Вересаев В.В. – Сестры


Лелька очень мучилась позорностью своего поступка. И все-таки из души
перла весенне-свежая радость. Как хорошо! Как хорошо! Бюллетень выдали на
три дня. Да потом еще воскресенье. Четыре дня не дышать бензином! Не носить
везде с собою этого мерзостно-сладкого запаха, не чувствовать раскалывающей
голову боли, не задумываться о смерти. Как хорошо!
Но позорное дезертирство с трудового фронта нельзя было оставить без
наказания. Лелька сама себя оштрафовала в десятикратном размере суммы,
которую должна была получить из страхкассы за прогульные дни: предстояло
получить около семи с полтиной,-- значит,-- семьдесят пять рублей штрафу.
Отдать их в комсомольскую ячейку на культурные нужды.
Отдать решила как можно скорее. Поэтому сократила себя во всем. Утром
пила чай вприкуску, без молока, с черным хлебом. Обедала одним борщом. Было
голодно, но на душе -- легко.
* * *
Лелька пошла утром в бюро комсомольской ячейки. Уже вторую неделю она
никак не могла добиться себе какой-нибудь нагрузки. Секретарь посылал к
орграспреду, орграспред -- к секретарю.
Пришла. В ячейке было еще пусто. Секретарь общезаводской ячейки
Дорофеев, большой и рыхлый парень, сердито спорил с секретарем ячейки
вальцовочного цеха Гришей Камышовым. Этот был худой, с узким лицом и
ясными, чуть насмешливыми глазами. Говорил он четко и властно. И говорил
вот что:
-- Работа в нашей ячейке -- ни к черту не годная. Ты только речи
говоришь да резолюции проводишь, а все у нас идет самотеком. Ребята такие,
что мы только компрометируем ленинский комсомол. Членских взносов не платят
по два, по три года, девчата только о шелковых чулках думают, губы себе
мажут, ребята хулиганят. Кто самые первые хулиганы на все Богородское?
Спирька Кочерыгин да Юрка Васин,-- наши ребята. Надо таких всех пожестче
брать в оборот. Не поддадутся -- вон гнать.
-- Бро-ось! Что мы будем рабочих парней исключать? Нужно воспитывать.
-- Так будем воспитывать, в чем дело? А ты ни о чем не думаешь, ничего
не делаешь. Ни к черту ты не годный секретарь!
-- Тебя на мое место посадить, все бы пошло чудесно! -- Дорофеев
сердито стал закуривать папироску. Взглянул на Лельку. Стараясь скрыть
волнение, спросил: -- Ты ко мне?
-- К тебе. Все с тем же. Когда мне нагрузку дашь?
-- Да ведь вот... Ты орграспреду говорила, Соколовой?
-- Говорила. Ты к ней посылаешь, она -- к тебе. Камышов торжествующе
сказал:
-- Вот видишь! Что? Дивчина работать хочет, а у нас все так хорошо,
что и припустить ее не к чему! -- Он ласково взглянул на Лельку.-- Ты не из
вуза к нам в работницы поступила? Не про тебя мне Баська Броннер говорила?
-- Видно, про меня.
-- Ну, в чем же дело? Дивчина с образованием, нам такие нужны.
Погоди-ка, Дорофеев. Кружок текущей политики -- Царап-кин у нас вел?
Соколова мне говорила, что ему какая-то другая нагрузка выходит.
-- Да, да,-- вяло вспомнил Дорофеев.-- Ведь верно. Кружок текущей
политики сможешь вести? -- спросил он Лельку.
В душе Лелька испугалась: ну как не сможет? Но храбро ответила:
-- Смогу.
-- Так вот, как же нам это сделать? -- Дорофеев потер переносицу.--
Наверно, не сегодня, так завтра Царапкин сюда зайдет, в ячейку. А то лучше
пойди сама, отыщи его в цехе. Он в верхней лакировке работает.
Камышов опять вмешался.
