Гончаров И.А. – Обломов (Часть 1)

Неизвестно, долго ли бы еще пробыл он в этой нерешительности, но в передней раздался звонок.

- Уж кто-то и пришел! - сказал Обломов, кутаясь в халат. - А я еще не вставал - срам да и только! Кто бы это так рано?

И он, лежа, с любопытством глядел на двери.

Глава II

Вошел молодой человек лет двадцати пяти, блещущий здоровьем, с смеющимися щеками, губами и глазами. Зависть брала смотреть на него.

Он был причесан и одет безукоризненно, ослеплял свежестью лица, белья, перчаток и фрака. По жилету лежала изящная цепочка, с множеством мельчайших брелоков. Он вынул тончайший батистовый платок, вдохнул ароматы Востока, потом небрежно провел им по лицу, по глянцевитой шляпе и обмакнул лакированные сапоги.

- А, Волков, здравствуйте! - сказал Илья Ильич.

- Здравствуйте, Обломов, - говорил блистающий господин, подходя к нему.

- Не подходите, не подходите: вы с холода! - сказал тот.

- О баловень, сибарит! - говорил Волков, глядя, куда бы положить шляпу, и, видя везде пыль, не положил никуда; раздвинул обе полы фрака, чтобы сесть, но, посмотрев внимательно на кресло, остался на ногах.

- Вы еще не вставали! Что это на вас за шлафрок? Такие давно бросили носить, - стыдил он Обломова.

- Это не шлафрок, а халат, - сказал Обломов, с любовью кутаясь в широкие полы халата.

- Здоровы ли вы? - спросил Волков.

- Какое здоровье! - зевая, сказал Обломов. - Плохо! приливы замучили. А вы как поживаете?

- Я? Ничего: здорово и весело, - очень весело! - с чувством прибавил молодой человек.

- Откуда вы так рано? - спросил Обломов.

- От портного. Посмотрите, хорош фрак? - говорил он, ворочаясь перед Обломовым.

- Отличный! С большим вкусом сшит, - сказал Илья Ильич, - только отчего он такой широкий сзади?

- Это рейт-фрак: для верховой езды.

- А! Вот что! Разве вы ездите верхом?

- Как же! К нынешнему дню и фрак нарочно заказывал. Ведь сегодня первое мая: с Горюновым едем в Екатерингоф. Ах! Вы не знаете? Горюнова Мишу произвели - вот мы сегодня и отличаемся, - в восторге добавил Волков.

- Вот как! - сказал Обломов.

- У него рыжая лошадь, - продолжал Волков, - у них в полку рыжие, а у меня вороная. Вы как будете: пешком или в экипаже?

- Да... никак, - сказал Обломов.

- Первого мая в Екатерингофе не быть! Что вы, Илья Ильич! - с изумлением говорил Волков. - Да там все!

- Ну как все! Нет, не все! - лениво заметил Обломов.

- Поезжайте, душенька, Илья Ильич! Софья Николаевна с Лидией будут в экипаже только две, напротив в коляске есть скамеечка: вот бы вы с ними...

- Нет, я не усядусь на скамеечке. Да и что стану я там делать?

- Ну так, хотите, Миша другую лошадь вам даст?

- Бог знает что выдумает! - почти про себя сказал Обломов. - Что вам дались Горюновы?

- Ах! - вспыхнув, произнес Волков, - сказать?

- Говорите!

- Вы никому не скажете - честное слово? - продолжал Волков, садясь к нему на диван.

- Пожалуй.

- Я... влюблен в Лидию, - прошептал он.

- Браво! Давно ли? Она, кажется, такая миленькая.

- Вот уж три недели! - с глубоким вздохом сказал Волков. - А Миша в Дашеньку влюблен.

- В какую Дашеньку?

- Откуда вы, Обломов? Не знает Дашеньки! Весь город без ума, как она танцует! Сегодня мы с ним в балете; он бросит букет. Надо его ввести: он робок, еще новичок... Ах! ведь нужно ехать камелий достать...

- Куда еще? Полно вам, приезжайте-ка обедать: мы бы поговорили. У меня два несчастья...

- Не могу: я у князя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она...

Лидинька, - прибавил он шепотом. - Что это вы оставили князя? Какой веселый дом! На какую ногу поставлен! А дача! Утонула в цветах! Галерею пристроили, gothique. Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете бывать?

- Нет, я думаю, не буду.

- Ах, какой дом! Нынешнюю зиму по средам меньше пятидесяти человек не бывало, а иногда набиралось до ста...

