Шмелев И.С. – Рассказы

    Содержание
      
       Забавное приключение
       Москвой
       Мартын и Кинга
       Царский золотой
       Небывалый обед
       Русская песня
     

    ЗАБАВНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

    I
      
       С имением дело наконец выяснилось. Генеральша от­ветила, что, потеряв на войне сына, она уже не в силах ве­сти хозяйство и готова продать; что ей только и остается тихая келья и нужно теперь же получить десять тысяч, чтобы не упустить домик в монастыре, а то могут и пере­бить. Поэтому пусть ей сейчас же телеграфируют, а то на­бивается Провотархов.
       Карасев пробежал эти пустяки, ища главного – сколь­ко просит, нашел, что согласна за сорок тысяч, назвал ге­неральшу дурой и решил сегодня же ехать и кончить. Одного лесу было тысяч на пятьдесят. А главное – рядом с его заводом.
       С войной ему повезло. Захиревший заводик теперь был завален заказами на подковы, гвозди, грызла и стре­мена. Со свояком, москательщиком, скупил он на послед­ние десять тысяч, заложив женин дом, подвернувшуюся партию индиго, а через год продал за полтораста. С Бри­тым, который раньше торговал книгами, вовремя ухватил сапожные гвозди, а там подошли подошва и олово, кноп­ка и нафталин и, наконец, чудесный дом-особняк, недав­но отстроенный немцем Граббе, бросившим все дела на биржевого зайца.
       Позвонив какому-то Николаю хватать у Павлушкина всю муру и телеграфировать "саратовскому болвану" зуба­ми держаться и не выпускать ни за какие деньги; отдав еще невнятные приказания, в которых только и было по­нятно, что – "напильниками меня зарезали" да – "этой сталью я ему морду утру",– Карасев приказал готовить ав­томобиль в дорогу.
       После недели дождей с утра засияло солнце: в такую погоду было приятно покатить за город по хорошему де­лу. Глядя на яркий газон палисадника, с красными астра­ми в черных клумбах, Карасев вспомнил, что надо по­слать денег жене в Алупку и написать, чтобы не торопи­лась и жарилась с ребятами на солнце. "Да и ей надо завезти,– подумал он про Зойку, которую отыскал в Екатеринославе, в летнем саду, и вывез в Москву, обещая устроить в оперетке,– ждет, шельма..." Увидал в зеркале свое круглое, красное, как титовское яблоко, лицо с раздувшимися щеками и пошел в ванную принять душ. Так присоветовал ему англичанин Куст, славный парень, с ко­торым сделали они дельце на соде: в тридцать два года нельзя позволять "такой пуз". Раза три звонил телефон, пока он возился в ванной, и он всякий раз вызывал к себе горничную Машу, фыркавшую за дверью:
       – Кто еще там?..
       – Да все ваша.
       На новый звонок он подбежал к телефону, в просты­не, сказал, что выкупался сейчас, как скворец, посоветовал и ей пополоскаться и заявил, что сегодня у него дельце "а-ля карман" и ехать на Дмитровку ему никак не придет­ся. Она настаивала, чтобы непременно заехал к ней.
       – Нет, дудки-с!
       Она, конечно, требовала денег. За три месяца эта пер­вая содержанка стоила ему тысяч двенадцать, но он уте­шал себя, что у всех, с кем делал дела, были и более дорогие. А теперь кто же считает на тысячи! Да и должно же чего-нибудь стоить иметь такую: двадцатилетка, краса­вица, и такой голос, что компания в Яре, где ужинал вче­ра миллионер Сандуков, директор четырех банков, высла­ла своего лазутчика, маклера Залетайкина, и просила объ­единиться, чтобы выразить восхищение. И не двенадцати тысяч стоило, когда он, на глазах Сандукова и важного пу­тейского чина, усадил Зойку в автомобиль, плотно сел ря­дом, а те гнались за ними до самой квартиры Зойкиной, куда и были приглашены для встречи зари с балкона на восьмом этаже. Это было приятно, но и немного тревож­но, как бы не перехватили Зойку. Но было и важно, что теперь будет обеспечен кредит.
