Арцыбашев М.П. – Палата неизлечимых

II
      Высокая белая дверь широко распахнулась. Вошла та же равнодушная сиделка и сказала:
      - Доктор!
      Что-то белое, очкастое, толстенькое и кругленькое вкатилось в комнату. За ним толпой вошли белые сухие фигуры, с засученными по локти железными руками и как будто без лиц.
      Доктор быстро подкатился к кровати римлянина. Тот выпрямился и сел поудобнее. Новый больной только теперь заметил, что ноги римлянина, куда, видимо, ушла вся болезнь, совершенно неподвижны.
      - Как себя чувствуете? - сухо и коротко выталкивая слова, точно вместо живых человеческих звуков из горла его выскакивали буквы и цифры, спросил доктор.
      Римлянин с добродушной иронией поднял на него сонные красивые глаза.
      - Должно быть, превосходно, доктор. Прикажите, пожалуйста, раньше подавать завтрак и сделать мне ванну. Я не могу переносить грязи. А потом я хотел спросить: можно мне иметь цветы?.. Это все-таки красиво, а тут скверно. И потом - разрешите читать, скучно.
      Доктор внимательно смотрел на него круглыми блестящими очками, под которыми не чувствовалось глаз.
      - Цветы? Книги?..
      Он подумал. Лицо его ничего не выражало, и почему-то римлянину показалось, что где-то под черепной крышкой доктора, как в книжном шкафу, открылась какая-то полочка.
      - Цветы можно... Книги только легкого содержания.
      - Я хотел бы поэтов... Ну, Гейне, Бодлера, Оскара Уайльда...
      Доктор опять подумал, открывая другую полочку.
      - Стихи можно. Это не вредно, - сказал он. - Разденьтесь.
      Из толпы белых безличных фигур автоматически выдвинулась одна и помогла больному.
      Розовая статуя с выпуклой грудью, мраморной линией шеи и плеч и с белыми мертвыми ногами, обнажилась под холодным белым светом окон. Доктор торопливо осмотрел ее. Его короткие тупые пальцы бегали по большому прекрасному телу, как паучки, выстукивая и подавливая.
      Потом блестящие круглые очки повернулись к своим спутникам и что-то сказали на незнакомом, странном, мертвом языке. Другая из безличных фигур также автоматически развернула большой лист, весь разграфленный и испещренный знаками, и записала. Римлянин невольно следил за писавшими, покрытыми рыжим пухом мясника, руками.
      - Следующий! - стремительно вытолкнул доктор и откатился к старику.
      Тот медленно встал ему навстречу.
      - Ну, что? Как? - устремляя сквозь очки что-то пронзительное, напоминающее глаза, спросил доктор.
      - Что ж, ничего... все по-прежнему, слава Богу, - покорно и вместе важно ответил старик, сам снимая халат.
      Обнажилось длинное старческое тело с острыми лопатками, впалым животом, вылезшими ребрами и сухой темной кожей, на которой время начертало вечные знаки морщин, точно на древнем пергаменте иероглифы прежней забытой жизни.
      Опять доктор что-то сказал на непонятном языке, и опять также автоматически записала его слова белая мертвая фигура.
      - Ничего не желаете? - коротко спросил доктор.
      - Что ж делать?.. Ничего. Всем доволен. Воля Божия... - опять повторил старик со смирением.
      Мальчик, худенький и дрожащий, уже заранее сбросил халатец и стоял у кровати, скорчив от холода свое посинелое искривленное тельце. Доктор быстро и внимательно осмотрел его и вдруг повернулся к спутникам и что-то скоро-скоро заговорил, точно посыпал.
      Среди холодных белых фигур произошло движение. Одна за другой они стали удивленно осматривать худенькое напуганное тело. Головы их наклонялись и подымались, как мертвые. Послышались странные, короткие, удивленные восклицания. Доктор опять заговорил, водя короткими пальцами по дрожащему от холода посинелому телу, как будто стал доказывать сложную задачу. Белые фигуры шевелились, и нельзя было понять, как они относятся к словам доктора.