- Боже ты мой! Вот скука - то должна быть адская!

- Как это можно? Скука! Да чем больше, тем веселей. Лидия бывала там, я ее не замечал, да вдруг...

Напрасно я забыть ее стараюсь И страсть хочу рассудком победить... - запел он и сел, забывшись, на кресло, но вдруг вскочил и стал отирать пыль с платья.

- Какая у вас пыль везде! - сказал он.

- Все Захар! - пожаловался Обломов.

- Ну, мне пора! - сказал Волков. - За камелиями для букета Мише. Au revoir.

- Приезжайте вечером чай пить, из балета: расскажете, как там что было, - приглашал Обломов.

- Не могу, дал слово к Муссинским: их день сегодня. Поедемте и вы. Хотите, я вас представлю?

- Нет, что там делать?

- У Муссинских? Помилуйте, да там полгорода бывает. Как что делать? Это такой дом, где обо всем говорят...

- Вот это-то и скучно, что обо всем, - сказал Обломов.

- Ну, посещайте Мездровых, - перебил Волков, - там уж об одном говорят, об искусствах; только и слышишь: венецианская школа, Бетховен да Бах, Леонардо да Винчи...

- Век об одном и том же - какая скука! Педанты, должно быть! - сказал, зевая, Обломов.

- На вас не угодишь. Да мало ли домов! Теперь у всех дни: у Савиновых по четвергам обедают, у Маклашиных - пятницы, у Вязниковых - воскресенья, у князя Тюменева - середы. У меня все дни заняты! - с сияющими глазами заключил Волков.

- И вам не лень мыкаться изо дня в день?

- Вот, лень! Что за лень? Превесело! - беспечно говорил он. - Утро почитаешь, надо быть au courant всего, знать новости. Слава богу, у меня служба такая, что не нужно бывать в должности. Только два раза в неделю посижу да пообедаю у генерала, а потом поедешь с визитами, где давно не был; ну, а там... новая актриса, то на русском, то на французском театре.

Вот опера будет, я абонируюсь. А теперь влюблен... Начинается лето; Мише обещали отпуск; поедем к ним в деревню на месяц, для разнообразия. Там охота. У них отличные соседи, дают bals champetres. С Лидией будем в роще гулять, кататься в лодке, рвать цветы... Ах!.. - И он перевернулся от радости. - Однако пора... Прощайте, - говорил он, напрасно стараясь оглядеть себя спереди и сзади в запыленное зеркало.

- Погодите, - удерживал Обломов, - я было хотел поговорить с вами о делах.

- Pardon, некогда, - торопился Волков, - в другой раз! - А не хотите ли со мной есть устриц? Тогда и расскажете. Поедемте, Миша угощает.

- Нет, бог с вами! - говорил Обломов.

- Прощайте же.

Он пошел и вернулся.

- Видели это? - спросил он, показывая руку, как вылитую в перчатке.

- Что это такое? - спросил Обломов в недоумении.

- А новые lacets! Видите, как отлично стягивает: не мучишься над пуговкой два часа; потянул шнурочек - и готово. Это только что из Парижа. Хотите, привезу вам на пробу пару?

- Хорошо, привезите! - говорил Обломов.

- А посмотрите это; не правда ли, очень мило? - говорил он, отыскав в куче брелок один. - Визитная карточка с загнутым углом.

- Не разберу, что написано.

- Pr. - prince M. - Michel. - говорил Волков, - а фамилия Тюменев не уписалась; это он мне в пасху подарил, вместо яичка. Но прощайте, au revoir. Мне еще в десять мест. - Боже мой, что это за веселье на свете!

И он исчез.

"В десять мест в один день - несчастный! - думал Обломов. - И это жизнь! - Он сильно пожал плечами. - Где же тут человек? На что он раздробляется и рассыпается? Конечно, недурно заглянуть и в театр и влюбиться в какую-нибудь Лидию... она миленькая! В деревне с ней цветы рвать, кататься

- хорошо; да в десять мест в один день - несчастный!" - заключил он, перевертываясь на спину и радуясь, что нет у него таких пустых желаний и мыслей, что он не мыкается, а лежит вот тут, сохраняя свое человеческое достоинство и свой покой.

Новый звонок прервал его размышления.

Вошел новый гость.

Это был господин в темно-зеленом фраке с гербовыми пуговицами, гладко выбритый, с темными, ровно окаймляющими его лицо бакенбардами, с утружденным, но покойно-сознательным выражением в глазах, с сильно потертым лицом, с задумчивой улыбкой.

