Арцыбашев М.П. – Женщина, стоящая посреди

XXI



      В синий, мягкий апрельский вечер Нина ехала с вокзала вместе с веселым актером, они только что проводили Арсеньева, уехавшего, быть может, навсегда.
      Эти два месяца прошли с незаметной и головокружительной быстротой. Днем Нина еще старалась жить своей собственной жизнью, но вечерами забывала обо всем. И как только входила в знакомый номер, где каждая мелочь уже была известна и дорога ей, сразу пьянела, погружаясь в жаркую атмосферу неиспытанных, неожиданных ласк. Целый новый мир открылся перед нею. Она привыкла к ласкам, стала женщиной. Нагота уже не смущала ее, и часто она по целым часам лежала раздетой, отдыхая от бурных объятий, в то время как, утомленный, он тихо ласкал ее и говорил.
      Это были самые лучшие часы. Только ими оправдывалось в душе Нины то, что она сделала. В это время ей казалось, что все-таки он немного любит ее.
      Арсеньев рассказывал ей о себе, о своих планах и замыслах, раскрывая перед нею самые затаенные стороны своей сложной души. Нина слушала его всем существом своим и любила все больше и больше. Любила и как мужчину, и как человека, который казался ей необыкновенным. Она гордилась тем, что знает о нем больше, чем кто бы то ни было. Самые слабости его - маленькая зависть к соперникам по славе, честолюбие и беспомощность в деловой стороне жизни - возбуждали в ней нежность. Иногда она забывала о его славе и видела в нем только любимого человека, иногда вспоминала и замирала от гордости, что этот знаменитый, великий художник любит ее и ласкает.
      О разлуке, в неизбежности которой она каким-то инстинктом была убеждена с самого начала связи, Нина старалась не думать. Это было слишком мучительно и даже как-то не представлялось ей, как не представляется смерть. Она жила только настоящим, своей первой любовью и первой страстью. И когда вспоминала о своих прежних увлечениях, ей становилось только смешно. Однако она рассказала Арсеньеву об инженере, и ей было странно, что он выспрашивает об этом с таким жадным любопытством, вызывая на ее щеки жгучую краску стыда, заставляя рассказывать все до мельчайших подробностей. Арсеньев не раз спрашивал об этом, и Нина даже плакала от его бесстыдной настойчивости, но все-таки ей было приятно: она думала, что он ревнует ее.
      Первое время Нине было странно даже подумать, что кто-нибудь узнает об их отношениях. Но потом Арсеньев приучил ее и к этому. Нина была молода, красива и страшно влюблена, и ему было лестно показывать ее другим мужчинам в качестве своей любовницы. В номере Арсеньева часто собирались артисты и литераторы, и Нина поневоле должна была играть роль хозяйки. Сначала она мучительно страдала от стыда, потом привыкла. Мужчины обращались с ней самым почтительным образом, как бы даже и не подозревая ничего, но, когда уходили, прощались с Ниной прежде, чем с Арсеньевым, и не выказывали ни малейшего удивления тому, что она остается, когда все уходят.
      Нина не знала, в конце концов, как смотрит сам Арсеньев на их связь. Он никогда не произносил слова "люблю", но был нежен, страстен, берег ее, делил с нею все свои мысли и чувства. Иногда он при ней садился работать и часто советовался с нею по поводу той или иной детали. И временами Нина совсем забывала о том, что они расстанутся, и ей казалось, что так будет всегда, что вся ее жизнь связана теперь с его жизнью. Тогда она была счастлива, и тем острее была боль, если в эти моменты что-нибудь напоминало о его скором отъезде.
      Иногда по ночам, которые Нина проводила дома, вдруг перед нею вставала громадность ее чувства и становилось ясно, что чувство это не встречает отклика. Тогда гордость возмущалась в ней, и с недоумением спрашивала она себя, как могла стать в положение любовницы на час, как он сам смел поставить ее в такое положение. Она готова была бежать к нему и сказать горькое, беспощадное слово, но тяжкое бессилие овладевало ею. Ведь теперь все равно: все сделано и назад не вернешь. Острая боль сжимала сердце, и она начинала в этой боли, в сознании своего бесконечного унижения и бесплодности своего огромного, беззаветно отданного чувства искать мучительного наслаждения принесенной жертвы.
