слезливо проговорила она, вынула руку из кармана и заплакала.
      - Это не я довел... - возразил Ланде. Мать плакала. Ланде молчал, горько сжав руки. В комнате было темно и грустно.
      - Сам мне потом спасибо скажешь! - уже тихо проговорила мать.
      - Не знаю. Слушай, мама, раз ты мне не даешь денег, я не буду требовать. Пусть они будут тебе... Острая, горькая обида кольнула мать в сердце.
      - Что-о ты говоришь! - со слезами негодования крикнула она, укоризненно всплеснув руками. - Да разве я для себя!.. Зачем они мне?.. Мне умирать пора... Что ты говоришь, опомнись!
      Ланде помолчал.
      - Я знаю... - сказал он. - Но я не то хочу сказать. Я ведь, мама, люблю вас, страшно люблю. Но вы думаете, что, сберегая для меня эти деньги, спасаете меня от гибели; а я думаю, что этим вы меня губите. Неужели вы думаете, что я возьму эти деньги для себя только?.. Все равно, этим или другим, а я отдал бы деньги тем, кому чувствовал бы, что их должен отдать... А потому...
      - Да что ты, наконец, с ума сошел, что ли? - крикнула мать, и голос ее прозвучал негодующе и недоуменно. - Да чем же ты жить будешь?
      - Как-нибудь проживу, - об этом не надо думать, - убежденно ответил Ланде.
      - На моей шее вечно будешь сидеть? - ядовито и грубо спросила она.
      - Нет, - со спокойной печалью возразил Ланде, - я уйду от вас. Нам трудно жить вместе, не надо: вы не дадите жить мне так, как я хочу; а я буду мучить вас... Лучше я буду жить один.
      Мать широко раскрыла глаза, и кровь медленно отлила с ее лица.
      - Ваня... что ты говоришь? - с ужасом пробормотала она, и лицо и голос ее стали растерянными и жалкими.
      Ланде тихо вздохнул, подошел к ней, стал на колени и нежно стал целовать ее мокрую от слез руку.
      Она смотрела на его голову с мягкими слабыми волосами и чувствовала, что нечто громадное, неодолимое надвигается на нее.
      - Не плачь, мама!.. Так лучше будет... - тихо говорил Ланде убежденным, ровным голосом.

VI



      Марья Николаевна сидела на открытом окне и пристально, задумавшись, смотрела на длинную улицу, освещенную по одной стороне зеленовато-голубым светом луны и глубоко-темную по другой. Далеко-далеко ярко и холодно мерцали звезды, темные деревья, как окаменелые, стояли в лунном свете. Было пусто и холодно.
      Издалека послышались одинокие шаги, отчетливо и тихо постукивавшие по доскам тротуара. Кто-то невидимый шел в ночи, ближе и ближе, и было странно и таинственно слышать эти шаги, точно звуки сами приближались к звонкой холодной тиши, неся какую-то свою одинокую тайну.
      Марья Николаевна далеко высунулась в окно и, когда в темноте стала рождаться черная тень, пригляделась и, узнав, позвала:
      - Иван Ферапонтович, это вы?
      Ланде встрепенулся и остановился, потом радостно улыбнулся и подошел.
      - Куда вы идете? - приглядываясь к нему, спросила девушка.
      - Домой... к Семенову... Я ведь теперь у него живу... пока... - устало и слабо ответил Ланде.
      Он стоял у самого окна, и девушка близко видела его осунувшееся, с неестественно большими глазами лицо. Чувство любопытной жалости, то чувство, которое Ланде постоянно пробуждал в ней, поднялось у нее в груди, такое же чистое, свежее и сильное, как и сама молодая грудь.
      - Иван Ферапонтович... - мягко, боясь его, спросила она. - Неужели это правда, что вы совсем разошлись с матерью?!.
      И сейчас же она испугалась и заторопилась, точно ей стало больно от вырвавшегося вопроса.
      - Я потому вас спрашиваю, что мне так жаль и вас, и вашу мать... и ведь вас можно спрашивать обо всем... правда?
      - Меня можно спрашивать... - машинально ответил Ланде, видимо, не замечая ее испуга, и сказал грустно и вдумчиво: - Я не разошелся с нею, - я никогда и ни с кем не расходился... Маму я люблю и теперь, может быть, даже больше, потому что она несчастна... Я только ушел жить один... Тут приходилось выбирать что-нибудь одно: или жить не так, как я верю, или уйти... Я думаю, и вы сделали бы тоже... так...
