Вересаев В.В. – Сестры

ОСОБО НЕРВНЫМ ЛЮДЯМ


ВХОД ЗАПРЕЩЕН!
* * *
(Почерк Лельки.) -- Как все это уже становится далеко от меня! Как
будто сон какой-то отлетает от мозга, в душе крепнут решения...
Мой тебе совет, Нинка: наметь себе конкретные задачи, вернее -- цели,
к которым ты будешь стремиться,-- хотя бы в продолжение года. Не старайся
быть "великим", будь такою, как все. Я уверена, что ленинский дух в тебе
достаточно силен, вылечишься от "детской болезни левизны", и все пойдет
"как надоть". Еще одно пожелание: никогда не ищи одиночества, будь всегда
среди массы, в среде хороших пролетарских ребят. Порви, если знаешься, с
нена-шей, беспартийной молодежью. Последнее -- полюби хорошего
рабочего-пролетария с одного из московских заводов,-- и залог победы у
тебя.
* * *
(Почерк Нинки.) -- К-а-к-о-й т-о-н! Милая тетушка, тронута до дна души
вашими поучениями.

Скромное примите поздравление,
Тетушка, с днем ангела от нас!

Обязательно постараюсь последовать вашим мудрым советам.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Не умно.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Ну,
РЕШИЛА ОКОНЧАТЕЛЬНО!

Ухожу на производство. С осени поступаю на резиновый завод "Красный
витязь", где Бася. Почему я ухожу из вуза? Скажу прямо: бытие определяет
сознание. А в постановке нынешнего студенческого "бытия" что-то есть очень
ненормальное: даже бывшие рабочие ребята, коренные пролетарии, постепенно
перерабатываются в типичнейших интеллигентов. Как-то должны перестроиться
вузы, неотрывнее связаться с производством. О себе же я прямо чувствую:
если не соприкоснусь с живой пролетарской стихией, если не очутюсь в
кипящей гуще здоровой заводской общественности, то совершенно разложусь,
погибну в интеллигентском самоковырянии и в порывах к беспринципному,
анархическому индивидуализму, который гордо, как Нинка, буду именовать
"свободой".
Это -- основная причина. А был еще повод. Что ж, не буду скрываться.
На съезде встретилась с Володькой Черноваловым, обрадовалась ему, не
скрывая; после заседания затащила к себе. С болью чувствовала: еще горит в
нем пламя ко мне, глаза еще смотрят с лаской и страданием,-- но уже не так
высоко полыхает пламя, и чувствуется, что освобождается он от меня. И вот,
когда я это последнее почувствовала, я вдруг стала робкой, как
девочка-подросток. Нужно было именно теперь, чтобы он стал дерзок,
предприимчив. Но этого не случилось. Должно быть, слишком больно и горько
он помнит о том "подаянии", которое я ему когда-то протянула, подставив лоб
под прощальный поцелуй... Я опять отъехала куда-то совсем в сторону. Ну так
вот: он мне много и с упоением рассказывал о своей работе на Украине,--
видимо, весь горит в ней. А потом, мешая ложечкой чай, спросил с серьезной
любознательностью,-- но я под нею почувствовала легкое пренебрежение,--
спросил:
-- Ну, а ты что? ВсЕ -- учишься?
Скоро, Володя, скоро я встречусь с тобою твердой и выдержанной
ленинкой, достойной стоять в рядах пролетариев,-- тогда и говорить мы с
тобою начнем иначе, и... и, может быть, опять полюбим друг друга, уж
по-настоящему, как равноправные товарищи-партийцы.
* * *
(Красный дневничок. Почерк Нинки.) -- Буду писать откровенно, как уж
не могу писать в общем дневнике. Вот Лелька за несколько месяцев обкорнать
себя успела; или она другая натура, или... И сейчас она много играет, в
надежде, что вскоре игра воплотится в жизнь. Лелька обкорнала себя
окончательно, я еще не совсем, но в значительной мере становлюсь куцой. Вот
я уже не тоскую, "не стремятся к дымке все мои мечты", мало шарлатаню, все
более и более уважаю "ту" идеологию. Довольна ли я? Нет. Чтоб оставаться с
тем взглядом на жизнь, какой у меня есть, нужно быть почти сверхчеловеком,
а я только -- глупая комсомолка, напрасно ждавшая от людей ответов не
таких, какие можно купить за пять копеек в любом книжном киоске. Был один,
до сих пор неизменно любимый. Он поманил сладким ответом о праве ищущего
человека ошибаться и возникать на собственный манер. Но оказалось, это были
безответственно брошенные на ветер слова, а нужны ему были только свежие
поцелуи девочки.