      Временами же странная легкость находила на Нину: ей вдруг становилось и вправду все равно. Ну, отдалась, ну, стала любовницей, ну, он не любит ее и бросит... Разве ей не хорошо с ним?.. Тогда она становилась весела, страстна и безудержна в своих ласках, заставляла Арсеньева терять голову.
      Так в кошмаре растерявшейся, исковерканной души, в которой страдания и наслаждение слились в одно, прошли эти месяцы, и наступил день отъезда, который Арсеньев точно назначил уже давно, чтобы Нина знала, когда наступит конец. Она ждала этого дня с ужасом, чувствовала его приближение и все старалась не думать, забыть.
      Последний вечер был каким-то бредом страсти. Они почти не говорили, и Нина была как исступленная, точно в эти последние часы старалась взять от своей любви все, опустошить его своею страстью так, чтобы он уже никогда не забыл ее и никого не мог бы любить.
      На другой день, на вокзале, она была весела и оживленна, как будто провожала доброго знакомого.
      Арсеньеву даже стало немного обидно. С одной стороны, он был рад, что Нина так спокойна, с другой - это было уколом его мужскому самолюбию. Конечно, он больше всего боялся слез и сцен разлуки, но, пожалуй, ему было бы приятнее, если бы Нина безумствовала от горя. Арсеньев не знал, что она проплакала и не спала всю ночь.
      На прощанье он только поцеловал ей руку и имел еще жестокость сказать:
      - Ну, не поминайте лихом!..
      И только оставшись один в купе вагона, глядя в темные окна, за которыми, как призраки, мелькали телеграфные столбы и темные деревья, Арсеньев ощутил тяжелую тоску сознания сделанной страшной и непоправимой подлости. Одну минуту было желание порвать со старой жизнью и взять Нину к себе, но Арсеньев вспомнил жену, понял, что у него не хватит сил на разрыв с женщиной, которую любил шесть лет, и сказал себе:
      "Ну, все-таки слава Богу, что все кончилось!.." У него появилось чувство благодарности к Нине за то, что она доставила ему столько наслаждений и так легко ушла из жизни. На другое утро, проснувшись в виду Москвы, Арсеньев уже только как в тумане вспомнил Нину и обратился мыслями к ожидавшим его делам и людям. Он подумал, что вечером увидит жену, и радостное тепло старой связи, привычного уюта и обстановки как будто повеяло ему навстречу.
      Когда поезд ушел и ровные блестящие рельсы пути опустели, вместе с ними опустела и душа Нины. Вся ее напускная веселость исчезла, и она смотрела как мертвая.
      - Ну что же, Нина Сергеевна... Проводили, пора и домой!.. Я провожу вас, - сказал актер, которому наконец стало жаль ее.
      Они вышли на подъезд, взяли извозчика и поехали по бесконечным улицам, по которым уже горели веселые живые огни.
      Актер все время что-то говорил, видимо стараясь развлечь Нину, но она сидела потупившись, и в душе ее стучало мертвое, страшное слово: "Конец!.."
      И вдруг точно молния осветила перед нею все: Нина как будто только сейчас поняла, что сделали с нею. В голове у нее помутилось, и такая жалость к самой себе и такая тоска охватили ее, что Нина подумала, будто сходит с ума. Был момент, когда вся душа ее возмутилась, и воспоминание об Арсеньеве пронизала страшная злоба. Как смел он так поступить с нею, как смел не подумать о том, что она пережила и выстрадала...
      Но чувство это было мимолетно и сменилось одним страшным сознанием, что он уехал и никогда она не увидит его больше. Никогда уже нельзя будет пойти в этот знакомый милый номер, увидеть Арсеньева, целовать и обнимать его. Нине вдруг показалось, что она мало воспользовалась этим временем, что многое осталось невысказанным и неиспытанным, и стало страшно за те часы и минуты, которые она потеряла безвозвратно.
      Город, с огнями, домами, населенными тысячами людей, ярко освещенными трамваями, грохотом и шумом кипящей жизни, показался ей мертвой пустыней.
      Все что угодно, только бы не одиночество, только бы не возвращаться домой, не оставаться наедине со своими мыслями и тоской.
      Актер все что-то говорил, утешал ее. Нина посмотрела на него безумными глазами.
      - Ну, полно, полно, Нина Сергеевна!.. Все равно не вернешь!.. И ведь вы знали это!.. - сказал он с безграничной жалостью, потрясенный ее отчаянным взглядом, взял ее руку и стал гладить, как дитя.