      Марья Николаевна посмотрела на него задумчивыми и теплыми глазами.
      - Нет, я так не могу... Куда же мне! - слабо улыбнулась она.
      - Знаете, - не слушая, продолжал Ланде, и в голосе его зазвучала нота торжественной печали, - легче пожертвовать жизнью, чем... А впрочем, не умею я этого высказать! - вдруг засмеялся он коротко и печально и замолчал.
      - А-а!.. - вдруг тонко и протяжно закричал кто-то далеко за садами; а потом стало еще тише.
      Ланде прислушался и вздохнул.
      - Где же вы были? - спросила, помолчав, Марья Николаевна.
      - В монастыре, - ответил Ланде.
      - Богу молились? - шутливо спросила девушка.
      - Нет, я так... там так тихо... - серьезно ответил Ланде, как будто не осуждая и не принимая участия в ее шутке.
      - А вы в Бога верите? - с молодым и девичьим легкомысленным любопытством спросила она. Ланде посмотрел на нее.
      - В Него нельзя не верить! - тихо и убежденно, как бы удивляясь, возразил он.
      - Почему нельзя? А вот я не верю! - немного склонив голову и прислушиваясь к красивым звукам своего голоса, сказала Марья Николаевна.
      - Не говорите так! - печально и горячо возразил Ланде. - Это неправда. Все верят, и вы верите...
      Он вдруг протянул руку и взял ее за тонкие нежные пальцы.
      - Вы только посмотрите, и вы увидите, что нельзя не верить... Посмотрите в небо, посмотрите! - с какою-то горячей мольбой потребовал он.
      Марья Николаевна невольно подняла голову, и большие глаза ее снизу казались Ланде молящими и прекрасными.
      Не было конца небесной шири и не было дна сияющей глубине. Чем больше она вглядывалась, тем дальше и выше бесконечно уходили звезды и уничтожались бессильно в необозримом просторе. Казалось, таинственно-торжественное молчание вечным холодом остановило и сковало какой-то неведомый, безграничный размах. Нечеловеческая сила подняла в пространстве ужасный непроницаемый прозрачный свод и застыла в страшном напряжении.
      - Там страшно! - внезапно вздрогнувшим голосом проговорила Марья Николаевна. - И вдруг все это рухнет... Господи, можно ли вообразить, подумать, что бы было!..
      Ланде ласково и тихо засмеялся и стал гладить ее по руке.
      - Нет, не рухнет! - сказал он. - Посмотрите, какая ужасная, бесконечная громада, а мы такие маленькие, такие маленькие, что даже не можем видеть того бешеного вихря, в котором все несется!.. Вы поймите это: как мал должен быть человек! В каждый миг, в каждую миллионную часть мига страшное движение уносит громаду мира в непонятную даль; а мы видим мертвенную неподвижность... Какой должен быть ураган бесконечных звуков; а нам чудится торжественная тишина!.. И все-таки мы, крошечные, идем так свободно, как будто все эти громады уступают нам дорогу! Как будто нас проводит рука, способная провести сквозь самое стремление! Самая малая частица его могла бы стереть нас, но человеческая история идет и развивается так свободно, как будто она - центр всего. Для того чтобы такое маленькое, слабое так шло по своему пути, так уверенное, что дойдет до конца, - надо, чтобы оно было нужно в мире и чтобы воля мировая охраняла его до той поры...
      Ланде помолчал, посмотрел блестящими глазами вверх и сказал:
      - Не кажется ли вам, что все застыло и ждет, пока здесь, на земле, не совершится то, чему должно быть... А когда совершится, то вдруг все двинется дальше, здесь разрушится, там создастся, засветит какой-то новый свет, появятся новые формы, новое движение.
      - Иногда кажется... - тихо ответила Марья Николаевна.
      Ей было странно жутко. Что-то встало перед нею огромное, как бы из вечности в вечность и из пространства в пространство. Тишина ночи казалась какой-то торжественно-страшной музыкой.
      - Как это чудесно, как это сложно! - с каким-то таинственным восторгом говорил Ланде. - Самая вечность и бесконечность, в которых нет ни малого, ни большого, в которых нет времени, которыми уравнивается миг жизни миров с мигом жизни одного человека!.. Разве это холодный мертвый порядок машины, созданной бездушным физическим законом? Это страшный трагизм творчества, всеобъемлющего, в котором нет деления ни для чего! Есть Дух этого творчества. Душа мира... Нельзя не верить, нельзя не видеть!.. не слышать, не чувствовать!..