Хорошо бы -- поплакать, и легче станет. У меня слез нет и не будет.
Когда-то был сильный пожар и высушил лужицу до дна, теперь сухо. К черту!
* * *
(Общий дневник. Почерк Лельки.) -- Как легко стало дышать, как весело
стало кругом, как радостно смотрю в синие глаза идущего лета! Окончательно
-- даешь завод! В августе этого 1928 года я -- работница галошного цеха
завода "Красный витязь". Прощай, вуз, прощай, интеллигентщина, прощай,
самоковыряние, нытье и игра в шарлатанство! Только тебе, Нинка, не говорю
"прощай". Тебя я все-таки очень люблю. Некоммунистического во мне теперь
осталось только -- ты.
* * *
(Почерк Нинки.} -- Вот уж как! "Некоммунистического"... Что ж, Лелька,
исключай меня из партии, оставайся коммунисткой, как ты понимаешь это
слово. А я пойду в дорогу одна, буду тосковать, буду биться головой об
стену, но прошибу ее, найду "мой коммунизм". Да, Леля, и я приду к
компартии, но приду позже тебя, постучусь в другую дверь, но, право же,
буду богаче тебя, я не убью искусственно, как ты, живую мою "душу". Сначала
мы шли вместе, я и ты, обе убивали в себе все многое, как ты знаешь это так
же хорошо, как я. Во мне много еще шарлатанства, но оно отходит от меня, и
я знаю,-- я его изживу. Однако, во всяком случае, если я не смогу
почему-нибудь идти по своему пути,-- знай, Лелька, я убью себя скорей, чем
перейду на твой. Он мне чужд, неприятен.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Август месяц. В жизни Лельки большой перелом,--
бросила вуз, поступила на завод.
Да. Вот. У нас с Лелькой появился "идеологический уклон". Они бывают
оттого, что человек попал в несоответствующую обстановку, поэтому ему нужно
создать другую, более "здоровую" среду. А потом -- бытие определяет
сознание. Ну, например, у человека появляются взгляды, не соответствующие
партийцу, или просто даже настроения. Он, как Лелька, уходит на
производство и там получает то, что ему нужно. Как с-м-е-ш-н-о! Неужели
жизнь и среда -- парикмахеры, которые сид^т в разных комнатах, и вот
человек, который хочет свою "душу" подстричь известным образом, идет к
определенному парикмахеру. "Бриться пожалуйте". Часто бритье бывает с
болью, иногда люди наиболее "слабые" не выдерживают и уходят от жизни, ведь
"несчастные случаи" так часто бывают.
В чем моя неугасающая боль? В том, что я не получила окраски своей
среды, в том, что внешне я, может быть, и подхожу, но не дальше, и не могу
я срастись с ними, н-е м-о-г-у. Хочу, сильно хочу, и не могу. И я хожу
иногда к парикмахеру, только это меня оскорбляет, иногда просто хочется
разразиться безудержным смехом: "Ах, если я по этому вопросу думаю не так,
как нужно комсомолке, так ведите скорее к парикмахеру, и я начну думать
по-другому".
Эх, найти бы мне великого шарлатана и скептика, разучиться так жгуче
тосковать и -- заплечный мешок, короткая юбка, курточка, в карманы которой
так удобно засовывать руки, и идти по широким путям и нехоженым тропинкам,
рассматривать жизнь и людей, а главное -- научиться смеяться весело и
задорно.