-- Погоди, все проще можно сделать. Сегодня Царапкин как раз делает
доклад в галошной ячейке. О текущем моменте. Там с ним и столкуешься.
Собираются в клубе пионеров.
Лелька пожалела, что ответственный секретарь -- Дорофеев, а не
Камышов. С этим можно бы дело делать.
Дорофеев и Камышов ушли. Лелька сидела на окне и болтала ногами. Шурка
Щуров, технический секретарь ячейки, высунув из левого угла губ кончик
языка, переписывал протоколы. Лелька переговаривалась с ним.
Вбежала Зина Хуторецкая, галошница,-- худая и некрасивая, с
болезненно-коричневым лицом. Шурка протянул:
-- А-а, Зина-на-резине! Она спросила:
-- Стаканчика нельзя раздобыться у вас, воды выпить?
Положила на стол потертое портмоне, носовой платок и пропуск на завод
в красной обложке. Шурка, не отрываясь от писания, проговорил:
Стаканчики граненые упали со стола.

Зина подхватила, смеясь:

Упали и разбилися..

Стала наливать из графина воду. Шурка взял ее портмоне и спокойно
положил себе в карман.
-- Это еще что! Отдай!
-- Не отдам.
Зина стала отнимать. Поднялась возня. Отняла. Шурка крутил ей руки.
Она говорила радостно-негодующим голосом:
-- Катись от меня, слышь!
-- Отдай мой кошелек!.. Зинка! Не сопротивляться!
-- Это мой! Что ты врешь!
Выкатились в коридор, там слышны стали визги и блаженный смех Зины.
Шурка воротился задыхающийся, сел опять за переписку. Вошла назад Зина,
открытые до локтя руки были выше запястий натертые, красные. Шурка пошел к
желтому шкафу взять бумаги. Зина поспешно села на его стул. Он подошел
сзади, взял за талию и ссадил. Зина воскликнула:
-- Так и знала, что сгонит!
Шурка раскрыл пропуск, взглянул на ее фотографию, покачал головою.
-- Ну и рожа!
-- На всех чертей похожа? -- засмеялась Зина.
Заревел обеденный гудок. Комната стала заполняться девчатами и
парнями, забегавшими в ячейку по комсомольским своим делам или просто
поболтать. Шутки, смех.
-- А-а! Гора с горой! Колхоз приехала!
-- Эй, татарский пролетариат! Подпишись на "Комсомольскую правду".
-- Не могу. Сейчас у меня кризис. Я полтинника два дня искал по всему
заводу.
-- Ой, скорей воззвание нужно писать. Я в цехе еще сегодня не была.
-- Забюрократилась?
-- Не говори!
Лелька сидела на окне, болтая ногами, разговаривала со знакомыми,
заговаривала с незнакомыми, а в душе горделиво пелось: вокруг -- самые
настоящие работницы и рабочие, и среди них -- она, р-а-б-о-т-н-и-ц-а
г-а-л-о-ш-н-о-г-о ц-е-х-а Елена Ратникова.
Вошли Спирька и Юрка. У Спирьки была опухшая, рассеченная верхняя
губа, а у Юрки правый глаз заплыл кроваво-синим наливом. Девчата
спрашивали:
-- Что это с вами?
-- По-склиз-ну-лись...
Все хохотали. Шурка Щуров сказал, смеясь:
-- Спирька на той неделе говорил: "Чтой-то сегодня как скучно,-- ни от
кого даже по роже не получил!" Теперь веселее стало, ха-ха?
Спирька презрительно повел глазами,
-- По роже я не люблю получать. Больше люблю давать. Лиза Бровкина,
секретарь галошной цехячейки, строго сказала:
-- Не комсомольское это дело, ребята,-- хулиганить. Юрка улыбнулся
быстрой своей улыбкой.
-- А ты почем знаешь, что мы хулиганили? Может, на нас напали, а мы
оборонялись? А не хулиганили.
-- Без дела не нападут. Гуляете, буяните. Только везде о вас и
разговор.