      - Да, конечно! - неожиданно на живом языке сказал доктор и, махнув мальчику рукой, чтобы он одевался, покатился дальше.
      Около четвертого больного уже копошилась сиделка, снимая халат. Больной неуклюже и беспомощно переваливался в ее сильных руках, тупо тыкая и мешая своими бесполезными обрубками. Обнажилось огромное вздутое, все покрытое язвами и обмотанное бинтами тело. Нудный сладковатый запах разложения тонкой струей потянулся в холодном воздухе палаты. На лице доктора ничего не отразилось. Он коротко осмотрел эту зловонную, лишенную образа массу кровоточащегося мяса и сделал знак сиделке. Та поспешно стала закрывать больного.
      Больной испуганно и жадно следил глазами за каждой черточкой непроницаемого лица доктора, видимо боясь, что тот отойдет, ничего не сказав, как было в прошлый раз.
      - Доктор! - поспешно вскрикнул он, когда доктор сделал движение отойти. - Ну, как я?.. Мне кажется, что немного лучше... Ноги не так болят и новых ран нет... И потом я сегодня превосходно спал...
      - Да, да... это хорошо... - равнодушно ответил доктор и опять тронулся с места.
      Больной протянул искалеченную руку, точно хотел схватить доктора за халат, и заторопился, боясь, что не успеет сказать всего:
      - Я только хотел спросить вас: это ничего, что волосы так лезут? Я думаю, это от жара... У меня, должно быть, инфлюэнца... Доктор?.. И потом, мне кажется, что в коленях появилась какая-то опухоль... и вот тут... это, впрочем, бывает от ревматизма... у меня ведь застарелый ревматизм. Но все-таки... как вы думаете?
      - Это ничего, это бывает... - торопливо ответил доктор и опять повернулся.
      - И потом, - еще стремительнее, уже почти захлебываясь, метнулся больной, - я хотел вас попросить... мне кажется, что облатки, которые вы мне прописали, мне не помогают... нельзя ли чего-нибудь, что возбуждало бы аппетит... я почти ничего не ем. Доктор, я хотел, чтобы вы меня как-нибудь осмотрели особо... потому что... да, доктор, я бы хотел попросить, нельзя ли каждый день теплую ванну?.. Мне почему-то перестали делать, а мне от них было лучше и вот моему товарищу, - он показал на римлянина, - они тоже очень помогают... доктор...
      Доктор пристально и терпеливо смотрел на него круглыми блестящими очками, как бы ожидая, чем он кончит. Потом быстро повернулся и покатился к новому больному.
      Остановленный на полуслове полуразвалившийся человек тоскливо заметался, и судорога беспомощного отчаяния исказила его ужасное лицо. Он все еще что-то говорил и двигал обрубковатыми руками, точно силясь уцепиться за что-то.
      - Новый? А, да... - сказал доктор, останавливаясь перед сидящим больным. - Разденьтесь.
      Новый больной продолжал неподвижно сидеть.
      Сиделка двинулась к нему. Он повернул к ней свою железную шею и взглянул прямо в глаза блестящим грозным взглядом.
      - Это лишнее! - сказал он резко и громко. Доктор пожал плечами.
      - Надо же осмотреть, - сказал он.
      - Не надо, - так же громко и резко возразил больной.
      Круглые блестящие очки изумленно блеснули. В группе белых фигур произошло какое-то движение.
      - Вы, значит, не хотите лечиться? - спросил доктор.
      - Нет.
      - Но вы больны, - все выше и выше подымая плечи, сказал доктор.
      - Знаю.
      - И не хотите лечиться?
      - Нет.
      Доктор развел руками. Белые фигуры шевелились растерянно и недоуменно. В этой растерянности было что-то глупое, как у людей, уверенно шедших по совершенно правильному пути и вдруг неожиданно треснувшихся лбами о внезапно выросшую преграду.
      - Но вы больны! - вразумительно и совершенно бестолково повторил доктор.
      - Да.
