Арцыбашев М.П. – Смерть Ланде


      Ланде печально улыбнулся и промолчал.
      - Ты и в самом деле не вздумай этого! С тебя ведь станется! - вдруг совсем другим, тревожным и предостерегающим голосом сказала она. И еще раньше, чем договорила, увидела по его ясно и как-то чересчур широко раскрытым глазам, что он говорит правду. С минуту она молчала, с испугом глядя ему в лицо, а потом, больше стараясь уверить себя, проговорила:
      - Глупости! А сам ты с чем останешься?
      - Как-нибудь... - печально сказал Ланде, чувствуя, как между ними незримо встает непроницаемая, холодная стена.
      - Глупости! - упрямо, точно защищаясь против чего-то враждебного и злого, повторила мать. И было это точно враждебно и зло для нее, ибо стирало на нет все, чем она прожила всю свою долгую, муравьино-кропотливую жизнь.
      Ланде промолчал, и в сердце его точно оторвалось что-то кровавое.
      Ночью, лежа в постели, он думал:
      "Что делать? Мама не поймет и не захочет понять. Это будет для нее страшным горем; а я иначе не могу... Мы будем становиться на дороге друг другу, и так как я люблю ее, то буду уступать ей... А этого не должно быть! Значит, надо уйти от нее!"
      Огненное чувство отметило это решение; что-то больно сжалось в груди, и в глухой темноте он почувствовал себя одиноким, оторванным от всего. В первый раз в жизни он рвал с бесконечно любимым человеком, и перед разрывом стало ему холодно и страшно. Почему-то сгорбленный, умирающий Семенов встал перед ним и в душе поднялась незнакомая тревога.
      "Вот я здесь лежу, - вдруг подумал Ланде, - один со своей верой в то, что надо разорвать, причинить горе и боль; а быть может, все-таки... ну, все-таки... кругом только пустота, только бесконечная пустота. Там где-то звезды, только звезды! И я не то, что песчинка, а меньше, бесконечно меньше, и жизнь моя в вечности не миг даже, а что-то... точно и нет ее совсем. А я живу, верю, сам ухожу от... Что же я делаю тогда?"
      Волосы зашевелились на голове у Ланде; мелкая дрожь назойливо била в левой ноге. На мгновение показалось ему, что он висит в какой-то холодной, мертвой и величаво страшной пустоте. И внизу, и вверху темно и пусто. Потом ему вспомнился тот котенок, которого при нем взял за шиворот кучер Вершилова, подержал и бросил оземь и убил на месте, - и Ланде показалось, что это он висит, взятый за шиворот, в пустоте, на один миг от смерти и беспомощно мотает лапками. И вот что-то швырнет его, страшно, как гром, ударит и будет тихо, неподвижно, темно. Чувство одиночества стало нестерпимо для натянутых нервов и мучительно хотелось, было нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что он не один в огромном, как вечность, мире, что это не так.
      Ланде судорожно откинул голову назад и, напряженно вытаращенными глазами глядя куда-то в черную бездну, повисшую над ним, напрягая все существо свое в страшном порыве, стал молиться кому-то: - Господи, Господи... Господи, Боже мой!
      В голове у него в невообразимом хаосе крутились мысли, мелькали, сталкивались и путались между собою, и все тело и весь дух его томились, выливаясь в этой молитве. Кроме этих слов ничего не приходило ему в голову, но он всем существом напрягался в них, и в громадности этого напряжения, доходящего до границ, какие может вынести человек, вырастало что-то могущественное, великое, что, казалось, не могло быть бесцельным.
      - Господи, Господи!..
      И уже чувствовалось ему, что Кто-то слушает. Властный и Спокойный.
      Вдруг среди хаоса мыслей неожиданно, неведомо для него, одна стала выделяться, крепнуть, освещаться.
      "Я молюсь, лежа в теплой кровати, а рабочие Вершилова спят теперь после тяжелого, беспросветного дня, на голом полу..."
      Что-то остановилось и как будто выжидательно прислушивалось в нем и вокруг него. Было тихо, напряженно тихо, и Ланде сам слышал, как судорожно и тяжело дышал он.
      "Ну, так что ж из этого? Что я должен делать?" - спрашивал Ланде кого-то внутри себя.