       Он принялся за кофе – прежде он пил чай с калача­ми– и намазывал маслом поджаренные хлебцы. Этому научил его Бритый, с которым покупал гвозди. И пока пил кофе, по телефону свалилось семнадцать тысяч. При­казав выписать в синий пакет три тысячи, он выругал стервецом кого-то и пообещал, задрожав щеками, что вся станция полетит к черту:
       – Я вчера с таким персончиком ужинал, что у них все ноги поотымаются, у чертей!
       Пробил час. Шофер подал тройной хрипящий гудок, похожий на свиной кашель. Маша приготовила чемодан и плед и спросила, когда ожидать домой.
       – К ночи буду.
       Он сунул в бумажник пачку петровок – на десять ты­сяч, задаток для генеральши: чего баба понимает в че­ках! – прибавил тысячу сотенными – для шельмы, надел походную, как он называл, куртку боевого цвета, покроя "френч", с клапанами и кармашками, высокие сапоги и крутого сукна спортсменскую кепку, с большими кон­сервами, и стал похож на автомобилиста с плаката.
     

    II
      
       Во дворе, на боковом подъезде, он не без удоволь­ствия оглянул промытый дождями широкий асфальт, за­литый солнцем и совершенно серый теперь, с парой сы­роватых полос в елочку, от автомобиля, гараж из бурого камня, похожий на пещеру, и, наконец, машину. Машина была – шестидесятисильный "фиат", гоночная, приземи­стая и длинная, похожая на торпеду, с приятным овальцем, как у ковша,– где садятся,– и мягкой окраски лаки­рованного ореха. Это была вторая машина, сменившая малосильную каретку. Теперь и эта "калоша" не нрави­лась и доживала последние дни,– вот только придет из Англии. Худощекий шофер, похожий на мальчика-англи­чанина, в кожаной куртке, строго сидел с кулаками на ру­левом колесе, готовый хоть на край света.
       – На завод, к пяти...– бросил ему Карасев, грузно входя в машину и защелкиваясь с треском.
       Он надел виксатиновое гороховое пальто, натянул кепку и погрузился по самые плечи в ковш.
       Кашлянув раза два, вынырнула машина из ворот на по­чтительно козырявшего городового, вильнула и заверте­лась по переулкам. С Мясницкой повернули на бульвары и остановились у десятиэтажного дома: надо было завезти Зойке деньги.
       Карасев поднялся в восьмой этаж и застал Зойку за ко­фе. Она порхнула к нему и кинула ему на плечи тонкие руки, выюркнувшие из кружев.
       – А Сандуков уже был у меня с визитом! Слышишь, его сигара...
       Она плутовато заглянула в нахмурившееся лицо Карасева и закрыла ему рот его же щеками.
       – Но какого черта этот самовар шляется! – сердито сказал он, высвобождая губы.
       Она наивно вскинула брови:
       – Самовар... вот прелесть! За город ты?! Я еду с то­бой!– захлопала она в ладоши, давая ему розовые паль­цы-коротышки, которые он называл – "ляпульки".
       – Я на завод, по делу...– сказал Карасев, хму­рясь.– Больше ста верст.
       – И сегодня вернемся?! Нет, я еду!
       Это значит – лететь, как птица, как на гонке.
       – Только с тобой и ни с кем больше! Это ему понравилось.
       – Сегодня мы поедем с кузнечиком! – сказала она за­гадочно, ускользнула от его рук и крикнула: – Одеваться.
