Арцыбашев М.П. – Рабочий Шевырев

VII
      В сумерки пришли из церкви Максимовна и портниха Оленька. Они принесли с собой тонкий запах ладана, и мечтательное смирение еще теплилось на их лицах, как бы озаренных изнутри тихими светами лампадок, возжженных перед светлыми образами.
      Оленька даже не сняла платочка, а только спустила его на плечи и села у стола с мечтательным восторгом, уронив на колени бледные тонкие руки. Максимовна тоже постояла в тихой задумчивости, потом вздохнула, как бы приходя в себя, и стала разворачивать свои тяжелые коричневые платки. Лицо ее стало сразу обычным - озабоченным и сухим. Она посмотрела на Оленьку и как будто про себя проговорила:
      - Приготовиться бы надо...
      - Что? - испуганно переспросила девушка, подняла на старуху чистые светлые глаза и вдруг порозовела слабым бледным румянцем.
      - Приготовиться, милая, говорю... - повысила голос Максимовна. - Василий Степанович обещал часов в семь прийти, так ты принарядилась бы, что ли.
      - Сегодня! - с беспомощным ужасом вскрикнула Оленька и вдруг стала опять прозрачно-бледной, точно вся жизнь внезапно ушла из тела и осталась только в больших глазах, полных томления и стыда.
      - А что? - со страдальческим нетерпением возразила старуха. - Не сегодня, так завтра. Что уж там еще... Все равно уж, от судьбы не уйдешь, а другого такого случая не скоро дождешься. Таких, как ты, в городе сколько угодно. Не Бог весть какое сокровище!
      Руки Оленьки задрожали до самых кончиков пальцев, исколотых иголкой. Она умоляюще смотрела на старуху полными слез глазами.
      - Максимовна... пусть лучше завтра. Я... у меня голова болит, Максимовна!
      Наивный голосок ее прозвучал таким безысходным ужасом и такой трогательной кроткой мольбой, что Шевырев, сидевший за дверью, в темной комнате, повернул голову и внимательно прислушался.
      Максимовна помолчала.
      - Ах ты, моя горькая! - сказала она и всхлипнула. - Что ж ты станешь делать... Сама знаю...
      - ...на что ты идешь! - хотела она прибавить, но сорвалась и только повторила:
      - Ничего не поделаешь.
      - Максимовна, - дрожащим голосом и молитвенно складывая руки проговорила Оленька, - я лучше... работать буду...
      - Много ты наработаешь, - с горькой досадой возразила Максимовна, - куда ты годишься! И побойчее тебя на улицу идут, а ты... и глухая, и глупая... Пропадешь ни за грош. Послушайся лучше меня, хуже не будет. Вот умру я или ослепну совсем... что с тобой тогда будет?
      - Я, Максимовна, тогда в монастырь пойду... Мне бы хотелось монашкой быть. В монастыре хорошо... тихо...
      И вдруг совершенно неожиданно Оленька широко раскрыла мечтательные глаза и проговорила, задумчиво и восторженно глядя куда-то сквозь стены:
      - Мне бы хотелось быть большой белой птицей и полететь далеко-далеко!.. Чтобы внизу были цветы, луга, а вверху небо... Как во сне бывает!
      Максимовна вздохнула.
      - Дура ты!.. А в монастырь тебя не примут... Туда вклад нужен или на черную работу. А какая из тебя работница!
      Старуха махнула рукой.
      - Нет, что уж тут... иди за Василия Степановича. По крайности сама себе хозяйкой будешь и мне подмогу окажешь... У Василия Степановича в банке тысяч семь есть, говорят.
      - Он страшный, Максимовна, - трепетно пробормотала Оленька, точно умоляя простить ее, - грубый, совсем как мужик простой!
      - А тебе барина нужно? Барин не для нас, Оленька... Был бы человек хороший и слава Богу!
      - Он даже ничего не читал, Максимовна. Я его спрашиваю: как вам нравится Чехов, а он говорит: при нашем деле некогда пустяками заниматься...