      И где-то в глубине его души явилось сначала незаметное, а потом все сильнее и сильнее оборванное желание встать и лечь на холодный пол.
      "Но ведь не в том дело!" - сказал себе Ланде.
      Но чувство стало огромным и начало томить его тоской.
      "Господи!.." - попробовал бороться с ним и молиться опять Ланде, но призыв отозвался в его душе пусто и мертво.
      Тогда Ланде с внезапным порывом быстро встал с кровати и опустился сначала на колени, а потом положил горячий лоб на холодный пол. Кругом было также тихо и темно.
      Глаза у него вдруг стали мокрыми, и в душе стало тихо, точно все вздохнуло от разрешенного напряженного ожидания. И сейчас же Ланде вспомнил, что завтра он отдаст деньги рабочим, отдаст все, что может отдать, всего себя, самое радостное и светлое своей души. Как это будет, Ланде не знал и не думал об этом, как не думал уже и о том, что огорчит этим мать, восстановит против себя многих, затруднит свою собственную жизнь.
      Полное и радостное чувство встало в нем и все вокруг наполнило чем-то громадным, светлым и ясным. Страх исчез, как дым. От пола было холодно, и все тело Ланде дрожало; но ему было приятно это, как будто этим он соединялся с кем-то и уже не был одиноким. А потом все вокруг: и твердость пола, и холод, и тьма, и собственное полуголое, смешно скорченное на полу тело, - все отошло куда-то и стало незаметным, ненужным.
      - Господи, Господи мой! - с неутомимой силой снова молился Ланде.
      И в этом напряженном, радостном состоянии, похожем на величайшее и глубочайшее счастье, он точно застыл, успокоился, стал забываться и заснул на полу, когда в окна стало смотреть что-то светлое, серое и прозрачное.
      Было это в последний раз в его жизни, когда в нем мелькнуло сомнение, когда он смутился на мгновение в предвидении тяжелого разрыва. Потом в душе его открылась светлая и прямая дорога.

IV



      Утром на другой день Ланде пошел в острог. За городом, на нежно-зеленом лугу, по широкому откосу реки резко белели белые стены и чернели одинокие солдаты, пронзая голубой воздух блестящими на солнце штыками.
      Ланде проводили к смотрителю, у которого была борода по пояс, белая, седая, такая, какую пишут всегда на плоских суздальских иконах. Он вежливо уставился на Ланде и вопросительно пошевелил тонкими, недоверчивыми губами.
      - Моя фамилия - Ланде. Вы меня, наверное, знаете?.. Я бы очень хотел повидать того Ткачева, которого третьего дня оправдали в суде. Я узнал, что он еще у вас...
      Иконописный смотритель тюрьмы шевельнул костлявыми пальцами.
      - Это можно... Он у нас еще. Видеть его, конечно, можно! - повторил он, как будто стараясь уверить себя самого. - Я вас велю проводить... Или, может, сюда позвать?
      - Лучше я сам к нему пойду, - он, может, еще и не захочет ко мне. Я с ним, собственно, почти что незнаком.
      Смотритель в упор посмотрел на Ланде.
      - Сидоров, проводи! - вдруг сердито насупив брови, сказал он и перестал смотреть на Ланде.
      - Что ж, я буду распоряжаться им, знаете?.. - доверчиво говорил Ланде. - Я хочу, видите ли, предложить ему...
      - А это уж вы там с ним поговорите! - еще сердитее буркнул смотритель и стал трогать бумаги на столе.
      Ланде стало стыдно за смотрителя, за его грубость и холодность, и он заторопился.
      Старый, бритый и щетинистый солдат, в черном мешковатом мундире, разорванном под мышками, шевельнул в сторону Ланде обшлагом с потертыми нашивками и сказал:
      - Слушаю, ваше благородие!.. Пожалуйте, господин!
      Ланде пошел за ним на двор.
      Двор был чистый и большой, но на нем не росла трава и было душно и жарко, несмотря на мягкое весеннее небо, сверкавшее вверху. Пахло кислыми щами, швальней и приторным, противно-нудным запахом отхожего места.
      - Нехорошо у вас тут... - сказал Ланде.
      Сидоров оглянул двор маленькими мужицкими глазками, как будто с веселым недоумением отыскивая, что же тут было нехорошего.
      - Так точно! - сказал он все-таки, так быстро и охотно, как будто ему доставило большое удовольствие согласиться с Ланде.