Но этого я никогда не сделаю, все-таки среда в меня кое-что вложила, и
вот в этой среде я буду тосковать о свободной и дикой воле, а если уйду
шарлатанить, то будет тяжело, что я не строитель жизни, потому что я
страстно рвусь строить жизнь. Какой выход? Окончательно обкорнать себя, как
Лелька, я не могу. Умереть? Жаль ведь, жизнь так интересна! Уйти в другую
среду? Н-и-к-о-г-д-а! Все-таки эта среда -- лучшая из лучших. Вот и тяжело
мне.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Если бы я верила во всякие сверхъестественности,
то я сказала бы, Нинка, что ты -- дьявол. Ты два года с лишним стояла над
моим сознанием и искушала его. Но теперь это кончилось. И мне только жалко
тебя, что ты мотаешься по нехоженым тропинкам, что можешь смеяться над
глубокою материалистичностью положения о "бытии, определяющем сознание".
Да, ухожу в производство, чтобы выпрямить сознание и "душу",-- чтобы не
оставаться такою, как ты.
КОНЕЦ.
Больше мне писать в этом дневнике нечего.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Мне тоже нечего. Большая полоса жизни твоей и моей
кончилась. Для обеих нас начинается новая. Больше трех лет мы были
друзьями. Счастливого тебе пути!
* * *
(Почерк Лельки.) -- Да, Нинка, и тебе -- счастливого, а главное же --
хорошего пути!
Эх, а портретов-то наших на первой странице так и не наклеили!
Содрать, что ли, с зачетных книжек? Теперь уж, пожалуй, не стоит.

Часть вторая

*

(* Можно без труда узнать описываемый здесь завод -- и по слегка лишь
измененному названию его, и по местонахождению, и по специальности. С тем
большею решительностью автор должен заявить, что роман его ни в какой мере
не содержит в себе истории именно данного завода, и действующие лица
списаны не с живых лиц этого завода. Взята только обстановка завода и общие
условия работы на нем. Совершенно бесплодным делом займутся те, которые
будут стараться докопаться, насколько верно с действительностью изложены у
автора описываемые события, и кто именно "выведен" у него под тем или
другим именем. (Примеч. В. Вересаева ))

Медицинский пункт. За стеклянной стенкой -- грохот работающих цехов.
Вошли два парня-рабочих: лакировщик Спирька и вальцовщик Юрка. Спирька --
крепкий, широкоплечий, у него низкий лоб и очень широкая переносица,
ресницы густые и пушистые.
-- Доктор, посмотрите ноги у меня. Очень чтой-то нехорошие.
-- Что у вас с ногами?
-- Просто сказать, как говядина. Очень преют и болят.
-- Разуйтесь.
Вонь пошла, как от самого острого сыра. Ступни Спирьки были влажные,
сизо-розовые, с полосами черной грязи. Старик доктор взглянул парню в лицо
и неожиданно спросил:
-- Что это у тебя с бровями? -- Приблизил лицо, вгляделся.-- Подбрил
себе, что ли?
Брови Спирьки были тонко подбриты в стрелку. Он самодовольно
ухмыльнулся:
-- Культурно.
-- Культурно? А ноги в такой грязи держать -- тоже культурно? Какое
тебе тут лечение! Мой ноги каждый день, держи их в чистоте, все и пройдет.
Ну, как самому не стыдно? Куль-тур-но!..
Спирька сконфуженно обувался.
Вошла девушка-галошница в кожаном нагруднике. Она шаталась, как
пьяная, прекрасные глаза были полны слез, грудь судорожно дергалась от
всхлипывающих вздохов. Доктор улыбнулся.
-- Опять, Ратникова, к нам. Ну, ну, ничего! Лелька Ратникова кусала
губы, чтобы не прорваться истерическими рыданиями.
-- Ложитесь.
Это было острое отравление бензином новенькой работницы. Широко
открыли фрамуги, положили Лельку на кушетку, лекарская помощница
расстегнула у девушки бюстгальтер, давала ей нюхать нашатырный спирт.
Парни стояли, прислонившись плечами друг к другу, и смотрели. Доктор
сурово спросил:
-- Нужно еще что?
Юрка сверкнул улыбкой, обнажившей белые зубы до самых десен.
-- Н-нет...
-- Ну и идите. Вздохнули.
-- Вот! И отсюда гонят! Куда ни придем, везде выставляют. Пойдем,
Спиря!