- Здравствуй, Судьбинский! - весело поздоровался Обломов. - Насилу заглянул к старому сослуживцу! Не подходи, не подходи! Ты с холоду.

- Здравствуй, Илья Ильич. Давно собирался к тебе, - говорил гость, - да ведь ты знаешь, какая у нас дьявольская служба! Вон, посмотри, целый чемодан везу к докладу; и теперь, если там спросят что-нибудь, велел курьеру скакать сюда. Ни минуты нельзя располагать собой.

- Ты еще на службу? Что так поздно? - спросил Обломов. - Бывало ты с десяти часов...

- Бывало - да; а теперь другое дело: в двенадцать часов езжу. - Он сделал на последнем слове ударение.

- А! догадываюсь! - сказал Обломов. - Начальник отделения! Давно ли?

Судьбинский значительно кивнул головой.

- К святой, - сказал он. - Но сколько дела - ужас! С восьми до двенадцати часов дома, с двенадцати до пяти в канцелярии, да вечером занимаюсь. От людей отвык совсем!

- Гм! Начальник отделения - вот как! - сказал Обломов. - Поздравляю! Каков?

А вместе канцелярскими чиновниками служили. Я думаю, на будущий год в статские махнешь.

- Куда! Бог с тобой! Еще нынешний год корону надо получить: думал, за отличие представят, а - теперь новую должность занял: нельзя два года сряду...

- Приходи обедать, выпьем за повышение! - сказал Обломов.

- Нет, сегодня у вице-директора обедаю. К четвергу надо приготовить доклад

- адская работа! На представления из губерний положиться нельзя. Надо проверить самому списки. Фома Фомич такой мнительный: все хочет сам. Вот сегодня вместе после обеда и засядем.

- Ужели и после обеда? - спросил Обломов недоверчиво.

- А как ты думал? Еще хорошо, если пораньше отделаюсь да успею хоть в Екатерингоф прокатиться... Да, я заехал спросить: не поедешь ли ты на гулянье? Я бы заехал.

- Нездоровится что-то, не могу! - сморщившись, сказал Обломов. - Да и дела много... нет, не могу!

- Жаль! - сказал Судьбинский. - А день хорош. Только сегодня и надеюсь вздохнуть.

- Ну, что нового у вас? - спросил Обломов.

- Да много кое-чего: в письмах отменили писать "покорнейший слуга", пишут "примите уверение"; формулярных списков по два экземпляра не велено представлять. У нас прибавляют три стола и двух чиновников особых поручений. Нашу комиссию закрыли... Много!

- Ну, а что наши бывшие товарищи?

- Ничего пока; Свинкин дело потерял!

- В самом деле? Что ж директор? - Спросил Обломов дрожащим голосом. Ему, по старой памяти, страшно стало.

- Велел задержать награду, пока не отыщется. Дело важное: "о взысканиях".

Директор думает, - почти шепотом прибавил Судьбинский, - что он потерял его... нарочно.

- Не может быть! - сказал Обломов.

- Нет, нет! Это напрасно, - с важностью и покровительством подтвердил Судьбинский. - Свинкин - ветреная голова. Иногда чорт знает какие тебе итоги выведет, перепутает все справки. Я измучился с ним; а только нет, он не замечен ни в чем таком... Он не сделает, нет, нет! Завалялось дело где-нибудь; после отыщется.

- Так вот как: все в трудах! - говорил Обломов, - работаешь.

- Ужас, ужас! Ну конечно, с таким человеком, как Фома Фомич, приятно служить: без наград не оставляет; кто и ничего не делает, и тех не забудет.

Как вышел срок - за отличие, так и представляет; кому не вышел срок к чину, к кресту, - деньги выхлопочет...

- Ты сколько получаешь?

- Да что: тысяча двести рублей жалованья, особо столовых семьсот пятьдесят, квартирных шестьсот, пособия девятьсот, на разъезды пятьсот, да награды рублей до тысячи.

- Фу! чорт возьми! - сказал, вскочив с постели, Обломов. - Голос, что ли, у тебя хорош? Точно итальянский певец!

- Что еще это! Вон Пересветов прибавочные получает, а дела-то меньше моего делает и не смыслит ничего. Ну конечно, он не имеет такой репутации. Меня очень ценят, - скромно прибавил он, потупя глаза, - министр недавно выразился про меня, что я "украшение министерства".

