Григорьев А.А. – Человек будущего

     Он добрался  наконец  до  своей  квартиры,  которая  была  в  одной  из

отдаленных улиц Коломны. {10} Когда он вошел в нее, она показалась  ему  еще

теснее, еще печальнее, чем обыкновенно.

     Изнеможенный, он упал на постель и рыдал долго, рыдал безутешно.

     Тщетно он хотел заснуть. Ему предстала иная полоса жизни. Он был опять,

казалось,  в  кругу  одного  семейства,  он  опять,  казалось,  с   безумным

увлечением говорил в нем о своих верованиях, о своей ненависти, не  смея  ни

слова сказать о своей любви, и, облокотись на стол, с  глубоким  сочувствием

слушала его женщина, которую одну в целом мире  считал  он  себе  равною;  а

прямо против него сияли болезненно ярко-голубые очи другой  женщины,  у  ног

которой он хотел упасть, чтобы долго, безумно долго смотреть в ее болезненно

сияющие очи......

     Она его не любила. Жгучий трепет бегал по  телу  Арсения;  из  уст  его

вырывались бессвязные слова, странные, как бред горячки.

     Било четыре. Он все еще  лежал  с  открытыми  глазами,  томимый  пыткой

невыносимого, безнадежного страдания.

 

                                    III

                              АРСЕНИЙ ВИТАЛИН

 

     Теперь пора мне поближе познакомить читателей с героем моего рассказа.

     Арсений Виталин - с первого взгляда принадлежал, казалось, к числу тех,

к несчастию, может быть, многих молодых людей нашей эпохи, которые,  слишком

рано предавшись наслаждениям, теряют вкус ко всему и, чуждые  вовсе  условий

общества, в котором они живут, остаются  в  состоянии  вечного  отрицания  и

тягостной, мучительной апатии. Такие явления странны  и  даже  смешны,  если

хотите, но всего более грустны... Апатия налегла на  них  не  потому,  чтобы

силы их истощились в борьбе с действительною жизнию; нет, эти силы погибли в

борьбе с призраками; они  сами  знают,  что  мучат  себя  этими  призраками,

истощают себя неистовыми снами, -  и  потом  дрожат  нервически,  выходя  на

свежий воздух жизни, и бегут опять в свое призрачное _я_, потому что вне его

их  пробирает  дрожь,  которую  они  считают  следствием  холода.  На  таких

личностях лежит печать постоянного  разочарования;  но  многие  не  верят  в

искренность этого разочарования, забывая, что силы, как тетива лука, слабеют

равно, напрягаемые с целию или без цели, что жизнь в грезах  истощает  более

настоящей жизни, потому что в ней нет питательных соков последней.

     Но мы ошиблись, сказавши, что Арсений с первого раза  казался  явлением

такого рода; мы все, люди XIX-го века,  не  способны  верить  в  возможность

эксцентрических страстей и убеждений, хотя страдаем  все,  все  до  единого,

более или менее. Нет, при первом сближении с Виталиным вы бы  подумали,  что

это умный человек, - единственное  качество,  которого  в  нем  не  отвергал

никто, но что жизнь этого человека двоится, как у многих господ, которых  вы

видите вечером в каком-нибудь  из  московских  салонов  горячо  отвергающими

основы всякой жизни и  деятельности  при  современных  условиях  общества  и

которых  вы  встретите  утром  в  одной  из   канцелярий   отправляющими   с

изумительным терпением должность столоначальника.