Парни вышли и, держась под ручку, двинулись среди вагонеток с
колодками. Спирька сказал:
-- Вот так девчоночка! Ну и ну! Юрка отозвался:
-- Раньше чтой-то не видать было. Надо быть, из новеньких.
-- Поглядим, где работает.
Стали расхаживать меж вагонеток, перед дверями врачебного пункта.
Минут через десять Лелька вышла и, понурив голову, медленно пошла к
столовке. Парни в отдалении за нею. За столовкою повернула по лестнице
вверх и мимо грохочущих конвейеров прошла в угол, где, за длинными столами
с номерами на прутьях, недавно поступившие работницы обучались сборке
галош.
-- Ну да! Новенькая! На номерах еще.
Спирька обогнал девушку, наклонился и близко заглянул в лицо наглыми
глазами. Лелька отшатнулась. В полузатемненном сознании отпечаталось
круглое лицо с широким носом и с противно красивыми ресницами.
Курносая, со старообразным лицом мастерица укоризненно покачала
головой.
-- Бесстыдники! Разве это сознательно -- так приставать к девушке? А
еще комсомольцы называетесь! Халюганы вы, а не комсомольцы.
Высокий Юрка улыбнулся быстрой своей улыбкой.
-- Спасибо за то, что хуже не сказала!
-- Вам нужно бы и похуже сказать.
-- Ну скажи похуже,-- веселей тебе станет.
Парни повернули назад. Спирька сказал значительно:
-- Возьмем на замечание. Девочка на ять.
Лелька подошла к своему месту у стола, начала роликом прикатывать на
колодке черную стельку, а крупные слезы падали на колодку.
Подошла мастерица Матюхина, шутливо сказала:
-- Не плачь над колодкой -- брак будет! -- И прибавила: -- Халюганы,
так они и будут халюганы. Не обращай внимания. Лелька презрительно
ответила:
-- Стану я об этом! -- И, не сдержав отчаяния, вдруг сказала: --
Никогда, должно быть, не привыкну к бензину!
-- Привыкнешь. Потерпи. Спервоначалу всем так кажется. Две недели
пройдет -- и замечать перестанешь.
Так ей все говорили. Но больше не было сил терпеть. Вторую неделю
Лелька работала на заводе "Красный витязь", -- обучалась в галошницы. От
резинового клея шел сладковатый запах бензина. О, этот бензин!
Противно-сладким дурманом он пьянил голову. Сперва становилось весело.
Очень смешно почему-то было глядеть, как соседка зубами отдирала тесемку от
пачки или кончиком пальца чесала нос. Лелька начинала посмеиваться, смех
переходил в неудержимый плач,-- и, шатаясь, пряча под носовым платком
рыдания, она шла на медпункт дохнуть чистым воздухом и нюхать аммиак.
Одежда, белье, волосы -- все надолго пропитывалось тошнотным запахом
бензина. Голова болела нестерпимо,-- как будто железный обруч сдавливал
мозг. Приходила домой,-- одного только хотелось: спать, спать,-- спать все
двадцать четыре часа в сутки. А жить совсем не хотелось. Хотелось убить
себя. И мысль о самоубийстве приходила все чаще.
Лелька окончила сборку галоши, поставила колодку на шпенек рамки и
вдруг почувствовала -- опять тяжелый, дурманный смех подступает к горлу.
Она пошла прочь.
Пошла по большим залам, где, по два с каждой стороны, гремели работою
длинные конвейеры. Здесь тоже шла сборка галош. Но у них, у начинающих,
каждая работница собирала всю галошу. За конвейером же сидело по сорок две
работницы, и каждая исполняла только одну операцию. Колодка плыла на
двигающейся ленте, ее снимала работница, быстро накладывала цветную
стельку, задник или шпору, ставила опять на ленту, и колодка плыла дальше.
Так, медленно двигаясь, колодка постепенно обрастала одною деталью за
другой и минут через двадцать выходила из-под прижимной машины, одетая в
цельную, готовую галошу.