       А он занялся хозяйством: достал из буфета коньяк и флакон ликера, положил в чемодан и позвонил Елисе­еву, чтобы немедленно приготовили "компактный дорож­ный завтрак". Потом терпеливо шагал и думал: как, одна­ко, быстро натаскала она всякого мусора! теперь жалует­ся, что тесно. Шелесты и каблучки за дверью, стук флаконов и скачущие словечки – "да скорей лее, скорей... где же перчатки... застегни на верхние пуговки... почему складки?" – все это приятно щекотало. Он прислушивал­ся и мурлыкал. Потрогал фигурку голого мальчика, куп­ленного за двести рублей,– "это будет наш маль­чик",– сказала Зойка,– и нетерпеливо постучал пальцем в последнюю клавишу новенького пианино, вспомнив при этом, что за пианино заплачено тысяча двести, за этот ко­вер пятьсот, за тигровую шкуру – не настоящую, но кто разберет! – триста.
       – Сейчас! – крикнула Зойка, и лицо Карасева заси­яло: распахнулась портьера, и выпорхнула женщина-куз­нечик.
       Она была вся зеленая, до рези в глазах, новая и... бо­сая. Так ему показалось. На ней были высокие, до колен, башмачки розовой лайки. Это был не прежний "святой чертенок": это был кузнечик с головкой женщины, драз­нивший его яркой окраской рта" и тонко тронутыми на­водкой прелестными синими глазами.
       Она чуть приподняла юбку и качнула ногой.
       – Нравится?..– спросила она задорно и упорхнула в переднюю.
       В лифте он крепко, до писка, прижал ее и назвал сли­вочным зайчиком, а она шепнула:
       – А к ночи ко мне?..
       И так кивнула, дразня ресницами, что Карасев почув­ствовал себя счастливцем, что имеет такую женщину. Удачно случился тогда в Екатеринославе!
       И швейцар, распахнувший парадное, и господин по­чтенного вида, с портфелем, и даже шофер – все смотре­ли, как эта зеленая женщина порхнула в автомобиль. Все дивились ее стройным ногам в тугой розоватой лайке, по­чти дб колен открытым зеленой юбкой, тонкой и воль­ной, как ночная сорочка. Ее прикрывало коротенькое манто, последней модели, прибывшее из Парижа морем; а шляпка-каскетка, с серой птичкой в полете, придавала ей очаровательный вид кузнечика-женщины, тонкой, лег­кой и цепкой. Она вошла в лакированный ковш машины и погрузилась по шейку, будто в теплую ванну. Грузно опустился к ней Карасев.
       – Сейчас половина третьего,– сказал он шоферу.– К семи чтобы на заводе.
     

    III
      
       По дороге они захватили "компактный дорожный зав­трак", тростниковый баульчик в ремнях, изобретение Карасева, которым он так гордился. Тут было легкое и пита­тельное, на полсотни, перенятое от англичанина Куста вместе со словом "брефест", которое Карасев насмешливо переделал в "брей-хвост".
       Вынесло на шоссе – и открылся синий простор в позо­лоте первых осенних дней, в свежем ветре. Солнцем сле­пило с прудков и луж;, радовало красной тряпкой на пряс­ле, золотой березкой на бугорке, новой зеленой крышей. Швыряло в лицо дымком, прелью подбежавшей к дороге рощи; то вдруг охватывало весной, слабым запахом пер­вой луговой травки с солнечного откоса, то полыхало душно тяжким жаром машины. Машина пела. Под кула­ками настороженного шофера мягко заносилась она на за­воротах, рокотала по мостикам, выбрасывая из-под колес пожранное пространство. Далеко выщелкивала, словно из пистолета, кремни, жвакала в редких лужах, секла их, как бичами, сверлила рвущуюся к ней даль, раз и раз от­швыривая камни-версты, тревожа дремлющие деревни, взметая стайки грачей.
       – Ах! – крикнула задохнувшаяся в бешеном лете Зойка.
       – Ходу! – заревел Карасев, перегнулся к бурому за­тылку шофера и поднял щиток от ветра.
       Вытолкнуло броском, и теперь новая песня сверлила воздух. И уже не разобрать было, столб ли летит, дерево ли, или перила моста. Подымались из-за бугров столбы и проваливались назад, наплывали золотые рощи и бежа­ли, как сумасшедшие, чтобы сгинуть. Мигали искорками оконца, чернели шапки,– стога ли, избы ли,– не видать.