      - Вы умрете!
      - Я все равно умру, как и вы... - резко ответил больной.
      - Чего же вы хотите?
      - Может быть, бессмертия, может быть - просто счастья, - с неуловимой иронией, в которой было что-то страшное, ответил больной.
      Доктор высоко поднял брови, плечи, очки, надулся и превратился в какой-то белый шар.
      - Но это невозможно... Надеюсь, это вы понимаете все-таки?
      - Понимаю, и именно потому ничего не хочу. Оставьте меня в покое, - уже с гневом сказал странный человек, и негнущаяся железная шея его налилась синими жилами.
      Доктор отодвинулся.
      - Тогда зачем же вы поступили в больницу? - упавшим голосом спросил он.
      - Меня посадили насильно. Это было выше моей воли. Но вы не беспокойтесь... долго я вас обременять не буду. Не имею никакого желания. До свиданья... Вы мне надоели!
      Доктор и все белые фигуры зашумели, взметнулись, как листья осенью. И вдруг вся белая толпа повалила прочь из палаты, размахивая руками и возмущенно оглядываясь. Высокая дверь с шумом захлопнулась, и в палате настала тишина.
      Новый больной все так же сидел на своей кровати. Остальные издали смотрели на него с удивлением, но он уже не обращал на них никакого внимания, точно они сразу потеряли для него всякий интерес.
      Наконец римлянин засмеялся.
      - Это мне нравится! - сказал он. - Красивый жест!.. Вы - стоик!
      Новый больной не ответил.
      - Что ж, если вам так хочется умереть, то конечно... - продолжал римлянин, снисходительно улыбаясь. - Но я не понимаю, к чему так торопиться... это всегда успеется.
      - Вы не понимаете! - язвительно заметил четвертый больной. - Ну а я вот понимаю... Конечно, лучше сразу смерть, чем это бесконечное мучительное ожидание...
      - В жизни все-таки много и хорошего! - раздумчиво перебил римлянин.
      - Что?.. Ванны, завтраки и ногти?.. - еще язвительнее возразил четвертый больной.
      - Не только это...
      - Ну, глупые книги и цветы, которые завтра завянут?
      Гордая и жестокая складка мелькнула между прекрасными бровями.
      - Да. Это красиво. И это лучше бесполезного нытья, которое мы слышим тысячи веков именно от тех людей, которые не умеют в своей жизни создать ни одного красивого момента, которые живут, как скоты - тупым и пошлым стадом, которые не знают ни вдохновения, ни экстаза, ни веры, которые дорожат только своим драгоценным брюхом, которые ноют, гнусят, проклинают жизнь и все живут и живут, пока сама смерть с отвращением не уберет их в помойную яму...
      Он гордо кивнул головой и отвернулся, закрыв прекрасные глаза, будто ему не хотелось смотреть на тусклую, жалкую, бессмысленную картину, которую он видел перед собой.
      Четвертый больной шевелил дрожащими губами, усиливаясь найти слова. И вдруг заплакал неожиданно, жалко и беспомощно.
      Мальчик испуганно прижался к старику.
      - Вот оно... - глухо, но растерянно сказал старик. - Вот оно... без веры-то... что делается... а?
      Он беспомощно зашевелил бородой и развел руками, не находя слов, позабыв те, что говорил при этом ужасном последнем плаче.
      Долго было молчание. Римлянин лежал с закрытыми глазами, и меж бровями его все не сходила жестокая гордая складка. Мальчик испуганно переводил глаза с одного лица на другое. Тихий плач, жалкий, как у обиженного ребенка, с чуть слышными причитаниями и всхлипываниями, слышался из-под одеяла на четвертой постели.
      Старик наконец зашевелился. Он растерянно и как бы виновато посмотрел на всех и нерешительно спросил:
      - А что насчет мальчонки-то говорили, а?
      Римлянин открыл прекрасные глаза.
      - Они говорили, что мальчик выздоровеет, - сказал он и добродушно-иронически улыбнулся.
      Старик всплеснул руками.
