Андреев Л.Н. – Иван Иванович

И опять стало скучно и беспокойно. Невдалеке стоял Петров и искоса наблюдал, и все кругом было враждебное, злое, обидное в своей веселости. Еще вчера он был лучше их всех и каждому мог дать по морде, а сегодня они считают себя лучше, а сами грязные, оборванные, подлецы. Шагах в пятидесяти, у лавки, стоял лавочник, толстый, седой, и, заметив его, Иван Иванович осклабился и закивал ему головой: первый, наконец, хороший человек. Околоточный часто забегал к нему в магазин поговорить по телефону, знал его и понимал, что и ему теперь противно смотреть на это безобразие.

И действительно, лавочник строго и внимательно глядел на выраставшую баррикаду, потом неодобрительно закачал головой и скрылся в дверях.

- Ага! - сказал околоточный.

- Ты что?

- Ничего, так. Рано вы в граждане записались.

- Ты опять?

Лавочник вышел. Впереди себя он катил огромную пустую бочку, подкатил ее к баррикаде и поставил. Поглядел издали, подперши щеку рукой, выхватил у соседа топор и разбил бочку, так что острыми ребрами своими она расползлась в стороны, как своеобразный букет. И среди других голосов и смеха послышался и его густой и самодовольный смех.

- Попробуй-ка, перескочи!

Пытался Иван Иванович для доклада приставу запомнить работавших, но, кроме седого лавочника да одного дворника, который со двора таскал один какие-то огромные бревна, никого признать не мог. Да и Петров, заметив его внимательные, изучающие взгляды погрозил ему пальцем, и Иван Иванович скромно опустил глаза. "Привязался", - подумал он, а рабочему насмешливо, но тихо фыркнул:

- Даже и смотреть нельзя, скажите пожалуйста, какие цацы!

- Глаз-то у тебя нехороший, - серьезно заметил етарик. - Напрасно они тебя взяли. Самое бы хорошее:

иовееить тебя на баррикаде заместо красного знамени.

И дешево и сердито!

- Что же тут хорошего!

Рабочий, видимо, шутил, но Иван Иванович не МОР разобрать, где кончается шутка и начинается серьезное, и сердце у него порывами начинало сильно трепыхаться и начиналась изжога, как будто он много съел дурного, прегоркшего масла. Но проходил час и другой, и никто его не трогал, хотя многие грозились, а один мальчишка снежком залепил ему в голову. Мальчишку ебругали, а Иван Иванович совсем успокоился и за себя и за пальто и уже начал понемногу распоряжаться и повышать голос:

- Куда кладешь?! За тот конец бери! За тот, говорю. О господи, вот же народ бестолковый!

Теперь он понимал, что такое баррикада.

- Упри его концом сюда, так, - чтобы остряком оно вперед. Так, верно!

И уже развязно подходил к Петрову:

- Господин Петров! Извольте приказать, чтобы ваши товарищи помогли мне снять вывеску. Мы ее посередке поставим.

Петров, не оборачиваясь, коротко отвечал:

- Убирайся вон.

- Как же это так? - пожимает околоточный плечами, но на время затихает и сжимается, поглядывая как-го исподнизу, как побитая собака. А потом снова овладевал положением и постепенно повышал голос, сразу, впрочем, переходя на шепот, когда встречался взглядами с Петровым. Необходимо было показать, что он хоть и без пальто, но лучше других, чище и благороднее.

- А вы бы, сударыня, лучше не за свое дело не брались, - сказал он женщине в платке, которая привезла на салазках вязанку дров и сбросила в баррикаду. - Лучше бы вашему мужу щи готовили, - а не политикой занимались.

Он сказал тихо, спокойно, а женщина вдруг закричала, так что отовсюду посыпал народ.

- Что!? Это ты мне говоришь? Мне? Мужа моего слопал, а теперь мне говоришь!

И со всего размаху ударила его по щеке. Он схватил ее за платок и сорвал, но тут сразу десяток рук вцепились в него и приковали его к месту. И опять от ужаса онемели ноги.

- Я не виноват! Она... Я не виноват, честное, благородное слово! Я ей сказал...

Женщина плакала, сидя на салазках, к дружинники смотрели угрюмо. Петров глядел долго и внимательно и не выдержал - плюнул.

- Гуманность! - сказал он презрительно.

- Господин Петров! Господин Петров! - звал его околоточный. - Я ей сказал...

- Молчать!

И опять жизнь Ивана Ивановича, как ему казалось, повисла на волоске. Но женщина повязала платок, улыбнулась сквозь слезы и сказала:

- Ну его к богу.

Пришел молодой, сияющий. Он куда-то уходил и только сейчас вернулся, радостный и возбужденный.

- Надо его на нашу квартиру. Я был там, говорят, - всех доставляйте сюда. Хорошо!

- Что хорошо? - спросил Петров.

- Так. Все хорошо. Погода хорошая.

Когда Василий и двое других дружинников повели Ивана Ивановича, он вдруг остановился и громко закричал:

- А пальто? Я не могу без пальто. Мне холодно.

Я простудиться могу.