       – Свежо-о?! – крикнул Карасев Зойке в лицо, чмок­нул и прикрыл пледом.– Дудуська-а!..
       Слова срывались и уносились ветром.
       Карасев осел и уперся кулаками в сиденье, чувствуя подымающее, победное, страшную силу, словно это он сам – эта бешеная машина и нет ему никаких пределов. Увидал, как треплется выбившаяся черная прядка волос, увидал побледневшее под тонкой окраской лицо, совсем мальчишеское теперь, глянувшие на него, полные задора, о глаза, крепко сжал маленькую руку и подумал сладко: вот оно, счастье!
       – Ходу!!
       Встречный возок полетел в канаву. Задом наскакал и провалился солдат на лошадке, в шинели горбом, с зе­леными шарами сена в сетках. Миг один мчалась собака сбоку. Выкатился на горке и поклонился им белый дом запустевшей почтовой станции в старых ветлах, с черным узеньким орлецом. За версту закашлял и заревел гудок: переходило дорогу стадо. Пришлось сбавить ходу и оста­новиться совсем. Шершавые коровенки, с провалинами у крестцов, словно одурели от хрипучего кашля гудка и сердитого клокотанья зверя и крутились, задрав хвосты. Пастушонок, в шапке стожком, щелкал кнутом и прыгал. Черные овцы тыкались мордочками в колеса и перебира­ли копытцами.
       – Гони к чертям!
       А тут отделился от кучи щебня старик пастух, в полу­шубке и продавленном котелке; уставился иконным ли­ком на Карасева и попросил на табак.
       – Гони чертово стадо! – крикнул на него Карасев, за­дрожав щеками.
       – Чертово-то без ног бегает, черта возит...– сердито сказал пастух и пронзительно засвистал в пальцы.
       Выехали,– и только теперь Карасев заметил, как пу­сто в полях и на дороге и как тихо. И еще заметил, что уже не под синим небом едут они, что нет солнца и засве­жело и засинело впереди, справа.
       – Я совсем замерзаю...– кисло сказала Зойка.– Ниче­го интересного...
       – Еще бы, ты в лоскутах каких-то... моды ваши. Стой, запасной вынуть!
       Карасев поднял сиденье, но запасного плаща не оказа­лось. Он обругал шофера болваном и получше укутал Зойку.
       – Теперь скоро.
       – И почему без верха! Предпочитаю каретку...
       – Это гоночная машина... портить фасон! Да и не ду­мал, что тебе вздумается ехать.
       – Не знаю уж, кому вздумалось! – сказала она капризно.– Ваши затеи все.
       От синевы справа сильней наливало ветром, и по се­рой полосе было видно, что там идет дождь.
       – При чем тут мои затеи! – ворчнул Карасев, чув­ствуя на лице первые брызги.
       – Ах, оставьте!
       У ней покраснели глаза и заслезились.
       – Ходу!
       Опять неслись по пустой дороге, словно чем даль­ше – меньше и меньше было людской жизни. Не было деревень или не видно их было в беге. Низиной пошла дорога, с кусточками по болотцам, чернеющими стенами лесов вдали, за пеленою дождя.
       – Как бы не перехватил, черт...– забеспокоился Ка­расев, вспомнив по лесу о Провотархове.– Надо было те­леграфировать! Да или нет? – загадал он Зойке.
       – Ах, отстаньте... Ну да, да! Она знала эту его привычку.
       Он успокоился и принялся мечтать, как сейчас, пере­кусив на заводе, махнет к генеральше и закрепится. Те­перь-то и закрепляться. Верно говорил Бритый – конъюн­ктура! И профессора говорят, что конъюн-ктура. Пройдет год-другой, и кончится эта... конъюн-ктура. И уж не до­ждаться такой растряски. И задумался под напев мотора: по именьям да по лесам надо; стройка большая будет, как накорежили! Вытащил записную книжку и пометил.