      Нина уже привыкла к этому актеру и не находила его таким неприятным и наглым, как в первый день знакомства. Притом актер был с Арсеньевым ближе, чем все другие. Он показался ей последним звеном, еще связывающим ее с прошлым, и Нина ухватилась за него, как за последнюю надежду. Ей стало страшно, что и он уйдет от нее.
      - Поедемте куда-нибудь... - умоляюще сказала она. - Я не могу, не могу так!..
      В голосе ее были мольба и отчаяние. Актер быстро воровски взглянул на нее и в голове у него мелькнула мысль;
      "А вдруг!.. Чем черт не шутит!"
      И когда они, сидели вдвоем в отдельном кабинете, он уже сторожил каждое ее движение, подливал вина, брал за руки, выражал усиленное сочувствие и в глазах прятал что-то жадное и скверное.
      Нина пила первый раз в жизни. Ей хотелось напиться, забыться чем угодно, только бы утолить ту страшную тоску, которая, как тошнота, душила ее. Он взял ее пьяную, растерзанную, взял грязно, без страсти, и Нина отдалась ему, точно мстя кому-то за свою изуродованную душу. Ей казалось, что этим она сделает невозможным самое воспоминание об Арсеньеве.
      Их связь не продолжалась, потому что была не нужна ни ей, ни ему, хотя актеру и было чрезвычайно лестно, что он стал преемником знаменитого писателя.

XXII



      Луганович был уже женат и имел двух детей, мальчика и девочку.
      Во второй половине сентября он по делам приехал в Москву, а дня через три после приезда его позвали к телефону.
      Знакомый адвокат Вержбилович звал его в ресторан, где целая компания кутила в отдельном кабинете.
      - Кстати, увидите свою старую знакомую! - сказал Вержбилович.
      - Какую?
      - А вот приезжайте, сами узнаете!.. - лукаво ответил приятель.
      Луганович вернулся в номер, наскоро закончив, запечатал письмо к жене, переоделся и поехал по указанному адресу.
      Он совершенно не догадывался, о какой старой знакомой говорил Вержбилович, но ему хотелось, чтобы это была нарядная, красивая и легкодоступная женщина. Вырвавшись из дома, из знакомой, слегка уже надоевшей семейной обстановки, он чувствовал себя в этом большом, незнакомом городе молодым, свободным и сильным, и ему бессознательно хотелось какого-нибудь легкого пикантного приключения.
      В коридоре ресторана было шумно и гадко. Пахло чадом кухни и вином. Торопливо, всем телом изгибаясь при встрече, проносились лакеи с подносами и бутылками. Но эта обстановка только возбуждала Лугановича и усиливала в нем желание какой-нибудь интересной встречи.
      Предшествуемый предупрежденным лакеем, ой шел мимо закрытых однообразных дверей отдельных кабинетов, за которыми слышались возбужденные голоса, обрывки пения, смех, звон стекла и звуки расстроенного пианино. В одну полураскрытую дверь, из которой вышел лакей с целой горой грязных тарелок, он мельком заметил яркий свет, раскрасневшиеся лица, разноцветные пятна женских туалетов и чьи-то розовые обнаженные плечи. Атмосфера всеобщего бесшабашного веселья охватила его.
      - Пожалуйста, сюда, - сказал наконец лакей и посторонился, открывая дверь.
      Луганович переступил порог и сразу был оглушен приветственными криками.
      Сначала он даже не разобрал, кто кругом него.
      Сильно подвыпивший Вержбилович, на черной бороде которого висел кусочек раковой шейки, покачиваясь, встал ему навстречу.
      - Ну, вот милуша, что приехал!.. А мы, брат, кутим!.. Воронов десять тысяч сцапал... Спрыскиваем!.. Идем, я тебя познакомлю.
      Он обнял Лугановича за талию и подвел к столу.
      Все мужчины оказались Лугановичу знакомыми, кроме маленького горбатого литератора и самого виновника торжества Воронова, толстого до ожирения, громадного мужчины, известного адвоката по гражданским делам. Дам было только две. Одна - маленькая, хрупкая, с открытыми худенькими плечами и прикрытой газом грудью, с венком бледных незабудок на слабых пепельно-светлых волосах. Другая - сильная, полная и красивая женщина, с большими темными глазами, яркими губами и пышной прической. На ней было белое, точно обливавшее ее, платье, соблазнительно оттенявшее бело-розовое тело на полной открытой груди и великолепных плечах. На корсаже у нее алели какие-то яркие цветы, и вся она была яркая, сильная, смелая.