Работали с бешеной быстротой. Только что работница кончала одну
колодку, уже на ленте подплывала к ней новая колодка. Малейшее промедление
-- и получался завал. Лелька стояла и смотрела. Перед нею, наклонившись,
толстая девушка с рыжими завитками на веснущатой шее обтягивала "рожицею"
перед колодки. С каждым разом дивчина отставала все больше, все дальше
уходила каждая колодка. Дивчина нервничала.
Лелька воображала себя на ее месте -- и сейчас же начинала нервно
волноваться: как можно хорошо работать, когда знаешь,-- вон она там, плывет
и подплывает все ближе твоя колодка, неумолимая в неуклонном своем
приближении. Знать, что ты обязательно должна кончить свою операцию во
столько-то секунд. Да от этого одного ни за что не кончишь!
Лелька пошла к концу конвейера. Тут работала "на резине" Бася Броннер.
У нее была не работа, а одна красота. Размеренно наклонялась чернокудрявая
голова в красной косынке, открытые смуглые руки быстро и неторопливо
прижимали к кожаному нагруднику колодку, равномерно обтягивали ее резиною,
ставили готовую колодку на бегущую ленту, колодка уплывала вправо,-- и
очень точно, в эту самую секунду, как будто на спокойный вызов Васиной
руки, слева подплывала новая колодка. Ах, хорошо! И с тупою болью внутри
головы Лелька думала: никогда она не научится так работать! И никогда,
никогда не привыкнет к проклятому этому бензину.
Больше не хотелось сумасшедше смеяться, немножко легче стало дышать.
Еще раз Лелька поглядела на кипящий шумом и движением конвейер: как хорошо
вот так работать, дружно, всем вместе в одной работе! И скучной показалась
Лельке работа их, новичков, в уединенном уголке, где каждый работал
отдельным одиночкой.
Преодолевая отвращение, подошла к своему месту, тупо уставилась на
колодку. Как все противно! А воскресенье еще через четыре дня. Когда же
настанут дни, что не будет болеть голова, не будет мутить мозгов этот
проклятый бензин, и перестанешь непрерывно думать, что не стоит жить?
Лелька острым ножом обрезывала резину на колодке. Украдкой поглядывала
по сторонам. Мастерица стояла спиной, соседки были заняты каждая своей
работой. Лелька стиснула зубы -- и сильно полоснула себя ножом по пальцу.
Кровь струйкой брызнула на колодку. Леля замотала палец носовым платком.
Бледная от боли и стыда, медленно пошла на медпункт.
* * *
Ребята нынче гуляли. С пяти часов пили в пивной на Сокольничьем
проезде,-- Спирька, Юрка и еще два заводских парня: Буераков и Слюшкин.
Вышли шатаясь. Пошли по бульвару. Кепки на затылках, козырьки в небо. Ни
перед кем не сторонились, сталкивали плечами прохожих с пути и как будто не
слышали их ругательств. С особенным удовольствием толкали хорошо одетых
женщин и мужчин в очках, не в рабочих кепках.
Торопливо шла навстречу скромно одетая молодая женщина. Вдруг Спирька
быстро наклонился и протянул руку к ее щиколотке. Женщина шарахнулась в
сторону. А Спирька старательно поправлял шнурок на своем ботинке, как будто
для этого только и наклонился. Парни загоготали.
Нашли, что скучно тут. Поговорили, подумали, решили ехать в Черкизово.
Пошли к трамвайной остановке. Народу ждало много. Парни очень громко
разговаривали, острили. Молоденькая девушка, нагнувшись, озабоченно что-то
искала глазами на мостовой. Неугомонный Спирька спросил:
-- Вы что, гражданочка, невинность потеряли свою? Не старайтесь, все
равно уж не найдете. Юрка дернул его за рукав.
-- Да будет тебе!
Подходил переполненный трамвай. Парни побежали навстречу, первые
вскочили на ходу. Вагон пошел дальше, никого больше не приняв. Они висели
на подножке. Юрка сказал наивным голоском, как маленький мальчик:
-- Товарищи, продвиньтесь! Иначе мы можем не сесть! Наверху
засмеялись, немножко потеснились. Парни подобрались выше. Слюшкин крикнул:
-- Граждане! Потеснитесь там, в вагоне! Надуйтесь! Юрка, тем же
голоском наивного мальчика, поправил:
-- Не надуйтесь, а наоборот: выпустите дух! Спирька возразил:
-- В общественном месте неудобно.