       – Что ты записываешь? – полюбопытствовала Зойка.
       – А чтобы Зойке потеплей было...– наклонился он к ней и крикнул в ухо такое, что она сделала большие глаза и назвала бесстыжим.
       – Ужо поговорим! – крикнул он в душивший его ве­тер, а ей послышалось: "В Рим!" – и она крикнула:
       – Поедем в Рим?! да?!
       – К черту на рога! – во весь дух крикнул он и хлоп­нул шофера по плечу: – Ходу! предельную!!
       Шофер отмахнул затылком – весь ход! Теперь это был не ход, а свист и мельканье. Крутилось и мчалось все, а что – не видно. Острой сечкой било в лицо дождем. Сизое впереди было уже – вот, и дали пропали в мути. И только хотел Карасев крикнуть – ходу! – дрогнуло и осело под ним. Шофер взял в тормоза и уверенно свел до останова.
       Лопнуло колесо под Карасевым.
       Шофер молча вылез, молча достал из ящика инстру­менты и полез чиниться.
       – Ужасно хочется есть...– сказала Зойка.– Должно быть, я промочила ноги.
       Сильней и сильней сек дождь, и струйки стекали в ковш, напитывая войлочную подстилку. Уныло кричали кружившиеся в дожде грачи и галки.
       – Ничего, с нами коньячок есть. На заводе согреемся.
       Карасев представил себе пылающую печку. Можно и ночевать, а подумают там чего – черт с ними! – пола­скал он глазами Зойку. Ветер упал, и теперь поливало на­стойчиво. Попадало за воротник, и пришлось поднять ка­пюшон.
       – Ой-ой-ой... – истерично засмеялась Зойка. – Ужас­но ты похож на моржа!
       – А ты на кого похожа!
       Она топотала, кончик носа у ней покраснел, а подкрас­ка смазалась и открыла пятнышки на щеках. Карасев хму­ро взглянул на нее, и ее лицо теперь показалось самым обыкновенным, как у горничной Маши.
       – Ну, скоро ты там?! – крикнул он распластавшемуся на серой грязи шоферу.
       – Выдумали катать в какой-то калоше! Только маль­чишкам ездить в ваших коробчонках...
       – Эта "коробчонка" стоит восемнадцать тысяч! – обидчиво сказал Карасев.– Ее и сандуковская не накроет.
       – О господи... Да у него салон, спать можно!
       – Только о постелях и думаете...
       – Ах, вот что!..
       Она толкнула его и хотела сойти, но он ухватил ее и посадил силой.
       – Нечего дуру строить... погляди на себя!
       Она поглядела на лужи, в которых плясали серые пу­зыри, и закусила губы. А тут подошел мурластый стран­ник с клеенчатой сумкой за плечами, пытливо приглядел­ся и попросил басом:
       – Капните пятачишко, господа аристократы...
       Карасев поглядел свирепо в прыщавое лицо в жирных космах, плюнул и обругал дармоедом.
       – Еще потягаюсь, кто дармоедней...– сказал стран­ник и тоже плюнул.– Мочиться вам сорок дней, сорок ночей!
       Шофер уныло сказал – готово, прыгнул, и опять стал сечь дождь. Карасев злился: давно бы уже был у гене­ральши!
       – Чего болтал тебе Сандуков?
       Зойка вызывающе повела мокрыми глазами, с собрав­шейся к носу синевой карандашика, поджала тонкие губы и крикнула:
       – Это еще что?!
       – А вот знать желаю! Чего этот толсторожий тебе хрипел?
       Она посмотрела на него, как на грязь. Летевшие спе­реди брызги сменились грязью, и в Карасева ляпнуло це­лым комом. Теперь хлестало со всех сторон, пороло до­ждем, лепило. Машина бешено заносилась в заворотах, выла и скрежетала. Они осели в ковше, уцепившись за петли. Мчало, не давая дышать и крикнуть.