      Ланде посмотрел, как тяжело и крепко шагал он корявыми мужицкими ногами и прибавил:
      - Скверная у вас тут служба: людей стеречь!
      - Так точно! - так же охотно ответил Сидоров.
      - Лучше бы землю в деревне пахать! - продолжал Ланде, жалея его.
      - Что ж, - сказал Сидоров, - и землю пахать хорошо.
      От его охотного и веселого голоса и Ланде стало весело.
      - Отчего Ткачева до сих пор не выпускают? Ведь его уже оправдали?
      - Не идет ен сам! - улыбаясь, ответил Сидоров.
      - Почему? - удивился Ланде.
      - "Некуда мне, говорит, идти..." История! Чудак человек!
      Ланде задумался, и скорбная тень легла ему на лицо и на душу.
      Они уже прошли двор и пошли по узкому сводчатому коридору; тут было странно темно после яркого солнечного света на дворе; везде был холодный, грязно-белый камень и зеленое старое железо.
      Из двери в дверь безучастно и лениво ходили грязно и безобразно одетые люди, молодые и старые, но все с одинаково бескровными, нездоровыми, опухшими лицами. Недружелюбно наглыми глазами они провожали Ланде, останавливаясь у стен, а потом безучастно, как тени, уходили куда-то в глубь сырых коридоров, и было что-то опасное, страшное в этих бессмысленных, равнодушных движениях. В одной камере кто-то старался петь, и было видно, что он нарочно тратит на это больше сил, чем надо, и самое пение походило больше на проклятие, - такой дикий был мотив и столько в нем скверных слов.
      - Ткачев! - споро крикнул Сидоров вдоль по коридору.
      - Эй, Ткачев!.. Эй... ты!.. Тебя!.. Чуешь! - нестройно закричали несколько голосов, точно обрадовавшись предлогу прокричать не зря, а для какой-то надобности.
      На пороге одной камеры показался человек в большой, не по росту, арестантской куртке, худой, черный. Смуглое, скуластое лицо его смотрело на Ланде сумрачно и недоверчиво.
      - Я к вам... - доверчиво улыбаясь и точно стараясь этой улыбкой стать ближе и понятней Ткачеву, сказал Ланде и протянул руку.
      Ткачев неловко, как будто и не удивившись его приходу, подал свою.
      - Я с вами хотел поговорить... - прибавил Ланде. Ткачев еще недоверчивее посмотрел на него, прикусил тонкую, сухую губу, потом нехотя отступил в сторону и назад шага два и сказал надтреснутым, глуховатым голосом:
      - Я тут живу... вот...
      Ланде вошел за ним в одиночную камеру. Это была сводчатая комната, такая низкая, сырая и затхлая, что странно было думать, что в ней живет большой человек, а не какое-нибудь маленькое, трусливое животное.
      Ткачев подумал, нахмурился и подставил Ланде табуретку.
      - Садитесь, пожалуйста... - сказал он с неопределенным выражением.
      Ланде сел и мягко смотрел на Ткачева.
      - Что вам от меня угодно? - беспокойно хмурясь под его взглядом, спросил Ткачев.
      Когда он хмурился, лицо его принимало не суровое, а жалкое выражение, какое бывает у обиженных детей.
      - Мне ничего не угодно... - добродушно возразил Ланде. - Я просто узнал о вас и пришел.
      - Зачем же? - недоверчиво пробормотал Ткачев.
      - Так. Мне стало больно, что вы так озлоблены и несчастны; я и подумал, что, может быть, вам будет легче, если я приду...
      - Сострадание?.. Не нуждаюсь! - отрывисто и глухо возразил Ткачев и отвернулся к окну, перебирая по краю стола грязными худыми пальцами.
      Ланде тихо взял Ткачева за руку.
      - Зачем вы так говорите?.. Ведь это неправда... Ведь вы и несчастны, и озлобились, и украли только потому, что мало видели сострадания и любви в своей жизни. Я пришел к вам без всякой задней мысли, с открытым сердцем, с искренним желанием вам чем-нибудь помочь... Зачем же вы меня обижаете?
      Ткачев пугливо посмотрел на руку Ланде, которая мягко и доверчиво держала его за черные пальцы, и вдруг покраснел.