      Горбатенький литератор что-то говорил ей, почти ползая губами по ее голому плечу, но она не слушала и смотрела на подходившего Лугановича каким-то странным, знакомым, любопытным взглядом.
      Маленькая женщина оказалась известной актрисой императорского театра, брюнетку же Вержбилович представил так:
      - Нина Сергеевна Факельсберг...
      Эта фамилия ничего не сказала Лугановичу, но когда он пожимал ее красивую обнаженную руку, Нина Сергеевна взглянула ему прямо в глаза, улыбнулась как знакомому и сказала:
      - Не узнаете?..
      И он вдруг вспомнил. Мгновенно промелькнули в памяти далекие годы, дачи, зеленый лес, студенческие времена, обрыв, Раиса Владимировна, инженер Высоцкий и сама Нина, милая, светлая девушка с большими глазами.
      - Вы!.. - сказал он, чувствуя, как забилось сердце, и невольно радостно поцеловал ее руку.
      Она указала ему стул возле себя, прогнав одного из мужчин, который очень неохотно уступил свое место. Луганович сел и во все глаза, со странным волнением посмотрел на нее.
      - Как вы похорошели!.. - невольно сказал он.
      Нина Сергеевна засмеялась, и некоторое время они не знали, что сказать друг другу. Слишком много воспоминаний нахлынуло вдруг, и потом Лугановичу было трудно узнать прежнюю Нину в этой полуобнаженной и роскошной женщине.
      - Какими судьбами вы здесь?.. - спросил он наконец.
      - Приехала из Казани...
      - Из Казани?.. Почему из Казани?..
      - Там служит мой муж... Я ведь замужем! прибавила Нина Сергеевна и почему-то засмеялась.
      Это неприятно кольнуло Лугановича. Замужем?.. Что-то старое, совсем забытое шевельнулось в душе, и он почувствовал смутно-ревнивое чувство к этому неизвестному человеку, который обладал Ниной, его прежней Ниной.
      - Вот как!.. - протянул он. - И давно?..
      Нина Сергеевна комически вздохнула и пожала голыми плечами.
      - Увы!.. Уже пятый год!.. - ответила она и засмеялась опять.
      Луганович заметил, что она вообще смеется как-то уж чересчур часто, показывая белые зубы и полную теплую шею.
      Горбатенький литератор что-то сказал, но Нина Сергеевна не ответила и продолжала блестящими глазами смотреть на Лугановича, точно отыскивая в его лице прежнего молодого студента. Литератор неприятно усмехнулся и отошел к группе мужчин, столпившихся возле маленькой актрисы.
      Нина Сергеевна положила голые руки на скатерть и, близко наклонившись грудью к Лугановичу, сказала:
      - Ну, расскажите же о себе... Как живете?.. Женаты, счастливы?..
      Ее обнаженная грудь была близко от Лугановича, Нина смотрела на него через круглое блестящее плечо. Ему был слышен запах ее духов и тела.
      - Что же обо мне, - сказал он, - женат, занимаюсь адвокатурой, скучаю... живу в Петрограде... Расскажите лучше вы о себе!..
      - А, вы тоже женаты? - переспросила она и почему-то нехорошо поморщилась.
      - Да, женат... - повторил Луганович вскользь.
      - И любите вашу жену?.. Расскажите... Мне все интересно. Мы ведь, можно сказать, старые друзья...
      Напоминание о жене неприятно кольнуло Лугановича, и он ответил вопросом:
      - Почему же вы в Москве?.. Нина Сергеевна пристально посмотрела ему в глаза, усмехнулась и ответила:
      - Приехала полечиться... от нервов!.. А вы все такой же!..
      - Зато вы расцвели чудесно!.. - сказал Луганович, невольно скользнув глазами по ее груди и плечам и впадая в тот шутливо-наглый тон, к которому он привык с красивыми, легкомысленными женщинами.
      Крик и шум возле маленькой актрисы усилились. Там просили что-то спеть или прочитать. Нина Сергеевна мельком оглянулась и опять повернулась к Лугановичу.
      - А помните нашу дачу?.. Обрыв?.. Славное было время!.. Какие мы тогда были дети!..