- Молодец! - сказал Обломов. - Вот только работать с восьми часов до двенадцати, с двенадцати до пяти, да дома еще - ой, ой!

Он покачал головой.

- А что ж бы я стал делать, если б не служил? - спросил Судьбинский.

- Мало ли что! Читал бы, писал... - сказал Обломов.

- Я и теперь только и делаю, что читаю да пишу.

- Да это не то; ты бы печатал...

- Не всем же быть писателями. Вот и ты ведь не пишешь, - возразил Судьбинский.

- Зато у меня имение на руках, - со вздохом сказал Обломов. - Я соображаю новый план; разные улучшения ввожу. Мучаюсь, мучаюсь... А ты ведь чужое делаешь, не свое.

- Что ж делать! Надо работать, коли деньги берешь. Летом отдохну: Фома Фомич обещает выдумать командировку нарочно для меня... вот, тут получу прогоны на пять лошадей, суточных рубля по три в сутки, а потом награду...

- Эк ломят! - с завистью говорил Обломов; потом вздохнул и задумался.

- Деньги нужны: осенью женюсь, - прибавил Судьбинский.

- Что ты! В самом деле? На ком? - с участием сказал Обломов.

- Не шутя, на Мурашиной. Помнишь, подле меня на даче жили? Ты пил чай у меня и, кажется, видел ее.

- Нет, не помню! Хорошенькая? - спросил Обломов.

- Да, мила. Поедем, если хочешь, к ним обедать...

Обломов замялся.

- Да... хорошо, только...

- На той неделе, - сказал Судьбинский.

- Да, да, на той неделе, - обрадовался Обломов, - у меня еще платье не готово. Что ж, хорошая партия?

- Да, отец действительный статский советник; десять тысяч дает, квартира казенная. Он нам целую половину отвел, двенадцать комнат; мебель казенная, отопление, освещение тоже: можно жить...

- Да, можно! Еще бы! Каков Судьбинский! - прибавил, не без зависти, Обломов.

- На свадьбу, Илья Ильич, шафером приглашаю: смотри...

- Как же, непременно! - сказал Обломов. - Ну, а что Кузнецов, Васильев, Махов?

- Кузнецов женат давно, Махов на мое место поступил, а Васильева перевели в Польшу. Ивану Петровичу дали Владимира, Олешкин - его превосходительство.

- Он добрый малый! - сказал Обломов.

- Добрый, добрый; он стоит.

- Очень добрый, характер мягкий, ровный, - говорил Обломов.

- Такой обязательный, - прибавил Судьбинский, - и нет этого. Знаешь, чтобы выслужиться, подгадить, подставить ногу, опередить... все делает, что может.

- Прекрасный человек! Бывало напутаешь в бумаге, недоглядишь, не то мнение или законы подведешь в записке, ничего: велит только другому переделать.

Отличный человек! - заключил Обломов.

- А вот наш Семен Семеныч так неисправим, - сказал Судьбинский, - только мастер пыль в глаза пускать. Недавно что он сделал: из губерний поступило представление о возведении при зданиях, принадлежащих нашему ведомству, собачьих конур для сбережения казенного имущества от расхищения; наш архитектор, человек дельный, знающий и честный, составил очень умеренную смету; вдруг показалась ему велика, и давай наводить справки, что может стоить постройка собачьей конуры? Нашел где-то тридцатью копейками меньше - сейчас докладную записку...

Раздался еще звонок.

- Прощай, - сказал чиновник, - я заболтался, что-нибудь понадобится там...

- Посиди еще, - удерживал Обломов. - Кстати, и посоветуюсь с тобой: у меня два несчастья...

- Нет, нет, я лучше опять заеду на днях, - сказал он уходя.

"Увяз, любезный друг, по уши увяз, - думал Обломов, провожая его глазами. - И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает... У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства - зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое...

А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома - несчастный!"

Он испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может пробыть у себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.

Обломов философствовал и не заметил, что у постели его стоял очень худощавый, черненький господин, заросший весь бакенбардами, усами и эспаньолкой. Он был одет с умышленной небрежностью.

- Здравствуйте, Илья Ильич.

- Здравствуйте, Пенкин; не подходите, не подходите: вы с холода! - говорил Обломов.

- Ах вы, чудак! - сказал тот. - Все такой же неисправимый, беззаботный ленивец!

- Да, беззаботный! - сказал Обломов. - Вот я вам сейчас покажу письмо от старосты: ломаешь, ломаешь голову, а вы говорите: беззаботный! Откуда вы?