      - Никого мне не надо... - тихо, но упорно ответил он и незаметно убрал руку. - Все это одни глупости...
      - Почему? - болезненно подняв брови, спросил Ланде.
      Ткачев повернул к нему голову и презрительно через силу усмехнулся.
      - Ваш наивный вопрос ставит меня в глупое положение... - бравирующим тоном, в котором сквозь неестественную витиеватость ясно слышалось что-то озлобленное и горькое, сказал он. - Вам... а впрочем, с какой это стати я с вами разговаривать буду! - вздернул он плечами и отвернулся к окну, на котором, неслышно ворошась за стеклом и решеткой, гулили голуби.
      - Вот кормлю их... друзья! - помолчав, неожиданно проговорил он и конфузливо улыбнулся одним краем тонких страдальческих губ.
      - Голубей?.. Да!.. - обрадовался улыбке Ланде и широко улыбнулся сам. - Конечно, друзья! Это ведь неправда, что вечная вражда и необходимость истреблять... Такой необходимости не может быть, не должно быть, не должно быть!.. Надо, напротив, защищать... все одного и один всех... и быть друзьями, братьями даже! Я, знаете, верю, что все ошибка, что все не так, и все надо поправить, докончить... и что это-то и есть миссия человека!.. Я верю!..
      - Не понимаю я вашего красноречия! - упрямо и угрюмо, но, как показалось Ланде, нарочно так ответил Ткачев.
      Ланде улыбнулся.
      - Я не умею говорить лучше... Разве вы меня, правда, не понимаете? Мне кажется, нет... Я хотел сказать, что нет злобы и ненависти самих по себе, что это только следствие работы над миром, и их надо устранить...
      - Ишь, - насмешливо вставил Ткачев. - Легко.
      - Нет, не легко... трудно, страшно трудно! Но не невозможно: нет такой ненависти и злобы, которых нельзя было бы победить!
      - К чему вы мне все это говорите? - остро перебил Ткачев.
      - Я к тому говорю, - заторопился Ланде, точно боясь, что Ткачев уйдет, и опять беря его за руку, - что вижу... мне кажется, что вы перестали верить в эту возможность, а поверили в то, что зло вечно, что зло везде торжествует и что надо не бороться с ним, а служить ему! А это ужасно!.. Это не так. Вы просто упали духом, озлобились, и теперь вы только искусственно сгущаете атмосферу вражды, воображая, что, наконец, научились дышать по-настоящему... Ах, Ткачев, какая это ужасная ошибка! И ведь чувствуете ее вы: ведь вам тяжело дышать, трудно? Да?
      Ткачев угрюмо молчал и дышал тяжело, через нос.
      - Не надо вражду встречать враждою! - говорил Ланде, блестя открытыми глазами, как будто не думая о том, что говорит, точно и не говорил, а пел, выливая песню прямо из сердца: - Этим она побеждается! И никогда не чувствуется такой радости, такой легкости, такого удовлетворения, как тогда, когда вы побеждаете вражду в себе, не отвечая ею на чужую вражду!.. Разве это чувство не указывает, где путь?.. Какая радость это чувствовать! Каких страшных мук нельзя перенести за эту радость!.. Ну, пусть к вам люди относятся дурно, жестоко даже, пусть условия вашей жизни тяжелы, пусть это так; но ведь внешние условия жизни и не могут быть совершенно одинаковыми у всех людей, и с этим так легко, в сущности, мириться, если...
      - А вы были когда-нибудь голодны? - вдруг язвительно перебил Ткачев. - А, господин Ланде?
      - Ах, Боже мой, зачем вы говорите так! - с мольбой, вонзавшейся в душу, заспешил Ланде. - Ведь вы же знаете, что и голод, и муку, и самую смерть можно перенести за идею... Мученики же умирали в страшных мучениях...
      - Так то мученики! - вздернув головой, возразил Ткачев.
      - Разве вы думаете, Ткачев, что все мученики были какими-то особенными людьми? Нет, и я, и вы, и всякий самый маленький человек все перенесет за идею, раз только эта идея будет его идеей, его чувством! Правда ведь?
      - Может, и правда... - угрюмо ответил Ткачев.
      - Правда! - радостно подхватил Ланде, и все лицо его осветилось. - Правда есть в человеке, эта великая сила, именно в человеке она есть! А раз так, значит, он все может, всякий все может!.. Против любой силы может бороться и победить... Почему вы украли, Ткачев?