Вернулись и взяли пальто. Оно так и лежало комочком, как положил его Иван Иванович. Шли молча и торопливо, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь; на Ивана Ивановича и его новое пальто не обращали никакого внимания. Теперь, когда было столько случаев расстрелять его и его не расстреляли, он проникся уверенностью, что и впереди ему ничего серьезного не грозит, и смотрел на своих спутников с презрением.

- Послушайте, вы, - сказал он молодому, - как вы шашку нацепили? Разве так носят?

- А что? - спросил тот.

- А то. По ногам бьет, вот что. Подтянуть надо.

- Сойдет и так, - засмеялся молодой. - Сие не есть важно.

"Сие, - подумал Иван Иванович. - Вот еще дурак:

cие, - и с отвращением сплюнул.

- Куда вы меня ведете-то? - грубо спросил он.

Один из дружинников сердито взглянул на него и оборвал:

- Молчать!

И опять словно тяжелая крышка захлопнулась над головой околоточного. Стало душно и нехорошо, и хотелось не то плакать, не то ругаться, не то просить о чем-то. Совсем недалеко, где-то за белыми крышами, посыпались частые выстрелы. Дружинники остановились и беспокойно оглянулись.

- Надо свернуть, - сказал один.

- Ничего, пройдем, - ответил молодой.

- Лучше свернуть, - поддержал другой и вынул револьвер. - А у вас есть револьвер, товарищ?

- Нет, - беззаботно ответил Василий. Оказалось, что у всех троих был только один револьвер, и Иван Иванович злорадно улыбнулся. "Так, так", - подумал он.

Свернули в коротенький, безлюдный переулок, густо покрытый давно не сгребаемым снегом. Но не успели сделать и нескольких шагов, как из-за поворота вылетел беспорядочной лавиной отряд драгун, человек двадцать пять или тридцать. Прошла только минута или полминуты, и все изменилось: дружинник, у которого был револьвер, одной струей выпустил все заряды и убежал за угол; еще раньше убежал его товарищ. А Василий зацепился за шашку, попавшую ему между ногами, упал, и верхом на нем сидел околоточный, бил его кулаком по затылку и не кричал, а шипел что-то, какое-то бесконечное свистящее ругательство.

Иван Иванович торжествовал. От бурного ликования, от ненависти, от злобы он как будто терял мгновениями сознание и захлебывался словами. Он то смеялся, то начинал обиженно плакать, то визгливо вскрикивал что-то непонятное и все порывался ударить Василия, которого держали за руки драгуны. Постепенно из криков, ругательств и плача выделились визгливые слова:

- Этот самый! Этот самый!

Он бесконечно повторял: "этот самый!" - вкладывая в эти слова весь свой страх, и ненависть, и обиду...

Толстый офицер неподвижно сидел в седле и тусклыми глазами смотрел попеременно то на околоточного, то на пленника.

- Так как же? - сказал он, задыхаясь. - Расскажи, как там было. Покороче!

Иван Иванович рассказал, но не так, как было, а по-своему, и главным виновником нападения выставил Василия. И все время тыкал в него пальцем и кричал;

- Этот самый!

Василий молчал, был страшно бледен, и губы его дрожали. Снизу лицо его озарял чистый, еще не загрязненный снег, сверху падал на него отсвет холодного, белого зимнего неба, и не было уже молодости в этом лице, а только смерть и томление смерти. Сразу все кончилось. Сразу обрывалась жизнь, которая еще сегодня цвела так пышно, так радостно, так полно.

Все и навсегда кончалось: глаза не увидят, и уши не услышат, и мертвое сердце не почувствует. Все кончилось.

- Так как же? - сказал офицер. - Надо его расстрелять. Он вас расстрелять хотел, а мы его расстреляем. Вот и будет хорошо.

Солдаты уже прицелились, когда офицер широко раскрыл глаза и закричал:

- Стой! Вы куда же это его поставили, а?

Солдаты не понимали.

- К окнам поставили, идиоты! Стекла побьете.

К стенке поставить. Ну, так. Валяй! Нет, погоди. Ты, слушай, отвернись! Не понимаешь? Спиной стань.

Он тихо ответил:

- Не хочу.

- Что? Что ты там бормочешь?

Он так же тихо повторил;

- Не хочу.

Иван Иванович громко засмеялся. Толстый офицер перевел на него тусклые и странно-добродушные глаза и сказал:

- Чего вы смеетесь? Это его дело. Не хочет, так не хочет. Ну, валяйте.

Когда все кончилось, офицер приказал одному солдату отдать свою лошадь Ивану Ивановичу, а самому сесть позади товарища. Уже тронулись и перешли на рысь, когда офицер внезапно закричал:

- Стой!

Остановились. Офицер тяжело повернулся к околоточному и озабоченно спросил:

- А шашку-то вы взяли?

- Вот она! - весело ответил Иван Иванович.

- Ну то-то. Трогай!

Теперь Иван Иванович чувствовал себя еще лучше, чем утром. В том же новом пальто он ехал на лошади, рядом с настоящим офицером, и хоть сильно подпрыгивал, но держался крепко. Жаль только, что публики не было: улица была пуста, и где-то за белыми крышами бухали пушки.

Читать произведение •Иван Иванович• от Андреев Л.Н., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Андреев Л.Н. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 2 из 2 << < 1 2
Просмотров: 1590 | Печать