      Оленька комично передразнила чей-то тупой и грубый бас. Передразнила и заплакала: большие глаза налились крупными светлыми слезами, и руки опять задрожали.
      - Что ж, и дело говорит! - сварливо возразила Максимовна (но видно было, что она старается говорить сердито). - Подумаешь! Не читал!.. Кому твое чтение-то нужно?.. Он человек деловой, не блаженный, как ты!
      Оленька перестала плакать и опять широко и мечтательно раскрыла глаза.
      - Ах, Максимовна! Ты ничего не понимаешь, а говоришь!.. На свете только и хорошего, что книги. Чехов, например!.. Когда читаешь его - просто плакать хочется! Такая прелесть, такая!
      Оленька прижала обе ладони к щекам и закачала головой.
      - А ну тебя с твоими книжками! - не то сердито, не то жалостливо огрызнулась старуха. - Может, оно и очень хорошо, только не про нас. Я вон с каждым днем слепну... Вчера со стола убирала - стакан разбила. Гляди, через месяц в богадельню придется проситься... А ведь тоже вот так - шила, шила всю жизнь, ну и дошилась... А я тебе не чета была! Ты и теперь если пять рублей заработаешь да два отдадут, так и слава Богу еще! На самой целой тряпки нет, а туда же... книжки! Что уж тут.
      В комнату тихонько вползла старушка из коридора. Крошечные глазки ее смотрели пугливо и любопытно.
      - Максимовна, да ведь хуже смерти!.. Он - мужик... Еще бить будет! - с воплем отчаяния крикнула Оленька.
      - Ну, уж непременно и бить! - возразила старуха, но не кончила и опять махнула рукой.
      - А что ж, что и бить? - прошамкала старушка у двери. - А вы, Ольга Ивановна, покоритесь.
      - Что? - испуганно переспросила Оленька.
      - А вы покоритесь, говорю... - повторила старушка. - Побьет раз, два, да и отстанет... Они все такие. С ними надо больше смирением. Пусть бьет, а вы терпите... Он и отойдет, ничего!
      Оленька смотрела на нее с ужасом, точно из темного коридора вылез и подползает какой-то страшный гад. Она даже подобрала платье и прижалась плечом к столу. Но старушка уже отстала и торопливо повернулась к Максимовне. Ее маленькие глазки загорелись странным выражнием: ехидной трусливой радости.
      - А нашего учителя опять со службы прогнали!
      - Что?! - вскрикнула Максимовна. - Как прогнали? За что?
      - За то, что начальству согрубил. Начальник его выругали за что-то, а он ему грубо сказал... Ну, и прогнали. Марья Петровна сегодня страсть как убивалась! - захлебываясь торопливым шепотком и на каждом слове озираясь на дверь, докладывала старушка.
      Максимовна с недоумением смотрела на нее белыми слепыми глазами.
      - Да ведь они мне за три месяца должны. Сама сегодня обещала хоть часть отдать... Как же теперь? - растерянно пробормотала она.
      - Да теперь уж не отдадут. Где же! Теперь и самим голодать придется, - почти с наслаждением ответила старушка.
      Максимовна с минуту молча смотрела на нее в упор, точно хотела понять, чему она радуется. Но не поняла, решительно сдернула платок со своих седых, гладко причесанных волос и швырнула его на кровать.
      - Да что они думают? Что я их даром держать буду? Благодетельницу нашли!.. Мне самой жрать нечего...
      Она еще немного подумала и, вдруг быстро повернувшись, пошла из комнаты. Оленька, почти ничего не понявшая, испуганно смотрела ей вслед, а старушка боязливо поплелась в коридор и спряталась за занавеску, откуда тотчас выглянули две пары любопытных мышиных глаз.
      В комнате учителя было темно. Дети притаились где-то по углам, и их не было ни видно, ни слышно. Учитель и его жена рядом сидели у окна, и на смутном светлом пятне его виднелись силуэты двух понурившихся в безнадежной думе голов.
      - Марья Петровна! - сдержанно, но значительно, как власть имеющая, позвала Максимовна из дверей.