       – Тише!..– пытался Карасев крикнуть, но шофер не слыхал за ветром.
       И вдруг загремело, словно застучали железные кузне­цы, шофер ахнул и перевел скорость. Рыкнуло, резко толкнуло, и машина остановилась.
       – Что еще?!
       Стояли в низине, у мосточка. Шофер спрыгнул, словно хотел убежать, сорвал капот с машины и сунул голову.
       – Какого еще черта...
       – Ехать дальше нельзя...– объявил шофер, дернул шеей и высморкался в пальцы.
       – Почему нельзя?! – крикнул Карасев, грузно поды­маясь в ковше.
       Шофер опять юркнул головой, по локоть запустил в картер руку, пошарил и показал что-то на ладони:
       – Баббит...
       – Что это?! – спросил Карасев, косясь на блестящие кусочки.
       – Баббит...– растерянно повторил шофер.
       – Так исправляй, черт возьми!
       Шофер только пожал плечами. Перегрелись подшип­ники, и баббит растекся... Надо тащить лошадьми... Засо­рилась масленка и не подавала масло... Перегрелись под­шипники, и баббит растекся...
       – Значит, совсем болван?!
       И опять повторял шофер, что ехать никак нельзя, объ­яснял про подшипники и опять повторил – баббит. А тут наползла густая, как дым, туча, закрыла белое небо и полила потоки.
       – У меня лужа под ногами! – крикнула Зойка.– Вот ваша проклятая ловушка!..
       Дело было совсем плохо. Она промокла, сидела с зе­леноватым лицом и подрагивала губами. Ее шапочка с птичкой съехала набок, и птичка висела вниз головой, распушив перышки.
       – Вот...– сказал Карасев растерянно,– придется идти пешком.
       Она взглянула на него с ненавистью. Ее губки, умев­шие так впиваться, чуть вывернутые в уголках, потеряли всю кровь и подернулись пленочками, и стала она похожа на больную и скучную, будничную портнишку. Они нача­ли говорить колкости, злить и обвинять друг дружку:
       – Мало иметь машину, надо уметь ею пользоваться!..
       – Надо уметь одеваться, когда едут в дорогу, а не на­ворачивать тряпчонок, в которых таскаются по бульварам! Знайте свое дело и не суйтесь!
       Карасев вылез из машины.
       – Я вам докладывал, где брать масло...– плаксиво сказал шофер.– Я вам докладывал, жульническое пошло масло...
       Карасев поднес красный крутой кулак к его носу и по­тыкал:
       – Я тебе до-ло-жу! Там где-нибудь поездишь... там тебе будет масло!
       Надо было выпутываться. До завода оставалось верст двадцать, до ближайшей деревни – Труски или Хруски – верст восемь. Место было унылое. По сторонам тя­нулось болото в осинничке. Вперед уходил подъем, и на нем темнел лес. Карасев знал, что здесь начинается кня­жеское имение, где он прошлой зимой был на волчьей облаце, потом Хруски или Труски, потом Кустово и име­ние генеральши.
       – Придется пешком. В Хрусках возьмем лошадей...
       – Никуда не пойду! – крикнула из-под пледа Зойка. Шофер предложил добежать до деревни и пригнать
       телегу. Карасев подумал.
       – Постой... Какого черта нам на дожде! Там еловый лес на горе? а здесь мы останавливались недавно...
       – Так точно-с,– сказал шофер.– Пили из речки.
       Теперь было ясно. Если подняться к лесу, с дороги видна сторожка, где останавливались у Никиты, на облаве.
       – Останешься при машине,– сказал Карасев шофе­ру,– а мы дойдем до сторожки и возьмем лошадей. А за машиной пришлю с завода.
       Пока стояли, начинали сгущаться сумерки. Черный лес на бугре едва маячил. Даже кустики на болоте затягивало мутью.
       – Вылезай,– сказал.– Там обсохнем.