      Откуда-то ледяной, мистический ужас стал заползать в душу Марьи Николаевны. Она нервно съежилась и глаза у нее округлились, как у кошки, увидевшей что-то непонятное, страшное.
      Ланде замолчал, и стало тихо, так тихо, что, казалось, будто кто-то идет по земле, металлически, звонко ступая тяжкими, таинственными шагами.
      - У меня в ушах звенит! - вся дрожа, проговорила Марья Николаевна. - Холодно... Прощайте!
      Она откинулась в черную тьму комнаты и затворила окно, слепо блеснувшее тусклым стеклом.
      Ланде остался один и долго стоял посреди пустой улицы, блестящими глазами глядя вверх между звездами, в темно-синюю холодную глубину.

VII



      Закутанный в простыню, из-под которой виднелись тонкие голые ноги, и похожий на плохо наряженного привидением, Семенов отворил дверь Ланде.
      Для глаз Ланде, все еще как бы полных влажного простора и чистого блеска звезд, странен был желтый сухой свет лампы, тоненькая, хрупкая мебель, сбитая кровать с тощими горячими подушками и сухое, желтое, несчастное лицо Семенова, и его тоненькие, как палочки, белые ноги.
      Семенов сидел на кровати, и страшен был его вид. Землистое сморщенное лицо его, жидкие волосы, смоченные потом и прилипшие к обтянутым сухой кожей вискам, тощее тело, напяленное на узких острых лопатках, все говорило простым и страшным языком об одинокой, никому непонятной во всей громадности своего горя, бессмысленной болезни, скрывшейся внутри одного человека и заключившей там, возле места разрушения, весь его мир- страдание, отчаяние и ужас.
      Семенов посмотрел на Ланде расширенными, блестящими лихорадкой глазами и, когда Ланде сел возле него на постели, проговорил, путаясь:
      - Хорошо, что пришел... Скверно... страшно чего-то... было. Скоро я умру уже, Ланде.
      Казалось, он говорит не Ланде, а кому-то страстному и огромному, томящемуся в глубине его больного, страдающего тела, убеждая его в неизбежном и еще невообразимом конце.
      Острая, как боль, жалость охватила Ланде: он всем телом повернулся к Семенову и обнял его обеими руками за худые, пахнущие холодным потом, плечи. Сквозь истертую, жидкую рубашку чувствовалось горячее сухое тело и кости, острые и страшные.
      - Вася... милый мой, бедный! - заговорил он и стал убеждать его в том, во что верил сам любовно и наивно: что не может быть жизни только для земли, что слишком громадны усилия и страдания, чтобы они умирали, не поднявшись от земли, что непонятно, убого и бессмысленно было бы тогда существование духа человеческого, с его светлым разумом и гибкой, богатой мыслью, в бесконечно великом, стройном и вечном мире.
      Ланде говорил долго, торопясь, как будто боясь, что не успеет своими словами остановить, не успеет загромоздить пути тому темному, громадному, что неуклонно надвигается и медленно овладевает страдающей душой. Семенов сидел неподвижно, скорчившись и глядя в упор на огонь лампы. Тонкие потрескавшиеся губы его были плотно сжаты. Сбоку Ланде был виден блестящий круглый глаз его, отражавший желтый огонь лампы, и по временам ему казалось, что Семенов его не слышит, и Ланде хотелось закричать ему в ухо, позвать, потрясти за плечо, с великою скорбью и отчаянием. И с ужасом видел он, что это одинокое страдание остается глухо и замкнуто, как крышка железного гроба, холодного и немого, таящего в себе страшную тайну, ведомую ему одному.
      - Вася, ведь я знаю, ты верил! - с мукой говорил Ланде. - Помнишь, как мы были счастливы и светлы, когда говорили о Боге, о вечной жизни, о вечной радости!.. Что же ты молчишь, Вася?.. Скажи что-нибудь!
      - Слушай, Ланде... - вдруг отозвался Семенов, не поворачивая головы, точно скрывая от него какое-то тайное выражение своего лица, и заговорил не так, как говорил всегда - не несерьезно и иронически, как взрослый человек с ребенком, - а жалким, беспомощным и растерянным голосом, с детскими всхлипывающими звуками. - Я хотел тебе сказать, Ланде... не хочется умирать!
      Тоненькая острая тоска плакала и молила в том, что он говорил, и голос его мучительно входил в уши. Не хочется, Ланде... Пусть все так, может быть... и я... только раньше вас прихожу к общей цели... Пусть и Бог и все... а... не хочется умирать, Ланде!.. Жаль жизни, жаль тебя, себя, жаль солнца, травы... всего... Может, я больше никогда не увижу... Ланде!