      Учитель и его жена быстро подняли головы. Лиц не было видно, но движение это было покорно и убито.
      - За комнату, как обещали, сегодня... Можно получить? - так же сдержанно спросила старуха.
      Два темных силуэта шевельнулись и промолчали. Было в них то жалкое, беспомощное выражение, когда человеку даже и сказать нечего.
      - Так вот... - зловеще спокойным голосом сказала старуха. - Вы уж, значит, соберитесь. Я завтра комнату сдавать буду... Что за вами за три месяца пропадает, то уж пусть на вашей совести... Сама виновата, дура, что верила. А дольше я терпеть не могу... Как хотите!
      Жена учителя не шевельнулась, но сам учитель встал и торопливо вышел в коридор, почти насильно вытолкнув туда Максимовну.
      - Видите ли... Я хотел вам сказать... Нельзя ли как-нибудь? Я поищу места. Мне тут кое-где обещали... Так вот... это...
      Глаза его бегали, и чахоточный румянец пятнами покрыл бледные щеки. Максимовна вздохнула и махнула рукой.
      - Нет, в самом деле... обещали! - заторопился учитель, все гуще краснея и бестолково шевеля руками. - И вообще, я поищу. Нельзя же... Вы сами видите.
      - Не могу, господин, - отступая и разводя руками, возразила Максимовна, - если бы не самой! А то ведь дворник каждый день ходит... Самой придется уходить... Только на вас и надеялась. А оно вот что вышло!
      - Максимовна! - стремительным умоляющим шепотом, оглядываясь на дверь, заговорил учитель. - Да вы поймите! Куда мы пойдем? Я, знаете, место потерял и вот... Я думал сегодня вперед взять, потому что я раньше уже забрал... Детям нужно было башмаки и жене что-нибудь... Потому что, понимаете, холода, а она кашляет ведь... И теперь у меня ни копейки! Куда же нас пустят? Везде вперед спросят, а вы нас все-таки уже знаете... Максимовна, войдите в мое положение!
      Он судорожно хватал ее за руку и лихорадочно блестел глазами.
      - Максимовна, ради Бога!
      - Нет. Не могу... Своя рубашка к телу ближе... Уж вы как хотите. Мне вас, конечно, очень жаль, а только я ничего не могу. Были на месте, ну и держались бы зубами. А то, что вышло? Сами виноваты.
      Учителя мучительно передернуло, но он нечеловеческим усилием подавил себя. Только глаза забегали еще лихорадочнее и лицо стало красным, точно ему было страшно жарко.
      - Да, конечно... Я виноват. Но ведь это я виноват, а не дети...
      - Дети ваши. Вот для детей и снесли бы.
      - Видите ли, Максимовна, это...
      - Да что я вижу! - с безнадежной грубостью перебила старуха. - Что ж вы себя передо мною унижать будете! Я ничего не могу. Вот бы и говорили так там.
      - Максимовна!
      Вдруг в темных дверях появилась худая женская фигура с растрепанными волосами.
      - Леша, оставь! - истерически крикнула она на всю квартиру. - Разве у этих людей есть жалость! Будь они все прокляты! Они мизинца твоего не стоят, а ты перед ними...
      - Что ж вы проклинаете! - оскорбленно начала Максимовна. - У нас жалости-то, может, больше, чем у вас...
      - У вас жалость? Да вы звери, а не люди! Человек тонет, а вы ему нотации читаете... Оскорбляете, чтобы потом на улицу вышвырнуть!.. А он еще объясняет ей! - с бесконечной мукой и негодованием крикнула она. - Идите вон отсюда!
      - То есть как это - вон? - повысила голос Максимовна. - Мне из своей квартиры идти некуда...
      - Вон идите! - пронзительным голосом надорванно закричала больная и почти трагическим жестом вытянула худую руку. - Что вам нужно? Чтобы мы ушли? Успокойтесь. Уйдем... Завтра же уйдем, а пока убирайтесь вон!
      - Машенька, - робко пролепетал учитель. - Не надо!