       Зойка покорно вылезла из машины, теперь похожей на ласточкино гнездо,– так заляпало ее грязью,– и отрях­нулась, как выкупавшаяся индюшка. Шофер конфузливо отвернулся. Карасев только уныло покосился на ее мо­крую зеленую юбку, общелкнувшую ноги. В другое бы время он пошлепал ее играючи, но тут только поморщил­ся и помурлыкал.
       – Дернул же черт меня...– ласково начал он, беря под руку, но она вырвала руку и толкнула. Он пожал пле­чами и крикнул:
       – Да погоди... взять же надо!..
       Вытащил чемодан и компактный завтрак – теперь он был очень кстати – и побежал догонять Зойку. Приоста­новился и послушал – может быть, едут? Не было ничего слышно,– только шуршал по болоту дождик.
       – Вот проклятая сторона... как передохли!
     

    IV
      
       Путаясь в долгополой непромокайке, давно промок­шей, догнал он наконец Зойку. Она попрыгивала, как бо­лотная курочка, бежала на каблучках, не разбирая луж, вывертывая тонкие ноги в захлестывавшей, такой недавно чудесной и вольной, юбке.
       – Ничего, дудуська...– одобрительно замурлыкал он,– сейчас у Никиты обсушимся, возьмем лошадей – и айда! А уж у меня досохнем. Там и каминчик есть... А чертовски хочется жрать!
       – Ужасно,– примирительно сказала она.– Даже ко­фе не успела выпить... Сандуков еще этот... Послушай, как они жвакают... Теперь все испорчено...
       – Да уж собьемся как-нибудь, справим...– в тон ей плаксиво сказал Карасев.– Ах, хитрая ты какая! Сейчас коньячку хватим, омарчиками подзакусим...– продолжал он смачно, поглядывая на баульчик.– А эту калошу к черту!.. Скоро настоящий салон придет, на нем хоть в Крым жарь. Ничего, дусечка... время какое! миллионы мокнут! и коньячку нет. А мы еще в приличных условиях... ма­ленькое приключение, забавно даже... А как же вот, в Альпах каких-нибудь будем странствовать! Знаешь, там как?! Надел мешок, взял палку с крюком – и катай по го­рам, по пропастям! Сколько народу погибает!
       – Замолчите, глупо! – крикнула Зойка, убив ногу о камень.– Вот простужусь из-за вас и потеряю голос... Да держите же меня наконец! Ну, что вы можете?! Вам только махинациями заниматься... с этими жуликами ва­шими!
       – Вы no-тише... вам эти "жулики" деньги платят!
       – Деньги!..– крикнула она вне себя.– Смеете еще говорить... какие-то жалкие гроши!
       – Халда – халда и есть,– крикнул Карасев, отшвы­ривая ее руку.
       Они остановились в луже и переругивались, припоми­ная все гадости, какие знали. Она швырнула ему, что при­крылся какими-то подковами, которые без него сделает всякий дурак, что он дрянь и трус. Он в бешенстве назвал ее ужасным словом. Не будь он такой дурак, так бы и та­скалась по грязным садишкам в Екатеринославе, с обса­ленными актеришками и лакеями, со всякими котами!
       – Смеете оскорблять меня?! актрису?! – крикнула она, распахнув плед, словно хотела разорвать платье.
       – Трагедию не разыгрывайте... тут одни вороны! Да в тебе и искусство-то одно, что...
       Она ударила его по щеке. Он рванул ее за руку и толкнул.
       – Ну тебя к черту!
       Так они постояли под неустанным дождем, поругива­ясь, а над ними тянулись трескучей вереницей грачи и галки с чуть видных теперь полей.
       – Пойдешь наконец?! – крикнул Карасев и реши­тельно двинулся вперед.
       Она поплелась за ним. В напряженном молчании они дотащились до вершины подъема. Здесь охватило гулом большого леса. Он глядел на них черной глухой стеной. Сумерки сгущались в сплошную муть: чуть видно было теперь дорогу.