      Ткачев вздрогнул, быстро стал бледнеть, так что ясно было видно, как постепенно кровь отливает от лица, и широко раскрытыми глазами, из которых выглянула страшная мучительная рана, с бешенством уставился на Ланде:
      - А вам какое дело? - хрипло проговорил он, вытягивая к нему худую черную шею.
      - Я знаю, почему, - вздрогнувшими губами, но твердо проговорил Ланде, - и хочу об этом говорить...
      Ткачев неподвижно и жутко смотрел ему прямо в глаза. Ланде близко видел его темные зрачки, ставшие совсем круглыми, и сквозь них смотрела на него бессильная, затаившаяся навсегда вечная обида и ненависть. Ланде почему-то подумал, что если он моргнет, то Ткачев или ударит его, или плюнет в лицо. Но он не моргнул.
      Ткачев вдруг опустил глаза.
      - Ничего вы не знаете! - сказал он тихо, грубо и с вызовом.
      - Нет, знаю! - твердо возразил Ланде. - Я ведь знаю всю вашу жизнь, мне говорили о ней много... Да вы и сами рассказывали много, когда говорили в суде... Мне передавали. Вы так правильно и ярко описали ее, что трудно было бы...
      Неумное, хвастливое выражение появилось на лице Ткачева.
      - А вы думаете, только вы, господа студенты, говорить умеете? Нет, прошли те времена! Теперь... - некстати заговорил он.
      - Ведь вы потому и украли, что никогда вором не были... - не слушая его, продолжал Ланде. - Я знаю, вы всегда жили страшно тяжело, но не только не крали, вы даже не пили никогда, не курили... Нашли же вы в себе силы тогда все учиться? Я знаю... Я знаю и как вы изучали Евангелие, как вы перестали мясо есть...
      - Глупости все это! - с неестественным, деланным презрением возразил Ткачев.
      - Нет, не глупости! Это великое дело, когда человек так работает над самим собой! На это надо большую, громадную силу. И она у вас была... Отчего же ее теперь нет, Ткачев? - с мольбой, хватая его за руки, говорил Ланде. - Отчего вы не боролись до конца?
      - До какого же такого конца? позвольте вас спросить, господин Ланде? - скривив все лицо в злорадную и вместе жалкую гримасу и вырывая руки, спросил Ткачев.
      - До победы, Ткачев! - вставая к нему, ответил Ланде. - Человек все может победить за свою идею; а у вас была своя идея, что все люди одно, и жизнь, чувство должно быть одно и хорошо! И вы бы победили, Ткачев, вы - сильный человек! Почему же вы упали духом, что случилось?
      Ткачев молчал. Замолчал и Ланде в странном трепете. Страшный подъем, с которым он говорил, обессилел его. Светлые волосы прилипли ко лбу, губы и руки дрожали, и только глаза по-прежнему светились любовью и жалостью.
      Ткачев довольно долго молчал.
      - Слушайте, господин Ланде, - заговорил он, подняв голову, но не глядя на Ланде: - вы вот говорите, что знаете меня, и говорите верно... знаете... всю мою разнесчастную жизнь и все мои горькие страдания вы знаете... да... Только ведь и я вас знаю, господин Ланде, не хуже вашего! Вот-с! Вы, господин Ланде, очень хороший человек, - о вас все так говорят, и я знаю. Лучше вас у нас в городе, а может, и нигде, нет... Я так полагаю, что вы, может, святой человек, потому что душа у вас чистая... ровно стекло! А позвольте вас спросить: где же вы-то были, когда... все это происходило со мной?..
      Ланде поднял руку.
      - Нет, позвольте теперь мне сказать! - крепким, злым голосом перебил Ткачев. - Много вы в моей жизни значили, господин Ланде, если правду сказать: я вас давно знаю; мальчиком вы еще были, а и я не Бог весть каким взрослым был, когда... Очень много вы для меня тогда значили! А вы помните, господин Ланде, как я к вам приходил за книгами? Еще вы ехать собирались, в передней чемодан увязывали... Я до того, чтобы увидеть вас, три года ждал, а что вы мне сказали? Ланде весь задергался в мучительном волнении.
      - Ткачев, Ткачев, это правда... только ведь... - жалобно закричал он.