      - А... где же... как его?.. Ну, знаменитый Коля Вязовкин? - вдруг невольно вспомнил Луганович.
      - Коля?.. Ах да... милый Коля!.. - засмеялась Нина Сергеевна. - Не знаю!.. Он давно уже исчез с моего горизонта... Кажется, где-то на Урале... не знаю!.. Последний раз я видела его лет шесть тому назад, когда он кончил институт... Вы знаете, он мне предложение делал!..
      Нина Сергеевна засмеялась, но глаза ее вдруг стали печальными и нежными.
      - Что ж, он действительно любил вас!.. - сказал Луганович с трогательностью воспоминания о молодости, вспомнив баранообразного студента в узкой путейской тужурке.
      - Да... он любил!.. - тихо ответила Нина Сергеевна и потупилась.
      Они помолчали. Нина машинально смотрела на группу в другом конце стола, но, казалось, не видела ничего. Глаза ее были серьезны и глубоки.
      Луганович опять украдкой посмотрел на плечи и грудь Нины, и что-то острое шевельнулось в нем.
      - Да, - сказал он, - вот вы и замужем, а я женат!.. Сколько воды утекло!.. Ну и что же... счастливы вы?.. Есть у вас дети?..
      Нина повернулась к нему, точно очнувшись.
      - Маленькая, маленькая девочка... вот такая!.. - сказала она, показав кончик мизинца, и нежно засмеялась.
      - Кто же ваш муж?..
      - Муж?.. Офицер... полковой командир... Я теперь полковая дама!.. - прибавила она и снова засмеялась уже другим смехом, точно над собою.
      - И вы любите мужа?..
      - А вам какое дело?.. - вдруг резко-насмешливо спросила Нина Сергеевна, но сейчас же опять улыбнулась.
      Луганович игриво усмехнулся и чуть заметно снова оглядел ее пышное обнаженное тело.
      - Как какое? Это надо знать!.. Ведь вы моя, можно сказать, первая любовь!..
      - Хороша любовь!.. - возразила Нина Сергеевна и покачала головой, видимо не только чувствуя его взгляд на своем теле, но даже нарочно выставляя перед ним свою торжествующую наготу. - А Раису Владимировну помните?.. Где она?..
      - А кто ее знает!.. - пожал плечами Луганович. - И напрасно вы так говорите: я в самом деле был влюблен в вас и долго не мог забыть...
      - А Раиса?
      - Ну что ж - Раиса!.. Я был тогда молод, она опытная развратная женщина... Дело известное!.. Все это было достаточно глупо и гадко!
      - Да, гадко! - тихо сказала Нина Сергеевна и задумалась.
      - А все-таки вы мне много горя причинили тогда... - сказала она и вздохнула.
      - Готов искупить чем угодно!.. - ответил Луганович и, уже не скрываясь, окинул взглядом ее фигуру.
      Она видела этот взгляд, но не переменила позы и ответила:
      - Теперь уже, может быть, поздно!..
      - Может быть?.. - переспросил Луганович, и какие-то мысли и надежды мелькнули у него в голове.
      - Может быть!.. - повторила она, встала и пошла к группе других.
      Луганович смотрел ей вслед и чувствовал, что готов на все, лишь бы она хоть на час принадлежала ему. Нина Сергеевна казалась ему обольстительной, но еще больше разжигало именно то, что это - та самая Нина, которая любила его и которую он тогда так глупо упустил из рук. Было что-то особенно острое, чтобы взять женщину, которую знал чуть ли не девочкой.
      Было столь шумно и весело, все дурачились, острили и откровенно, довольно цинично ухаживали за женщинами. Но Нина каждый раз возвращалась к Лугановичу, и у него уже начинала кружиться голова. Над ними подтрунивали. Горбатенький литератор ревновал и говорил Лугановичу колкости.
      В самом разгаре вечера Нина Сергеевна обратилась к Лугановичу, протягивая свою маленькую записную книжечку, на золотой тоненькой цепочке прикрепленную к поясу.
      - Напишите мне что-нибудь на память...
      Луганович взял книжечку, и вдруг мгновенная дерзкая мысль ослепила его. Он вытащил карандашик и написал:
      "Я готов отдать все что угодно, чтобы вы хоть на час принадлежали мне!.."