- Из книжной лавки: ходил узнать, не вышли ли журналы. Читали мою статью?

- Нет.

- Я вам пришлю, прочтите.

- О чем? - спросил сквозь сильную зевоту Обломов.

- О торговле, об эмансипации женщин, о прекрасных апрельских днях, какие выпали нам на долю, и о вновь изобретенном составе против пожаров. Как это вы не читаете? Ведь тут наша вседневная жизнь. А пуще всего я ратую за реальное направление в литературе.

- Много у вас дела? - спросил Обломов.

- Да, довольно. Две статьи в газету каждую неделю, потом разборы беллетристов пишу, да вот написал рассказ...

- О чем?

- О том, как в одном городе городничий бьет мещан по зубам...

- Да, это в самом деле реальное направление, - сказал Обломов.

- Не правда ли? - подтвердил обрадованный литератор. - Я провожу вот какую мысль и знаю, что она новая и смелая. Один проезжий был свидетелем этих побоев и при свидании с губернатором пожаловался ему. Тот приказал чиновнику, ехавшему туда на следствие, мимоходом удостовериться в этом и вообще собрать сведения о личности и поведении городничего. Чиновник созвал мещан, будто расспросить о торговле, а между тем давай разведывать и об этом. Что ж мещане? Кланяются да смеются и городничего превозносят похвалами. Чиновник стал узнавать стороной, и ему сказали, что мещане - мошенники страшные, торгуют гнилью, обвешивают, обмеривают даже казну, все безнравственны, так что побои эти - праведная кара...

- Стало быть, побои городничего выступают в повести, как fatum древних трагиков? - сказал Обломов.

- Именно, - подхватил Пенкин. - У вас много такта, Илья Ильич, вам бы писать! А между тем мне удалось показать и самоуправство городничего и развращение нравов в простонародье; дурную организацию действий подчиненных чиновников и необходимость строгих, но законных мер... Не правда ли, эта мысль... довольно новая?

- Да, в особенности для меня, - сказал Обломов, - я так мало читаю...

- В самом деле, не видать книг у вас! - сказал Пенкин. - Но, умоляю вас, прочтите одну вещь; готовится великолепная, можно сказать, поэма: "Любовь взяточника к падшей женщине". Я не могу вам сказать, кто автор: это еще секрет.

- Что ж там такое?

- Обнаружен весь механизм нашего общественного движения, и все в поэтических красках. Все пружины тронуты; все ступени общественной лестницы перебраны. Сюда, как на суд, созваны автором и слабый, но порочный вельможа и целый рой обманывающих его взяточников; и все разряды падших женщин разобраны... француженки, немки, чухонки, и все, все... с поразительной, животрепещущей верностью... Я слышал отрывки - автор велик! В нем слышится то Дант, то Шекспир...

- Вон куда хватили! - в изумлении сказал Обломов привстав.

Пенкин вдруг смолк, видя, что действительно он далеко хватил.

- Вот вы прочтите, увидите сами, - добавил он уже без азарта.

- Нет, Пенкин, я не стану читать.

- Отчего ж? Это делает шум, об этом говорят...

- Да пускай их! Некоторым ведь больше нечего и делать, как только говорить.

Есть такое призвание.

- Да хоть из любопытства прочтите.

- Чего я там не видал? - говорил Обломов. - Зачем это они пишут: только себя тешат...

- Как себя: верность-то, верность какая! До смеха похоже. Точно живые портреты. Как кого возьмут, купца ли, чиновника, офицера, будочника, - точно живьем отпечатают.

- Из чего же они бьются: из потехи, что ли, что вот кого-де не возьмем, а верно и выйдет? А жизни-то и нет ни в чем: нет понимания ее и сочувствия, нет того, что там у вас называется гуманитетом. Одно самолюбие только.

Изображают-то они воров, падших женщин, точно ловят их на улице да отводят в тюрьму. В их рассказе слышны не "невидимые слезы", а один только видимый, грубый смех, злость...

- Что ж еще нужно? И прекрасно, вы сами высказались: это кипучая злость - желчное гонение на порок, смех презрения над падшим человеком... тут все!

- Нет, не все! - вдруг воспламенившись, сказал Обломов. - Изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! - почти шипел Обломов. - Вы думаете, что для мысли не надо сердца? Нет, она оплодотворяется любовью.

Страниц: Страница 2 из 12 << < 1 2 3 4 5 6 > >>
Просмотров: 14045 | Печать
Самое популярное