     Виталин и сам способствовал  бы  этому  обману;  у  него  была  страсть

казаться человеком положительным, но он был слишком ветрен  и  даже  слишком

раздражителен, чтобы поддержать обман. Была эпоха, однако, - и эта  эпоха  в

жизни его тянулась долго, - когда обстоятельства заставляли его с  желчью  в

сердце играть искусно принятую роль. Он был  где-то  учителем  и  по  многим

отношениям считал себя обязанным обманывать всех и каждого ревностию к науке

и изученными энциклопедическими познаниями. Это было  для  него  пыткою,  но

играл он свою роль легко и непринужденно, потому что, в самом деле,  в  наше

время очень нетрудно играть подобную роль. Виталин читал  без  толку  и  без

системы, но читал чрезвычайно много; он наблюдал, кроме того, с удивительною

восприемлемостию; одного слова, схваченного на лету,  достаточно  ему  было,

чтобы вывести из него целую систему, и, продумавши один вечер над двумя  или

тремя положениями Спинозы,  он  рассказывал  на  другой  день,  что  изучает

Спинозу, а на третий пускался уже в  пропаганду  его  учения,  с  циническим

хладнокровием и бесстыдством, над  которым  сам  он  хохотал  злобно  внутри

самого себя. Он был слишком уверен в том, что другие точно  так  же  изучают

предметы; притом у него была своя тактика: "Рыбак рыбака видит издалека",  -

думал он, и с людьми, которые так же,  как  он,  не  верили  в  филистерскую

науку, разговор, начавшийся обыкновенно с взаимных самонадуваний,  переходил

на живые вопросы жизни, а труженики  односторонней  идеи,  люди,  которые  в

состоянии заниматься  изысканиями  частными,  обыкновенно  слишком  скромны,

чтобы сметь и подумать даже  знать  что-нибудь,  кроме  своего  предмета,  и

слишком добросовестно ограниченны, чтобы  подозревать  цинически-нагую  ложь

знания... Потому Виталин считался человеком,  подающим  большие  надежды,  и

даже все резкие выходки его против всех условий общественной  нравственности

вызывали только одобрительную улыбку, в которой так и выражалось: "Уходится,

дескать, молодой ум гуляет, будет со временем как мы же"... Был  ли  виноват

Виталин в своем циническом неверии - вопрос, трудный  для  разрешения.  Была

пора, он был молод, он был так чист душою, он в каждом человеке, который  на

словах проповедовал то, а на деле другое, - готов был  видеть  избранника  и

жреца истины,  и  каждое  слово  этого  избранника  было  для  него  искрою,

брошенною в порох. К одному из таких избранников он, способный привязываться

глубоко и пламенно, как женщина, привязан был узами беспредельного  уважения

и беспредельной любви. Но когда этот  человек  спокойно  перешел  в  грязную

филистрическую жизнь, {11} когда Виталин поневоле должен был увериться,  что

желчная раздражительность этого  человека  была  просто  следствием  эгоизма

холостяка и исчезла  сама  собою  в  сладких  семейных  сценах,  когда  этот

человек, когда-то гордый и независимый, стал уже не без удовольствия мечтать

о превосходительстве, - это явление,  самое  обыкновенное,  самое  разумное,

может быть, заставило Виталина увидеть вещи в их настоящем свете.

     Он играл комедию долго; наконец она стала ему  невыносима,  как  всякое

ложное положение. Человек крайностей - он разрубил разом, как гордиев  узел,

это ложное положение и, оставивши за собою  всю  прежнюю  жизнь,  бог  знает

почему, бог знает для чего, умчался куда-то.

     Он поступил так, а не иначе, потому что только, по-видимому, лежала  на

нем тень разочарования. Правда, много душевных сил истратил он  среди  своей

бесплодной софистической жизни, но слишком еще  сильно  звучал  в  душе  его

голос, зовущий к жизни и деятельности, слишком еще глубока была его  вера  в

жизнь и бескорыстные  стремления  духа.  Он  не  верил  ни  в  порок,  ни  в

добродетель, не верил до того, что ему странно и смешно казалось убеждать  в

своем неверии, но верил пламенно в одно только, что в  каждой  натуре  лежит

предчувствие ее назначения, ее право на счастие,  право  на  жизнь.  Что  за

нужда, думал он, что растение юга страдает на севере! Есть  же  страна,  где

оно зацветет жизнию; больное в  чуждом  ему  климате,  оно  может  же  быть,

однако, здорово... Сознание божественной правды каждой натуры и того, что ее

болезни и недуги происходят не  от  нее  самой,  а  от  влияния  посторонних

обстоятельств, - вот что было для Виталина незыблемым убеждением и вот  что,

может  быть,  поддерживало  его  в  жизни.  Обманываясь  на   каждом   шагу,

обманываясь постоянно, он не изменил, однако, надежде на будущее.

     Разумеется, не вдруг дошел он до этой веры, потому что  для  нее  нужно

полное  самоотречение,  приобретаемое  долгими   мучительными   страданиями.

Надобно страдать самому,  чтобы  понять  страдания  других,  надобно  самому

желать излечения и верить в его возможность, чтобы искренно желать излечения

других. Надобно самому отыскать в себе тайные, тщательно скрываемые болезни,

чтобы понять все: от величайшего подвига самоотречения до самого  мелкого  и

отвратительного изгиба эгоизма.

     И Виталин дошел до того, так страшного каждому убеждения, что  если  он

не подлец, то потому только, что к этому не принудили его обстоятельства,  и

не отступил от самого себя с ужасом и омерзением. Нет! он почувствовал  себя

выше в эту минуту, выше потому, что перешел последнюю  преграду,  отделяющую

человека от человека, что не стало для него ни одного страдающего брата,  от

которого бы он мог отвернуться с презрением.