Спирька спросил неохотно:
-- А что делать? В клубе сидеть, картинки смотреть в "Огоньке"?
Скучно.
Юрка поддержал:
-- Конечно, скучно.
-- Собрания посещай,-- поучающе сказала Лиза. Спирька усмехнулся.
-- Напосещались. Надоели хуже поповой обедни. Лелька с презрением
оглядела его.
-- Вот не думала, что в комсомоле могут еще встречаться подобные типы!
-- Она узнала противно-красивые, пушистые ресницы Спирьки и широкую его
переносицу, вспомнила, как наглые эти глаза близко заглянули ей тогда в
лицо. Сердце вспыхнуло ненавистью.
Юрка быстро повернулся к Лельке, сверкнул улыбкой.
-- Ну да! Скучно! Разве неправда? Говорим-говорим; резолюции всякие.
Уж как надоело... Эх-ма! То ли дело было десять лет назад! Вот тогда жили
люди!
Лиза Бровкина строго сказала:
-- Авантюризм.
-- Нет, что ни говори, а поздно мы родились, не поспели на фронта.
Лелька спросила насмешливо:
-- Храбрость показать свою?
-- Ну да! И показали бы. Думаешь, струсили бы с ним? -- Он ударил
Спирьку по плечу.
-- Нет, отчего же! Хитрость тут небольшая. И бандиты-налетчики храбры,
и белогвардейцы были храбрые. Почитай про колониальные завоевания, как,
например, Кортес завоевал Мексику,-- разбойники форменные, а до чего были
храбры! Этим нынче никого не удивишь. А мы по старинке все продолжаем самое
большое геройство видеть в храбрости. Пора это бросить. Терпеть не могу
храбрости!
Все молчали и с удивлением на нее смотрели. По губам Лельки бегала
озорная усмешка. И ей приятно было устремившееся на нее общее внимание.
Юрка сказал:
-- Ого! Чего ж ты любишь?
-- Бывает, воротится герой с подвигов своих, и оказывается: ни к
чертям он больше ни на что не годен. Работать не любит, выпить первый
мастер. Рад при случае взятку взять. Жену бьет. К женщине отношение такое,
что в лицо тебе заглянет -- так бы и дала ему в рожу его... широконосую! --
неожиданно прибавила она с озлоблением, поведя взглядом на Спирьку.
Спирька покраснел и отвернулся.
Шурка Щуров враждебно спросил:
-- Все герои такие?
-- Дурак какой! Я вовсе этого не говорю. А говорю: самый великолепный
герой может оказаться таким. А для нас выше храбреца и нет никого, его мы
больше всех уважаем. Пора с этим кончить. И другие есть, которых нужно
гораздо больше уважать.
Юрка с интересом спросил:
-- Кто такие?
-- Вот кто. Кто любит и умеет трудиться, кто понимает, что в труде
своем он строит самый настоящий социализм, кто весь живет в общественной
работе, кто по-товарищески строит свои отношения к женщине. Кто с
революционным пылом расшибает не какие-нибудь там белые банды, а все старые
устои нравственности, быта. Нет, это все нам скучно! А будь он круглый
болван, которому даже "Огонек" трудно осилить,-- если он мчится на коне и
машет шашкой, то вот он! Любуйтесь все на него!
Гриша Камышов, вошедший в комнату, с ласковой улыбкой пожал сзади руку
Лельки выше локтя и весело сказал:
-- Вот это -- да! Это я понимаю! Тебя у нас агитпропом нужно сделать!
Заревел гудок. Помещение ячейки опустело. Спирька и Юрка работали в
ночной смене, торопиться им было некуда. Юрка подсел к Лельке и горячо с
нею заговорил. Подсел и Спирька. Молчал и со скрытою усмешкою слушал. Ему
бойкая эта девчонка очень нравилась, но он перед нею терялся, не знал, как
подступиться. И чувствовал, что, как он ей тогда заглянул в глаза, это
отшибло для него всякую возможность успеха. К таким девчонкам не такой
нужен подход. Но какой,-- Спирька не знал.