      - Боже ты мой!.. Вот... Наука-то, а?
      Новый больной неожиданно громко и нагло захохотал.

III
      В палате было темно. Только в углу на железном крюке тускло светился закопченный ночник и от него жуткие тени ходили по стенам. За окнами горели далекие огни другого дома, но между ними и окнами палаты стояла черная непроницаемая тьма.
      Все спали. На каждой кровати чернели скорчившиеся неподвижные тела. Четвертый больной тяжко и нудно храпел, и казалось, его храп, как зловоние, наполняет воздух. Старик кашлял во сне, и в его старчески дряхлом покашливании нельзя было узнать того торжественного глухого голоса, который звучал днем. Точно этого громадного, со сверлящими, как бурава, глазами, с огромными рабочими руками и торжественным голосом старика подменили и положили на его кровать дряхлого, страдающего, хлипкого старикашку. Ровно и трудно дышал римлянин, слабо стонал во сне маленький мальчик. И все эти звуки сочетались в странную, жуткую мелодию никому не слышного жалкого страдания.
      Только новый больной все так же сидел, неподвижно чернея в сумраке. Также напряженно белела его голая негнущаяся шея и также блестели немигающие глаза.
      Днем он все время молчал и, казалось, уже не слушал никого. От завтрака и лекарств, которые прислали доктора, он отказался. Ему предлагали лечь, он не отвечал. Наконец его оставили в покое, и весь день вся палата была подавлена его безмолвным присутствием, точно нечто громадное, непостижимое и зловещее вошло в комнату и придавило всякую жизнь.
      Он сидел в глубоком молчании и неподвижности камня. Но если бы кто-нибудь в эту ночь раскрыл его голову и взглянул на мозг, он отпрянул бы в ужасе.
      В узкой костяной коробке, наполненной жидким непонятным веществом, в горении которого тайно и непостижимо совершается жизнь, диким хаосом крутились какие-то образы, как бы озаренные зловещим огнем близкого пожара.
      Все - солнце, человечество, крутящаяся в неведомом законе цветущая земля, образы нежных и прекрасных женщин, величавые купола храмов и пагод, вершины гордых пирамид, музыка любви, нежная ласка весенних вечеров и очарование лунных ночей и радость солнечных утр, величие звездного мира, борьба народов, темное сладострастие, нагота сплетающихся в невыразимом наслаждении тел, ряды статуй и книг, громы войн, бури океанов и микроскопическая жизнь неведомых телец, болезни, радости, счастье и горе, жизнь и смерть, прошедшее, настоящее и будущее, мечта о далеком светлом рае и образ великого непостижимого Бога, - все в бешеном вихре крутилось в этом маленьком мозгу человеческом, наполняло его хаосом, расширяло хрупкие костяные стенки до пределов бесконечности, и вся вселенная, сдавленная и опоясанная мыслью одного человека, как острым стержнем, пронзалась насквозь:
      - Отказываюсь!.. Вне воли моей - отказываюсь!
      И в мертвом молчании, в хаосе беззвучной борьбы, где дух гордый и непреклонный вздымался, как скала над бурей океана, сидела эта неподвижная человеческая фигура всю ночь. И до самого рассвета, когда побелели стены и синий холод нового дня встал в палате, все так же блестели неумолимые глаза и ни на йоту не погнулась железная шея.
      На рассвете же больной встал, стремительно и твердо прошел к стене, снял ночник, спокойно облил керосином свое белье, волосы и халат, со звоном отбросил стекло и слабым желтым огоньком поджег себя.
      Огненным столбом, в черном дыму клубами бешено закрутившимся к потолку, вспыхнул живой факел и зловещим багровым светом безумно ярко осветил всю палату, заблестевшие окна, смятенные, кричащие и мятущиеся человеческие фигурки с жалкими, полными ужаса и отчаяния лицами.

Читать произведение •Палата неизлечимых• от Арцыбашев М.П., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Арцыбашев М.П. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 2 из 2 << < 1 2
Просмотров: 1319 | Печать