       – Вот он, лес...– сказал Карасев, прислушиваясь к гу­лу.– Где-то тут и сторожка...
       Но как ни вглядывался,– ничего не мог разобрать: чернел и чернел лес и шумел в ветре.
       – Надо перебраться на пашню, оттуда видней...
       Он перебрался через канаву и выкарабкался по откосу на пашню.
       – Но я же боюсь одна! – крикнула Зойка.
       Она полезла, призывая его на помощь. Он сунул ей руку и выволок на пашню. Они пошли, увязая по щико­лотки и спотыкаясь на комьях. Зойка с трудом вытягивала из глины ноги. Наконец они вплотную подошли к лесу, и на них пахнуло затхлостью и жутью. Теперь было вид­но, как мотались мохнатые лапы елей – вели свой лесной разговор в гуле. Это тревожное мотанье показалось Карасеву жутким, будто подавались загадочные знаки – та­инственный, немой говор. Из глубины доносило порою треском.
       – Я не пойду...– робко сказала Зойка, приглядываясь к лесу.
       – Зачем нам туда, мы краем...– нерешительно сказал Карасев. – Кажется, самый тот лес и есть, строевик... Опушкой надо.
       Они побрели опушкой, вдоль канавы, в высокой ста­рой траве, а впереди, сколько хватало глазом, тревожно мотались и махали лапы,– еще видно было на белесом небе. Дошли до угла и опять вышли на пашню. Лес уходил влево.
       – Угол! Да где же сторожка?..– неуверенно сказал Карасев, тревожно вглядываясь в мотающиеся лапы.
       Но как ни всматривался, не мог ничего увидеть.
       – Там кто-то стоит...– пугливо шепнула Зойка.
       Карасев пригляделся и увидал невысокого мужика в шапке. Невысокий, коренастый мужик стоял неподвиж­но, у канавы, и смотрел к ним беловатым пятном лица. Совсем над его головой махали лапы.
       – Мужик...– сказал Карасев.– Окликнуть?..
       И позвал нерешительно:
       – Эй, дядя!
       Мужик и не шевельнулся.
       – Да это же... куст!– с облегчением сказал Карасев, разлядев куст можжухи: в плотном кусту застрял старый разбитый лапоть.
       – Вот черт, совсем на морду похоже...– сказал Карасев, шевеля чемоданом лапоть, и крикнул из всей силы:
       – Сто-ра-аж!!
       Крик вышел жуткий, даже самому стало неприятно. Два раза – ближе и дальше – отозвалось эхо, и близко совсем залаяла собака.
       – Говорил, что есть! – крикнул радостно Карасев, разхмахивая чемоданом.– Сейчас в углу и сторожка, от шоссе днем хорошо видно. Там-то и Никита.
       Прошли с сотню шагов, и на них выбежала черная со­бака. Карасев пошел на нее, стараясь ударить по морде че­моданом и продолжая кричать:
       – Сто-ра-аж!
       Наконец в дальнем углу леса они различили красный глазок окошка. Карасев подошел и стукнул кулаком в ра­му. Красная занавеска откинулась, черная лапа потерла стекло, и лохматая голова приплюснула нос, всматрива­ясь, кто там.
       – Какого лешего...– разобрал Карасев недовольный голос.
       – Отворяй, Никита! – крикнул он голове.– Лошадей нам нужно!..
       И пошел на яростно прыгавшую собаку. С крыльца окликнула баба:
       – Кто такой... ты, что ль, Пашка?
       – Не Пашку, а лошадей нам нужно! – весело сказал Карасев.– Гони Никиту за лошадьми.
       – Чтой-то, го-осподи...– подивилась баба, пропуская в сенцы укутавшуюся в плед Зойку.– Микиту?!
       – Ну, разговаривай... Светить бы надо! – крикнул Карасев, напоровшись на гвоздь карманом.
      Читать произведение •Рассказы• от Шмелев И.С., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Шмелев И.С. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 1 из 3 1 2 3 > >>
Просмотров: 4099 | Печать