А Лелька сурово обегала его взглядом и говорила только с Юркой.
Юрка встал, улыбнулся.
-- Ну ладно, похожу в кружок, послушаю тебя. Спирька откашлялся,
спросил смиренно:
-- А мне можно?
Лелька ответила, не глядя:
-- Никому не запрещается. Может всякий, кто хочет.
* * *
На доклад Царапкина Лелька запоздала,-- попала сначала в пионерский
клуб соседнего кожзавода. Пришла к самому концу доклада. Узкая комната во
втором этаже бывшей купеческой дачи, облупившаяся голландская печка. На
скамейках человек тридцать,-- больше девчат. Председательствовала Лиза
Бровкина, секретарь одной из галошных ячеек.
У Царапкина были пушистые пепельные волосы и черные брови; это было бы
красиво, но вид портили прыщи на лице. Говорил он гладко и уверенно. Однако
Лелька, послушав его пять минут, совсем успокоилась, и не стало страшно
принять от него кружок.
Кончил. Бережно провел рукой по пушистым волосам. Лельку
удивило. Он был одет не по-комсомольски щеголевато: пиджачок,
крахмальный воротничок. Галстук был кричаще-яркий. Лиза Бровкина встала и
спросила:
-- У кого есть вопросы? Все молчали.
-- Ну? Товарищи! Неужели ни у кого никаких мыслей и вопросов не
родилось от доклада?
Лельке нравилась Лиза. У нее было совершенно демократическое,
пролетарское лицо, очень миловидное, хотя угловатое и курносое. Вот уж
сразу видно, что в ней ни капли нет какой-нибудь аристократической крови. И
видно было: она изо всех сил следит, чтобы быть идеологически выдержанной,
чтобы не уронить своего звания секретаря.
Лиза улыбалась и оглядывала всех.
-- Кто, девчата, имеет слово? Кто смелее всех? Кириллова, решись!
Кириллова замахала руками.
-- Ну, что я!
Зина Хуторецкая, растерянно смеясь, спросила:
-- Можно сказать два слова?
-- Можно пять.
-- Хочу спросить докладчика, что такое значит слово "оппортунизм".
Лиза Бровкина обрадовалась.
-- Ну вот! Вот и хорошо!
Вася Царапкин провел рукою по волосам и толково объяснил. Потом задал
еще вопрос невысокий парень в очень большой кепке с квадратным козырьком,
рамочник Ромка:
-- Вот ты говоришь: Бухарин и некоторые другие личности. Теперь эти
личности правого уклона,-- как они, раскаялись? Отказываются от своей
паники?
Царапкин ответил. Больше вопросов не было, как ни вызывала Лиза.
Девчата мялись и молчали.
У Лизы стало строгое лицо. Она встала и сказала.
-- Предлагаю резолюцию.
В резолюции говорилось, что комсомольская ячейка галошного цеха
одобряет взятый партией курс на усиленную индустриализацию и
коллективизацию страны и требует применения самых жестких мер в отношении к
правооппортунистическим примиренцам и паникерам.
Лиза спросила:
-- Будут дополнения?
-- Чего там! И так хорошо.
-- Кто за резолюцию, поднимите руки. Кто -- против? Кто воздержался?
Принято единогласно.
По окончании заседания Лелька подошла к Царапкину.
-- Ты -- Царапкин?
Он почему-то передернулся при этом вопросе и с неудовольствием
ответил.
-- Скажем, Царапкин. Что дальше?
-- Мне ячейка передает кружок, который ты ведешь.
-- А-а! -- обрадовался Царапкин.
Сговорились, что она придет в клуб во вторник, и он передаст ей свой
кружок.
С собрания Лелька шла с Лизой Бровкиной. Лелька с огорчением говорила:
-- Ой, как у нас плохо с девчатами! Робкие какие,-- мнутся, молчат.
Большую нужно работу развернуть. И не с докладами. Доклады что,-- скука!
