Вересаев В.В. – На повороте

   Сергей с любопытством спросил:

   -- Ну, а вы что же?

   -- То есть, что же я?

   -- Так и оставили это? И все врачи уезда не вышли в отставку?

   Марья Михайловна воскликнула:

   -- Ах, господи, Сережа!.. Какой он прямолинейный! Обо всем судит со своей студенческой точки зрения!.. Ну, что хорошего было бы, если бы Алексей Иванович ушел? Одним дельным человеком стало бы у нас меньше, больше ничего!

   Доктор, наклонившись над тарелкой, ворошил вилкою оглоданное крыло утки.

   -- Нет, дело не в этом,-- грубовато возразил он.-- Дело, изволите видеть, в том, что куска хлеба лишишься. А на другое место пойдешь, будет не лучше. Вот -- причина простая.

   Марья Михайловна, прищурившись, смотрела вдаль, как будто не слышала признания доктора. Сергей протянул:

   -- Да, это что спорить! Просто!

   -- Оно, знаете, в нашей жизни человек подлеет ужасно быстро, ужа-асно!.. Совсем особен-ная философия нужна для нее: надень наглазники, по сторонам не оглядывайся и иди с лямкой по своей колее. А то выскочишь из колеи, пойдет прахом равновесие и... жить не станет силы. Изволите видеть? Не станет силы жить!

   Сергей изумился.

   -- И вы миритесь с этой философией!.. Кругом -- жизнь, такая яркая, живая и интересная, а вы сознательно надеваете наглазники и боитесь даже взглянуть на нее!

   Доктор неохотно спросил:

   -- Где она, яркая-то жизнь? Все серо кругом, душно и пусто... "Яркая"...

   -- Да, если так дрожать перед нею и покоряться ей...

   -- Я не знаю, мне кажется, вы совершенно не возражаете Алексею Ивановичу,-- заговорил Токарев, обращаясь к Сергею.-- Мысль доктора вполне ясна: в теории непримиримость хороша и даже необходима, но условия жизни таковы, что человеку волею-неволею приходится съеживаться и становиться в узкую колею. И мне кажется, это совершенно верно. Какая, спрашивается, польза, чтобы вместо Алексея Ивановича у нас оказался врач, который бы лечил мужиков оптом: Эй, у кого животы болят? Выходи вперед. Вот вам касторка. У кого жар? Вот вам хинин!

   Сергей, подняв брови, внимательно смотрел на Токарева.

   -- Это в ваших устах звучит ново!.. Я думал, вы согласитесь с тем, что непримиримость нужна прежде всего именно в жизни, что честные люди должны словом и делом доказывать, что подлость есть подлость, так же уверенно и смело, как нечестные люди доказывают, что подлость есть самая благородная вещь.

   Марья Михайловна, обрадованная поддержкою Токарева, возразила:

   -- Да, только тогда нельзя будет жить! И все честные люди будут погибать.

   Сергей усмехнулся.

   -- Будут погибать, верно! А вот этого-то как раз нам ужасно не хочется -- погибать!

   -- Ну, Сережа, я тебя не слушаю! -- Марья Михайловна засмеялась и заткнула уши белыми пальцами в кольцах.

   Обед кончился. Перешли в гостиную. Одни сидели, другие расхаживали по комнате и рассматривали безделушки в неуклюжих стеклянных горках. Подали кофе. Перед домом, в густой липовой аллее, расставляли карточные столы.

   Конкордия Сергеевна сидела на диване между женами Юрасова и Пантелеева, размешивала ложечкою кофе и рассказывала:

   -- У Катамышевых говорят мне: попробуйте жженого кофею взять, у нас особенным обра-зом жгут, все покупатели одобряют. Взяла,-- гадость ужасная! Просто кофейная настойка, без всякого вкуса. А я люблю, чтоб у кофе был букет...

   С террасы, потирая руки, вошел в гостиную Василий Васильевич.

   -- Ну, господа, господа! Пора за дело! Пожалуйте, столы готовы!

   Мужчины и многие дамы поднялись. Василий Васильевич спросил Токарева:

   -- А вы в винт не играете?

   -- Я... мм... играю немножко...

   -- А-а!..-- Василий Васильевич с уважением оглядел его.-- Великолепно!.. Вот вам, значит, четвертый партнер! -- обратился он к Марье Михайловне.

   Марья Михайловна просияла и с ласкою взглянула на Токарева.

   -- Как я рада!

   Она сначала как будто удивилась, что он играет.

   Спустились с террасы. Столы в аллее весело зеленели ярким сукном. Партнерами Марьи Михайловны и Токарева были Пантелеев и акцизный чиновник Елкин. Уселись, вытянули карты. Марье Михайловне вышло сдавать.

   Елкин, живой старичок с круглыми глазами, говорил:

   -- Ну, я сегодня в выигрыше! Как с дамами играю, всегда выигрываю.-- Он взял карты.-- Так и есть! Туз... другой... третий... четвертый... пятый...

   Марья Михайловна засмеялась. Елкин сказал:

   -- Вы что смеетесь? Давайте пари, что выиграю!

   -- Давайте!