      Было немного страшно, когда он отдавал ей книжечку, и он прилагал огромные усилия, чтобы смотреть нагло и прямо. Нина Сергеевна, закрывая книжечку от любопытных глазок горбатенького литератора, низко нагнулась и долго читала. У Лугановича замирало сердце. Он видел, как слегка, а потом все больше и больше краснело ее маленькое розовое ухо и край щеки.
      - Что он вам написал?.. - любопытно сверкнул глазками горбатенький литератор.
      - А вам какое дело?.. - вырывая книжечку, ответила Нина, взглянула мельком на Лугановича и отвернулась.
      Луганович ждал ответа, но она обратилась к актрисе и стала говорить и смеяться, как бы совсем не замечая его. Сердце Лугановича екнуло, и ему стало стыдно, точно он сделал большую глупость.
      Правда, в течение вечера он несколько раз ловил мимолетные, пытливые взгляды больших блестящих глаз, но Нина Сергеевна, видимо, избегала его и все внимание снова перенесла на горбатенького литератора, который стал смотреть на Лугановича с видом победителя.
      Мужчины все были уже пьяны, и даже у Лугановича шумело в голове. Маленькая актриса совсем побледнела и, видимо, изнемогала от усталости. Одна Нина Сергеевна была свежа, весела и блестяща как ни в чем не бывало. Только щеки и уши у нее горели.
      Наконец собрались разъезжаться. Когда все встали, Луганович успел шепнуть Нине:
      - Так вы мне ничего не ответили?..
      - Что же мне ответить? - холодно спросила Нина, на мгновение окидывая его высокомерным взглядом. - Что вы чересчур смелы, что ли?
      Луганович хотел что-то сказать, но Нина Сергеевна уже отвернулась.
      Толпой они вышли в коридор. Горбатенький литератор забегал сбоку Нины, Луганович шел сзади всех. Он был совершенно уничтожен и почти возненавидел эту прелестную женщину.
      На подъезде тихо толковали, кому и с кем ехать.
      Толстый Воронов убеждал прокатиться еще в "Яр", но усталая актриса отказалась. Нина Сергеевна уже сидела на лихаче, когда вдруг Луганович услышал ее зов.
      - Идите сюда!.. Проводите меня!.. - повелительно сказала она.
      Мужчины лезли целовать ей руки, она смеялась, пока Луганович, ощущая, как от смутного предчувствия дрожат у него ноги, усаживался в пролетку, забежав со стороны улицы.
      - Изменница!.. - трагически завопил Вержбилович, совершенно пьяный. - Вы же обещали мне...
      Нина Сергеевна смеялась.
      - Мы ведь старые друзья!.. - ядовито вставил горбатенький литератор и так посмотрел на Лугановича, точно хотел вонзить ему в сердце отравленный кинжал.
      Когда лихач тронулся и вороная лошадь, упруго забирая землю, пошла мерить странно широкую ночную улицу, Нина Сергеевна вдруг обернулась к Лугановичу, и он вздрогнул от выражения ее лица: оно было бледно, только на щеках горели темные пятна, губы были полураскрыты, веки приспущены. Он не смел верить себе и ждал.
      - Ну!.. - сквозь зубы сказала она нетерпеливо.
      Луганович наклонился к ней, прижал ее голову к углу пролетки на упругую подушку и замер в страстном ненасытном поцелуе.
      Пролетка летела, встряхивая на ухабах, мимо мелькали фонари, темные окна и какие-то одинокие люди. Губы срывались, но они не прекращали поцелуя, в котором он чувствовал ее холодноватые твердые зубы. Наконец Нина Сергеевна откинулась назад, бледная, истомленная.
      - Куда мы поедем?.. - почти злобно спросила она, и Луганович почувствовал, как ее острые ноготки больно вонзаются ему в руку.
      Он растерялся. Неожиданная близость того, чего он так желал, почти испугала. Все это было так внезапно. К тому же Луганович совсем не знал Москвы.
      - Не знаю... я первый раз в Москве... - сказал он.
      Нина Сергеевна просидела минуты две молча, странно глядя прямо перед собою. Потом повернулась к кучеру и спокойно, повелительно сказала:
      - Прямо... Я скажу куда...

Читать произведение •Женщина, стоящая посреди• от Арцыбашев М.П., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Арцыбашев М.П. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 12 из 13 << < 8 9 10 11 12 13 > >>
Просмотров: 5998 | Печать