Всего больше пользы дают вопросы и прения. А они боятся. Ты больно скоро
перестала их тянуть, нужно было подольше приставать, пока не раскачаются.
Знаешь, что? Давай так будем делать. Я нарочно стану задавать разные
вопросы, как будто сама не понимаю. Один задам, другой, третий. И буду
стараться втягивать девчат.
Лиза в восхищении вскричала:
-- Вот это бы было здорово! -- Вздохнула и прибавила: -- Помогай мне,
Лелька! Очень уж мне трудно. Секретарь наш -- рохля, от него никакой
помощи.
Они долго ходили взад и вперед вдоль завода, от Яузского моста до
Миллионной, держались рука за руку. Лиза рассказывала, как ей трудно, какие
отсталые девчата -- галошницы. Потом еще ближе разговорились, совсем по
душам. Лелька рассказывала Лизе, как постепенно впала в разложение, как
из-за этого ушла из вуза на производство. Лиза жаловалась на свою
необразованность, как ей приходится одновременно и работать, и руководить
ячейкой, и самой учиться, и как боится она, чтоб в чем-нибудь не сказалось,
что она думает не так, как надо. И прибавила с довольной улыбкой:
-- Очень ты нынче хорошо в ячейке накрутила хвост нашим хулиганам!
Лелька шла домой с веселым шумом в голове. Один корешок за другим она
начинает запускать в гущу пролетарской жизни. Эх, как хорошо и интересно!
* * *
Лелька нанимала комнату неподалеку от завода, у рабочего мелового цеха
Буеракова. По краю соснового леса была проложена новая улица, на ней в
ранжир стояли стандартные домики-коттеджи, белые и веселые, по четыре
квартиры в каждом. Домики эти были построены специально для рабочих.
Буераков с семьей занимал квартиру в три комнаты, и вот одну из них, с
большим итальянским окном, сдал за двадцать пять рублей Лельке. Вся
семья,-- Буераков,
его жена, взрослый парень-сын и двое подростков,-- все спали в
маленькой задней комнате, на кроватях, на сундуках, на тюфяках,
расстеленных на полу. Девушка-домработница спала в кухне. Большая же
средняя комната была парадная; здесь стоял хороший ореховый буфет, блестел
никелированный самовар, в середине большой стол обеденный, венские стулья
вдоль стен. Здесь ели и пили только в торжественных случаях. Обычно это
делали на кухне. Было совершенно непонятно, что делать еще с третьей
комнатой, и ее сдали Лельке.
Сейчас все сидели в большой комнате за блестящим самоваром. Были
гости. Шумно разговаривали, смеялись и выпивали.
Только что Лелька прошла к себе, как Буераков постучался к ней в
дверь. Вошел.
-- Здравствуйте, товарищ Ратникова. Не зайдете ли ко мне выпить
чашечку чаю?
И выжидающе-самолюбиво уставился на нее острыми, глубоко сидящими
глазками.
-- Что это у вас, торжество какое?
-- Так, знаете... Рождение мое. Конечно, это все одно, когда родился,
а нужно времем и повеселиться. Больше по этой причине. И все-таки --
рождение. Не то чтобы там какой-нибудь глупый ангел, которого не
существует.
Лелька пошла. У сына Буеракова была забинтована голова марлей (это он
со Спирькой и Юркой подвизался вчера в Черкизове). Лелька выпила рюмку
водки, стала есть. Буераков острыми глазками наблюдающе выщупывал ее. И
вдруг сказал:
-- Как вы скажете, товарищ? Желаю вам предложить один вопросец.
Разрешите?
-- Пожалуйста.
-- Вот какой вам будет вопрос. Коммунизм,-- идет ли он супротив
советской власти, или нет?
-- Какой вздор! Не только не идет против...
-- А я вот говорю: идет против.
-- Как это?
-- Вот так.
-- Ну, именно? Объясните.
-- Вот именно! Позвоните в ГПУ, велите меня арестовать, а я заявляю
категорически: коммунизм идет против советской власти!
-- Не понимаю вас.