И прибавил еще что-то уж совсем неприличное. Женщины сделали
безразличные лица и стали глядеть в сторону. Кондукторша сердито сказала:
-- Вы это что, гражданин? Довольно совестно вам такие выражения
говорить публично. Вы в трамвае. Сами сказали -- общественное место. А
между прочим -- выражаетесь!
Она с замечанием обратилась к Юрке, хотя сказал это не он. Юрка
сверкнул улыбкой и ответил:
-- Виноват!
-- Вот я сейчас остановлю трамвай и позову милиционера, тогда будете
знать. Хулиганы!
-- Что ж вы, гражданка, ругаетесь? Ведь я вам сказал: "Виноват".
Взаправду я вовсе даже не виноват, сказал, только чтоб скандалу не было. А
вы ругаетесь.
-- Как это вы говорите: "Не виноват"?
-- Я говорю: "Виноват"!
-- Нет, вы сказали, что не виноваты!
-- Я не виноват, верно! А сказал, что виноват! Все хохотали, и всем
стало весело, только кондукторша продолжала негодовать. Юрка вздохнул и
сказал:
-- Дайте-ка билетик. Надоело без билета ехать.-- И прибавил утешающе:
-- К концу пятилетки мы вам тут в трамвае будочку устроим, вам тогда не так
будет беспокойно.
Тогда и кондукторша наконец улыбнулась.
Приехали к Преображенской заставе.
Гуляли по бульвару Большой Черкизовской улицы с недавно посаженными
липками. Хулиганили. Опять сшибали в темноте плечами встречных. Не всем
прохожим это нравилось. Два раза немножко подрались.
Шли две девицы в юбках до середины бедер, с накрашенными губками. Шли,
высокомерно подняв головы, и на лицах их было написано: "Ничего подобного!"
Спирька сказал:
-- Барышни, не желаете ли с нами погулять? Советую. Анергичные
мальчики!
Девицы еще высокомернее подняли головы.
-- По всей вероятности, вы нас принимаете не за оных. Мы с незнакомыми
кавалерами не разговариваем.
-- А вы разрешите познакомиться! Будем знакомы. Мальчики
замеч-чательные! Не пожалеете!
Через пять минут шли все вместе. Каждую девицу держали с обеих сторон
под руку два парня и тесно прижимались к ней.
Спирька игриво спрашивал:
-- Что, Клавочка, прикрывает у вас этот галстук? Я очень антиресуюсь.
Клава напевала, глядя вперед:

Я разлюбить тебя поклянуся,
Найду другого, тотчас полюблю

Навстречу шла по бульвару обнявшаяся парочка: девушка в голубой
вязаной шапочке с помпоном на макушке и плотный парень с пестрой кепкой на
голове.
Юрка гаркнул на девушку:
-- Тебя мать на бульвар баловаться отпустила, а ты делом занимаешься?!
И сверкнул своею улыбкою, от которой, что он ни говорил, становилось
весело.
Когда они повернули назад, девица в голубой шапочке шла навстречу
одна,-- шла медленно и поглядывала на Юрку. Юрка подскочил и заговорил
Долго все сидели на бульварной скамеечке, тесно притиснув девиц. Три
девицы между четырех парней. Было темно, и со стороны плохо видно было, что
делали с ними парни. Слышался придушенный смех, негодующий девичий шепот,
взвизгивания.
Мимо скамейки прошел плотный парень в пестрой кепке. Медленно оглядел
всех.
Было уже поздно. Встали. Прощались. Буераков нежно говорил одной из
девиц:
-- Так в то воскресенье, значит, придете на бульвар? Приходите, буду
ждать. Прощайте. Желаю вам всего самого специального!
Опять прошел по дорожке парень в пестрой кепке, с ним еще несколько
парней.
Девушка в голубой шапочке обеспокоенно сказала Юрке:
-- Вы глядите, как бы наши парни вас не подстерегли на дороге. Страх
не любят, когда ваши заводские гуляют с нами. Хулиганы отчаянные.
Юрка беззаботно ответил:
-- А мы боимся! Мы сами хулиганы.