     Но жизнь Виталина была двойственна, как жизнь каждого из нас. Никогда в

самые трудные минуты не изменял он своим верованиям, но эти верования его не

успокаивали. В нем самом, в его характере лежало зерно страдания...  Он  был

ветрен, он  был  даже  бесхарактерен:  за  минуты  наслаждения  или,  лучше,

забвения он платил слишком дорого, - но никогда дорогая расплата не была для

него упреком. Если же бывали для него промежутки внешнего благоденствия,  он

в самом  себе  будил  заснувшие  во  время  неприятностей  жизни  внутренние

страдания, и они терзали его тоскою неодолимою, тоскою осужденного,  которая

гнала его бог знает куда, которая заставляла его искать забвения в чем бы то

ни было.

     Он жил какою-то скитальческою  жизнию  целые  пять  лет,  не  обзавелся

ничем, чем обыкновенно обзаводятся порядочные люди. Комната его  была  почти

пуста, потому что все, что можно было заложить, давно уже лежало в залоге, и

он не  думал  никогда  выкупать  заложенного,  даже  при  деньгах.  Квартиры

переменял он аккуратно почти через два месяца,  потому  что  он,  заплативши

обыкновенно вперед за первый, - он имел  привычку  до  того  откладывать  на

завтра  плату  за  второй,  что  хозяин  являлся  обыкновенно   к   нему   с

надзирателем,  -  и  тогда  для  Виталина  начиналось  кочеванье  по   чужим

квартирам, отвратительно печальное положение, от которого часто бывали с ним

нервические горячки. Он принимался работать, доставал денег, платил  хозяину

обыкновенно вдвое более, но переезжал на другую квартиру, потому что не  мог

видеть человека, который напоминал ему какую-нибудь неприятную эпоху  жизни,

как не мог никогда прочесть письма, в котором предполагал  найти  что-нибудь

неприятное, и бросал его в огонь не читавши.

     Иногда на него находили минуты, когда он  думал  положить  конец  такой

безалаберной жизни, но исполнение  таких  благих  намерений  было  чудовищно

нелепо. Тогда он обыкновенно нанимал квартиру где-нибудь по  Нарвской  части

или даже раз на Петербургской стороне за  10  рублей  серебром  в  месяц,  с

мебелью, столом и  прислугою.  Можете  себе  представить,  какова  была  эта

квартира и этот стол. Переехавши на одну из таких  квартир,  он  обыкновенно

лежал, не вставая с постели, целую неделю,  наслаждаясь  полною  свободою  и

удобством хандрить, потом хандра же его выгоняла из дому  и  он  исчезал  по

целым дням.

     Он писал  много,  работал  во  многих  журналах,  но  писал  и  работал

полосами. В остальное время он лежал или странствовал, и все, что  ни  писал

он, казалось ему тогда отвратительно гадким. Так было до  новой  полосы.  Он

опять одушевлялся, опять верил не  в  талант  свой,  до  которого  ему,  без

притворства с его  стороны,  было  очень  мало  нужды,  но  в  необходимость

пропаганды своих убеждений.

 

                                     IV

                              ЗАПИСКИ СОФИСТА

 

     Мы  рассказали  читателю  то,  что  сами  могли  заметить  в  характере

Виталина; но этого мало, даже слишком мало для того, чтобы представить  себе

его нравственный образ: слишком ли богата была его природа или не было в нем

вовсе ничего своего, - но дело в том, что Виталин нынешний  никогда  не  был

похож на Виталина вчерашнего,  и  чем  более  вы  его  узнавали,  тем  более

открывалось вам в нем новых незамеченных изгибов.

     Он вел почти постоянно дневник, но  вовсе  не  оттого,  чтобы  придавал

своей жизни какое-нибудь значение, а просто по привычке и по старой  памяти.

Это была скорее переписка с  одною  женщиною,  чем  дневник.  Заметим  здесь

кстати, что если у Виталина были друзья, то только между  женщинами,  потому

ли, что в нем самом было много женских черт, потому ли,  что у  нас  женщины

вообще умнее мужчин.

     Несколько отрывков его дневника передано мне человеком, от  которого  я

знаю подробности о жизни Виталина и о встрече с которым расскажу вам в  свое

время и в своем месте. Виталин называл свой дневник "Записками  софиста",  и

отрывки его мы передаем читателям под этим же названием.

 

                         Отрывки из записок софиста

 

     Порок и добродетель! Люди чрезвычайно  расточительны  на  эти  слова  -

жаль, что и ты также. Разумеется, я не требую от  тебя,  чтобы  на  порок  и

добродетель смотрела ты иными  глазами,  нежели  другие  люди,  -  вовсе  не

потому, что ты женщина, а потому, что ты не встречалась еще лицом к  лицу  с

этими сухими добродетелями, от которых становится иногда страшно, и с  этими

пороками, от которых бывает подчас грустно, глубоко грустно. Но  я  -  я  не

нашел еще человека, от которого бы мог отвернуться, имел право отвернуться.