-- Не понимаете? Подумайте вкратце.
-- Ну уж говорите.
-- Во-от! -- Он помолчал.-- Как вы скажете, когда коммунизм придет,
уничтожит он советскую власть или оставит?
-- Вот вы о чем! Конечно, тогда вообще никакого государства уже не
будет.
-- А-а, вот видите!.. Х-ха! Я всегда верно скажу! Лелька спросила:
-- Вы партийный?
Буераков кашлянул и сурово нахмурил брови.
-- Был партийный. Но! Теперь нет. Пострадал за свою замечательную
ненависть к религии. Лелька улыбнулась.
-- За это у нас нельзя пострадать. Как же это случилось?
-- А так.
-- Ну, ну -- как?
-- Вот именно,-- так.
Но не стал рассказывать. Разговоры становились шумнее. Бу-ераков-сын с
забинтованной головой подсел к Лельке и пытался завести кавалерский
разговор.
Пришла Дарья Андреевна, жена Буеракова. Портфель в руках, усталое
лицо. Буераков взглянул сердитыми глазами и стремительно отвернулся. Она
усмехнулась про себя. Поздоровалась с гостями, села есть.
Гости расспрашивали, чего запоздала, где сейчас была. Дарья Андреевна
неохотно ответила, что делала общественную работу.
Буераков хмыкнул.
-- Общественная работа, а, между прочим, мужу -- рождение. И жены даже
для такого случаю нет дома! Х-хе! Называется -- общественная работа, ничего
не поделаешь!
Вошла женщина с очень толстой шеей, выпученными глазами и огромным
бюстом. Неприятное лицо. Ей навстречу радостно пошла Дарья Андреевна.
Усадила пить чай.
Толстая спросила вполголоса:
-- Ходила к Картавовой на обследование?
-- Ходила. Сейчас только пришла. Все так и есть, как она заявила.
Живет с ребенком в коридоре, квартирная съемщица над ее постелью сушит
белье. Я говорю: "Как же вы это так?" -- "У меня, говорит, ребенок".-- "У
вас ребенок? А у нее щененок?"
Толстая сказала:
-- Завтра пойдем вместе с тобою в Руни 13. Ты утром
свободна? Старик Буераков ядовито поглядывал на них.
-- Товарищ Ногаева! У меня есть к вам один вопросец. Может быть, вы
мне вкратце ответите. Вы вот все ей толкуете: женщина, общественная
работа... Нешто это называется общественная работа, когда дома непорядок,
за ребятами приглядеть некому, растут они шарлатанами, а ее дома никогда
нету? Вот, мужу ее рождение, и то -- когда пришла! Это что? Общественная
работа?
Женщина с толстой шеей спокойно ответила:
-- Мещанство разводишь, товарищ Буераков. А еще в партии состоял. Жена
из дому уходит,-- подумаешь! А ты -- дома. Вот и посиди заместо ее,
пригляди за ребятами. Новое, брат, дело. Ты по-старому брось глядеть.
Голос у нее был очень уверенный, идущий из души. Она вдруг
понравилась Лельке. Буераков разозлился, стал нападать на женщин,
говорить о развале семьи. Только мужу и остается, что уходить.
-- Ну и уходи. Другого не найдет? Сколько вас угодно, только выбирай.
-- Да-а, уж вы теперь... "выбираете"! Через кажный месяц!
-- Это не ваше дело.
-- Как -- не наше дело? Срамотитесь с мужчинами, а мужу твоему не
будет дела?
-- Не будет никакого. На той неделе засиделся у меня товарищ по
общественному делу до поздней ночи. Полетели по коридору сплЕтки: с
мужчинами ночует! А я им только смеюсь: "Это касается меня одной, если бы я
даже оставалась с мужчиною на половой почве. Это даже мужа моего не
касается".
Лелька легла спать с рядом новых, больших ощущений.
* * * Читать произведение •Сестры• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 7 из 20 << < 3 4 5 6 7 8 9 10 11 > >>
Просмотров: 17216 | Печать