      Ланде плакал; крупные слезы текли по его худому напряженному лицу, и руки бессильно шевелились.
      Семенов замолчал. Потом встал, ероша жидкую светлую бороду, подумал о чем-то и опять сел. Морщинистое лицо его сразу изменилось и стало сухим и желтым.
      - Дурак ты, Ланде! - зло усмехаясь, сказал он, - неужели ты думаешь, что все эти глупости о Боге могут иметь какое-нибудь значение, когда и в самом деле приходится умирать?.. Все это очень красиво и приятно, думать о бессмертии... необходимо думать, чтобы жить. А когда умираешь и не видишь ни впереди, ни позади никакого Бога... не обманешь, да и незачем... Не говори ты мне ничего больше!.. Это меня только раздражает!..
      Тоненьким и злым голосом крикнул он последнее слово, и нижняя челюсть у него неудержимо запрыгала.
      - Вот я страдаю... Можешь поверить, что не на шутку страдаю, - криво усмехаясь, сказал он. - Жизнь уже кончена, все радости, смысл... все... кончено!.. Осталось одно страдание... кажется, тут уж и нужно Бога... Тут страдание уже нелепое!.. А где же твой Бог?.. Что же он не приходит?.. Ведь, когда я буду в агонии и ноги у меня будут холодеть... Ты это понимаешь!.. А... б... я все еще не буду знать, правда ли это, есть ли Бог!.. Да на что же мне зна!..
      Голос Семенова в нелепо страшном тоне засвистел и завизжал, вонзился в землю и сорвался. Семенов побледнел, дико вытаращил глаза, весь затрясся, и вдруг мучительный, надорванный и мокрый кашель точно порвал в куски его исказившееся от страха, ненависти и боли лицо.
      Ланде подхватил его и поддержал трясущимися руками. Семенов выкатывал прямо ему в лицо огромные, как страдание, глаза и силился что-то сказать.
      - Т... так какая же цена твоему Богу, - отдышавшись и дико косясь на платок, в котором были мокрота и кровь, проговорил он, - для живого человека. Человек, значит, узнает Его, если Он и есть, только тогда, когда все человеческое в нем, все живое кончится... когда человека уже не будет, будет труп, а не человек... Ложись спать... Я лампу потушу...
      Ланде ничего больше не ответил: слова Семенова падали и безвредно, не возмущая, растворялись в чем-то огромном и глубоком, наполнявшем его душу; но слов не было в ответ, и бессилен он был передать чувство свое и веру свою другому, страдавшему от него в двух шагах человеку. И тяжкое чувство беспомощности надавило ему на сердце холодной, смертной тоской.
      Семенов остро посмотрел на него и с мучительным наслаждением усмехнулся.
      - Знаешь, о чем я думал сегодня, Ланде? - обычным своим тоном заговорил он, тонко кривя рот. Что все люди - мне братья, а потому действительно придут и дадут мне последнее братское целование... Но только я тебе скажу, продолжал он с напряженным чувством сдерживаемого возврата бешенства, - что меня если что и утешает, так это только то, что все сдохнут!..
      Он лег на кровать, завернулся с головой в одеяло и, маленький, щуплый, как убитый цыпленок, застыл.
      Ланде потушил лампу и лег ничком, не раздеваясь, лицом уткнувшись в подушку. В эту ночь он не спал; и она прошла для него почти незаметно, как будто он был вне времени. Без сна и покоя думал он о том, что сам не проник и не углубился в свою радостную веру, ибо бессилен передать ее, ибо и сам страдает, хотя и чужим страданием, сам хочет милости, отмены и исцеления, хотя и для другою. Жалость, как молния, прорезала сверху донизу его незыблемую веру в великую правоту и предвечный, необъятный смысл Бога. И тогда подумал он в первый раз, что жизнь слишком сложна, велика и странна для его слабого ума, что среди блеска и треска ее огней он теряет истинный свет и что только одиночество, сосредоточенное углубление в душу свою дали бы ему снова ясность и крепость в вере, пошатнувшейся в нем от жалости.
      Мысль эта, еще смутная и неопределенная, легла ему на душу.

Читать произведение •Смерть Ланде• от Арцыбашев М.П., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Арцыбашев М.П. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 3 из 9 << < 1 2 3 4 5 6 7 > >>
Просмотров: 3897 | Печать