     Опыт ли это или крайняя степень разврата, но мысль, что  добродетель  -

деньги, меня как-то не пугает уже, как  пугала  прежде.  Скажи,  пожалуйста,

есть ли возможность сохранить человеческое достоинство, не имея ни  гроша  в

кармане?.. Да и в чем заключается человеческое достоинство?  Не  в  том  ли,

чтобы человек был выше мелочных потребностей  жизни,  чтобы  человек  был  в

состоянии пренебречь - не говорю  жертвовать,  потому  что  это  бы  значило

унижать человека - но просто пренебречь этими  мелочными  потребностями  для

высших условий бытия? А согласись сама, пренебречь тем, чего у нас нет,  это

просто значит быть поэтом в душе - что так же смешно, как быть Наполеоном  в

душе, или, пожалуй, сапожником в душе.

     Все это только предисловие к тому, что я хотел тебе высказать.  Ты  мне

пишешь: "Пусть чело твое будет вечно ясно и чисто". Да! оно ясно и чисто,  я

свободно и гордо поднимаю его к небу, но вовсе не потому, чтобы  я  не  знал

пятен на своей жизни.

     Была пора, как бывает она для  каждого,  кто  жил  и  мыслил,  когда  я

презирал самого себя, 12 презирал потому, что хотел невозможного и падал под

бременем этих невозможных требований. Это - первая минута сознания личности,

отделения себя от целого и падения в прах перед этим бесконечным целым; душа

созидает  для  себя  темные,  колоссальные  пагоды,  чтобы   во   мраке   их

прислушиваться к отзывам бесконечности и молиться во  прахе,  сознавая  свое

ничтожество перед бесконечным.

     Бывает иная пора... Человек испытал уже собственные силы, он уже знает,

что, как он ни бейся, ему не удастся выйти из их ограниченного  предела,  но

знает и права свои на жизнь и счастие. Он разлюбил и разуверился, и ему жаль

того, что он разлюбил и в чем разуверился, но он не винит  себя,  он  видит,

что не мог жить иначе, и знает, что если бы начал  снова  жить,  то  жил  бы

точно так же.

     Таково теперь мое состояние. Я вижу насквозь  все  нити,  которые  меня

спутывали и вели к этому состоянию, и знаю наизусть все мои потребности,  т.

е. все мои требования от жизни. Это не фатализм, потому что в фатализме  нет

и не может быть такой разумности, это и не вера также.

     Знаешь ли, что? Быть может, это надежда.

 

     Когда я вошел нынче, она сидела спиною к  дверям  или,  лучше  сказать,

лежала на креслах, на которых обыкновенно садится ее муж, так, что ее локоны

выходили за спинку кресел; правая рука ее сжимала лоб, как будто от  сильной

головной боли, левая упала на ручку кресел. Надобно  сказать,  что  руки  ее

необыкновенно белы и прозрачны.

     Я вошел тихо, так, что она не слыхала, и, вставши за нею, мог заметить,

как порывисто и вместе тяжело дышала  ее  грудь.  Наконец  такое  наблюдение

показалось мне очень скучно. Я взял ее за руку, она вздрогнула и  обратилась

ко мне быстро.

     Щеки ее горели болезненным румянцем, глаза были заплаканы,  но  она  не

сказала мне ни слова, может быть потому, что довольно умна,  чтобы  говорить

пошлости.

     - Ага, мы не в духе сегодня, - начал  я,  перебирая  пальцы  ее  правой

руки; я люблю как-то делать это с ее руками.

     Она взглянула на меня с укором и потом  опустила  глаза  в  землю,  как

будто ей стыдно было чего-то.

     Мне было это понятно, разумеется, но  не  хотелось  показать,  что  это

понятно. Не выпуская из рук ее пальцев, которые она усиливалась выдернуть, я

опять спросил ее с величайшим равнодушием: "Что с тобою?".

     Ни с того ни с сего она повисла у меня на шее и прижалась щекою к моему

лицу. Отчего выражение лица  ее  было  в  это  время  какое-то  болезненное?

Прижавшись  ко  мне,  она  искала  как   будто   защиты   от   чего-то,   ее

преследовавшего... Я  сжал  ее  крепко  в  моих  объятиях,  как  испуганного

ребенка.

     - Пусти меня, - сказала она, вырвавшись от  меня,  и,  упавши  снова  в

кресла, закрыла лицо руками. Бедное дитя, она дрожала, как в лихорадке!

     Во всем этом есть много такого, за что бы я в  лучшие  годы  готов  был

заплатить чем угодно и что теперь дается мне даром. Все это навевает на меня

сны моей молодости, жаль, что сны только! Читать произведение •Человек будущего• от Григорьев А.А., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Григорьев А.А. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 3 из 6 << < 1 2 3 4 5 6 > >>
Просмотров: 3036 | Печать