Простились с девицами, пошли Камер-Коллежским Валом к себе в
Богородское. Клавочка жила в переулке у Камер-Коллежского Вала, Спирька
провожал ее до дому. Он отстал от товарищей и шел, прижимая к себе девицу
за талию. Лицо у него было жадное и страшное.
Трое остальных шли по шоссе Камер-Коллежского Вала и пели "По морям".
Ветер гнал по сухой земле опавшие листья тополей, ущербный месяц глядел из
черных туч с серебряными краями. Вдруг в мозгах у Юрки зазвенело, голова
мотнулась в сторону, кепка слетела. Юрка в гневе обернулся. Плотный парень
в пестрой кепке второй раз замахивался на него. Юрка отразил удар, но сбоку
получил по шее. Черкизовцев было человек семь-восемь. Они окружили
заводских ребят. Начался бой.
Но силы были очень уж неравные. Юрка закричал во весь голос:
-- Спирька!! На помощь!
От Хромовой улицы донесся голос Спирьки:
-- Есть!
Юрка через силу отбивался от двух наседавших на него, когда легким
бегом физкультурника из темноты подбежал Спирька и врезался в гущу. Дал в
ухо одному, сильным ударом головы в подбородок свалил другого. Четверо было
на восьмерых. Спирька крутился и упоенно бил черкизовцев по зубам. Один из
них, с залитым кровью лицом, вдруг выхватил из-за брюк финский нож,
замахнулся на Спирьку. Спирька бросился под занесенный нож и страшным
размахом ударил парня коленкой между ног. Тот завыл и, роняя нож, схватился
за низ живота. Спирька быстро поднял финку.
-- А-а, собаки! Вы вот как!
И кинулся на них с ножом. Черкизовцы побежали вниз по Богородскому
Валу. Заводские гнались следом и били их по шеям.
Воротились к себе в Богородское. Очень захотелось выпить. Но было
поздно, и всЕ давно уже было закрыто.
-- Ну что ж! К Богобоязненному!
С шоссе свернули в переулок. Четырехоконный домик с палисадником.
Ворота были заперты. Перелезли через ворота. Долго стучались в дверь и
окна. Слышали, как в темноте дома кто-то ходил, что-то передвигал. Наконец
вышел старик в валенках, с иконописным ликом, очень испуганным. Разозлился,
долго ругал парней за испуг. За двойную против дневной цену отпустил две
поллитровки горькой и строго наказал ночью вперед не приходить.
Уселись на улице на первую подвернувшуюся скамейку у ворот. Распили
бутылочки. Сильно опьянели. Слюшкин и Буераков пошли домой. А Спирька и
Юрка, обнявшись, долго еще бродили по лесу за аптекой. Шли шатаясь, держали
в зубах папиросы и сыпали огонь на пальто. Спирька говорил:
-- Юра! Знаешь ли ты инстинкт моей души? Меня никто не понимает, на
всем свете. Можно ли меня понять? Невозможно!
-- Спиря! Я п-о-н-и-м-а-ю.
-- Юрка, друг! Нам с тобой на гражданских фронтах нужно бы сражаться,
вот там мы с тобой показали бы, что за штука такая ленинский комсомол.
Тогда винтовкой комсомол работал, а не языком трепал. Вот скажи мне сейчас
Ленин али там какой другой наш вождь: "Товарищ Спиридон Кочерыгин! Видишь
-- сто белогвардейцев с пулеметами? Пойдешь на них один?" Пошел бы! И всю
бы эту нечисть расколошматил. И получил бы боевой орден Красного Знамени.
Мы с тобой, Юра, категорические герои!
Юрка в ответ вздохнул.
-- Да, поздно мы родились на свет. Нужно нам было с тобою
понатужиться, родиться лет на десять раньше. Были бы мы тогда с тобою в
буденновской кавалерии.
-- Правильно! Я тебе, друг, по совести скажу: инстинкт моей души
говорит мне, что был бы из меня герой вроде Семена Буденного.
* * * Читать произведение •Сестры• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 6 из 20 << < 2 3 4 5 6 7 8 9 10 > >>
Просмотров: 17215 | Печать