      - Вон, вон, проклятые!.. Замучили! - истерически кричала женщина и вдруг схватилась за волосы и бросилась назад.
      Муж побежал за нею, и слышно было, как он лепетал, а больная злобно и надорванно скоро-скоро говорила что-то и нельзя было понять что.
      Максимовна с минуту стояла молча, потом скорбно развела руками и пошла прочь, как виноватая, бормоча про себя.
      В дверях своей комнаты ее окликнул Аладьев.
      - Максимовна, подите сюда на минутку...
      Старуха с тем же видом мучительного недоумения зашла к нему.
      - Скажите, пожалуйста, - нерешительно и глядя в сторону заговорил Аладьев, - неужели в самом деле нельзя немного подождать?.. Сами видите, в каком они положении... А?
      Максимовна по-прежнему развела руками.
      - Я, ей-Богу, ничего не могу... Разве я со зла! Мне самой сроку до послезавтра дворник дал. Не заплачу и вон!.. Ведь я на них и надеялась.
      - Но все-таки?
      - Вы думаете, у меня жалости и в самом деле нет? Я - старый человек, скоро умирать буду... Нет, Сергей Иванович, когда она на; меня кричала, у меня словно ножами по сердцу резало. Да что ж я буду делать? Я три месяца терпела, дворнику в ноги кланялась... Думаете из-за чего? Жалко было... Нам, если друг друга не жалеть, так бедному человеку и податься некуда будет! Жалостью весь голодный мир живет. Да ведь бедняку и жалеть-то можно до поры до времени... Под конец и себя тоже пожалеть надо!.. Не я безжалостная - жизнь жалости не знает!
      Голос старухи с белыми полуслепыми глазами звучал суровой и даже величавой скорбью. Аладьев смотрел на нее с изумлением и чувствовал себя маленьким и легкомысленным перед нею.
      - Так-то, Сергей Иванович. Нашему брату, голяку, жалеть труднее, чем другому... Наша жалость нашей же кровью живет... Богач копейку подаст - свое удовольствие сделает, а я копейку подам - у себя изо рта кусок вырву. А за этот кусок я вот скоро слепая буду, на солнце посмотреть нечем будет... Коли люди не пожалеют, на улице сдохну, как старая собака!.. Что уж тут в безжалостности упрекать!.. Понять надо!
      Старуха вздохнула.
      Аладьев стоял перед нею, беспомощно свесив длинные руки.
      - Вот какие дела!.. Да-а... А жалко мне их вот как! Вы думаете, я не понимаю, что ему иначе нельзя было? Очень понимаю! Бедному человеку если еще и гордости лишиться, так смерть краше жизни покажется. А что тут поделаешь?
      - Послушайте, Максимовна, - нерешительно заговорил Аладьев. - А если бы они за месяц заплатили... Вы бы тогда как?
      - Да как!.. Я же не зверь, в самом деле! Как-нибудь выкрутилась бы. Заложить что-нибудь можно... Да ничего у них нет!
      - Я достану, Максимовна, - глядя в пол и страшно стесняясь, пробормотал Аладьев.
      Старуха пристально посмотрела на него, но не разглядела выражения лица.
      - Вы? Да у вас у самих ничего нету...
      - Да я достану... Займу у одного приятеля... Вы уж сегодня их не трогайте, а я сбегаю, тут недалеко... Да... вы им уж и чаю дайте и огня, а то у них... Вон чай, сахар, булки, возьмите мои... А я побегу...
      Максимовна молча смотрела на него. Потом вздохнула, ничего не сказала, забрала чай и сахар и ушла, покачивая седой головой.
      Аладьев смущенно постоял посреди комнаты. Ему почему-то казалось, будто он поступил неловко. Но он не думал, почему это так, а просто размышлял, где бы скорее достать денег. И сейчас же, торопливо надев пальто и шапку, побежал из квартиры, через три ступени шагая длинными ногами.

Читать произведение •Рабочий Шевырев• от Арцыбашев М.П., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Арцыбашев М.П. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 5 из 9 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>
Просмотров: 3490 | Печать