      Ткачев повернулся к нему черным каменным лицом и режущим голосом, сквозь зубы проговорил:
      - А вы мне сказали, что, мол, едете... некогда вам, после обещали поговорить! Только и всего... А я от вас тогда слова на всю жизнь ждал... Что-нибудь одно: или вы меня не поняли, проглядели, что во мне было настоящее, или видели, да свой отъезд, дело выше поставили. Так, господин Ланде? Или, может, я не понимаю?..
      - Богом вам клянусь, - вскрикнул Ланде, - что, если бы я понял тогда, я остался бы... Вы сами виноваты, Ткачев! Надо было приступить прямее, сильнее, постучаться в душу прямо! Ведь вы же видели, что я просто не понимаю!
      Ткачев медленно и зло усмехнулся.
      - Видел, в том-то и дело, что видел. Это-то меня, может, раз и навсегда и с дороги-то сбило.
      Ланде широко раскрыл глаза.
      - Если бы вы, господин Ланде, поставили свой отъезд по делу, интерес свой важнее того, что человек к вам со всею душою пришел, я просто, может, плюнул бы на вас и сказал: "Дрянь человечишко, такой, как и все, дрянь!" А то нет... Увидел я, что вы просто меня не понимаете, не видите моей муки...
      Ланде мучительно сжал пальцы.
      - Ведь это может со всяким человеком случиться! Ведь бывает такое состояние, точно душа в нем спит... Вот и я спал тогда. А вы... отчего вы не разбудили, не растолкали?
      Опять Ткачев также медленно и зло усмехнулся.
      - А я подумал так, господин Ланде... - Его глухой голос зазвучал торжественностью, долгожданной, из души выболевшей исповедью. - Ведь вот, человек - самый лучший, другого такого, может, во всю жизнь не встретишь, а достучаться в душу и к нему трудно...
      - Не всегда же, Ткачев...
      - Ну, не всегда... Так ведь это же - во-о-н какой человек! А вот и его иной раз толкать нужно, чтобы он чужою болью поболел!.. А что ж тогда другие-то?.. Ведь, пожалуй, и не растолкаешь... а, как вы думаете? - с насмешкой спросил Ткачев.
      - Не может быть! Надо толкать... можно!
      - Да ведь этак всякого человека расталкивать и сил не хватит... А жить же когда? А?..
      Ткачев торжествующе замолчал. Ланде светло улыбнулся и тихо заговорил:
      - Ткачев, да ведь в этом же и жизнь!.. Отзвук этого стука и есть счастье, счастье самое захватывающее, великое счастье - слышать ответ и сознавать, что если даже мы и не достучимся во все сердца, в одно общее человеческое сердце, то ведь не умрет начатый нами стук, будут стучать другие, за нами, пройдет он из сердца в сердце, и когда-то... Ткачев...
      - А, ха-а! - хрипло и громко не то захохотал, не то закричал от боли Ткачев. - Фью! - резко свистнул он.
      - Вам кажется это смешным, Ткачев? - с широко открытыми глазами спросил Ланде. - Вы не верите?
      - А вы как думали?.. Так это, значит, одной мечтой жить, в страдании счастье искать?.. А сам-то, сам... так и умирай, как жил? Как будто и не стучался? Го-го! И пить - умереть, и не пить - умереть! Нашли дурака, как же! Энто кой-кому лучше не надо!
      Голос у него стал какой-то гокающий, нахальный и пустой. И если у Ланде была надежда, что Ткачев поймет его, то в эту минуту, под звуки этого голоса сразу, невидимая, неодолимая, стала между ними непроницаемая стена, и холод ее проник до самых сердец обоих. И то, что произошло дальше, было уже дико, нелепо и безобразно.
      - Ткачев, - робко и растерянно заговорил Ланде, - опомнитесь... Разве вы не понимаете?.. Уйдите отсюда, - на вас это ужасная обстановка повлияла!
      - Куда идти-то? - издевался Ткачев.
      - Куда-нибудь... ко мне... Я вам денег принес... Вы возьмите и уедете отсюда, забудете; а когда пройдет время, вы опомн...

Читать произведение •Смерть Ланде• от Арцыбашев М.П., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Арцыбашев М.П. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 2 из 9 << < 1 2 3 4 5 6 > >>
Просмотров: 4170 | Печать