   Вечер был чудесный -- теплый и тихий. Солнце светило сбоку в аллею. Нижние ветви лип просвечивали яркою зеленью. В полосах солнечного света золотыми точками плавали мухи. Варвара Васильевна расхаживала по аллее с женами Елкина и Пантелеева и занимала их.

   Марья Михайловна в колебании смотрела в свои карты.

   -- Погодите немножко... Гм...-- Она помолчала.-- Ну... без козыря!

   -- Если говорят с руки: "Ну... без козыря!" -- это значит, что всего два туза,-- объяснил Елкин Токареву и решительно сказал: -- Три без козыря!

   Марья Михайловна лукаво погрозила пальцем.

   -- Иван Яковлевич, не зарывайтесь!

   -- Я вам с начала игры сказал, что у меня пять тузов... Владимир Николаевич, карты поближе к орденам,-- все вижу.

   -- Четыре черви! -- сказал Токарев, игравший с Марьей Михайловной.

   Елкин почтительно протянул:

   -- Па-ас, па-ас!.. Прикажете раскрыть прикуп?

   Марья Михайловна заволновалась:

   -- Нет, нет, подождите!.. Четыре без козыря! Я беру! Она раскрыла прикуп, задумалась. Нерешительно передала Токареву четыре карты и сказала:

   -- Ну, посмотрю, поймете ли вы.

   Пантелеев ворчливо заметил:

   -- Марья Михайловна, так нельзя!

   -- Да я... я ничего не сказала!

   -- А я вот понял, что вы сказали! -- вызывающе произнес Елкин.-- На ренонсах хотите играть!

   -- Малый в червях,-- объявил Токарев.

   Они сыграли назначенное. Марья Михайловна забрала последнюю взятку и радостно заговорила:

   -- Вы мне говорите: "черви", а у меня туз и пять фосок! Я все-таки колебалась поднимать на пять червей, но, думаю: вы сразу сказали четыре черви, значит, у вас масть хорошая... Ну, записы-вайте, Владимир Николаевич!

   Ее красивое лицо горело оживлением. За соседним столом царило гробовое молчание. Там играли Василий Васильевич, Будиновский, доктор Голицынский и ревизор Юрасов с Анною на шее. Они сидели молча, неподвижные и строгие, и только изредка раздавалось короткое: "пас!", "три черви", "четыре трефы!" Елкин почтительно сказал:

   -- Вот играют! Как цари!

   Игра шла веселая и оживленная. Сыграли уже шесть робберов. Темнело, подали свечи и чай.

   Токарев, увлеченный трудным разыгрыванием большого шлема с Елкиным, случайно поднял глаза. За соседним столом, лицом к нему, сидел Василий Васильевич, глядя в карты. Свечи освещали его лицо -- серьезное и строгое, со сдвинутыми тонкими бровями... У Токарева прошло по душе странное чувство. Что такое? Где он недавно видел такое же лицо? Ах, да!.. Совсем с таким лицом Варвара Васильевна стояла недавно перед решеткою в ожидании, когда служитель откроет дверь к бешеному...

   По аллее прошли в глубь сада Сергей и побледневшая Варвара Васильевна. Сергей ирониче-ски сказал:

   -- Ишь, Владимир-то Николаевич наш! Совсем акклиматизировался среди "больших"!

   Токарев дрогнул и нахмурился.

   "Какое скучное ребячество!" -- с тоскою подумал он.

   В одиннадцать часов подали ужинать. Все шумно сели за стол, веселые и проголодавшиеся. Токарев опять сидел рядом с Марьей Михайловной. Они теперь чувствовали себя совсем друзья-ми, шутили, смеялись. Василий Васильевич разлил по бокалам донское игристое. Стали говорить шутливые тосты, чокаться. После ужина гости начали разъезжаться.

   Марья Михайловна в верхней кофточке цвета ее юбки и в шляпке, сделавшей ее лицо еще красивее, крепко пожимала руку Токареву и взяла с него слово, что он приедет к ним в деревню. Подали коляску Будиновских. Красивые серые лошади, фыркая, косились на свет и звякали бубенчиками. Кучер в бархатной безрукавке неподвижно сидел на козлах.

   Будиновские сели, и коляска, звеня бубенчиками, мягко покатилась в темноту.

   Токарев вышел на террасу. Было тепло и тихо, легкие облака закрывали месяц. Из темного сада тянуло запахом настурций, левкоев. В голове Токарева слегка шумело, перед ним стояла Марья Михайловна -- красивая, оживленная, с нежной белой шеей над кружевом изящной кофточки. И ему представилось, как в этой теплой ночи катится по дороге коляска Будиновских. Будиновский сидит, обняв жену за талию. Сквозь шелк и корсет ощущается теплота молодого, красивого женского тела...

   Хорошо бы так жить! Вот такая жена -- красивая, белая и изящная. Летом усадьба с разве-систыми липами, белою скатертью на обеденном столе и гостями, уезжающими в тарантасах в темноту. Зимою -- уютный кабинет с латаниями, мягким турецким диваном и большим письмен-ным столом. И чтоб все это покрывалось широким общественным делом, чтобы дело это захваты-вало целиком, оправдывало жизнь и не требовало слишком больших жертв...

 

   XI

 

   С утра пошел дождь. Низкие черные тучи бежали по небу, дул сильный ветер. Сад выл и шумел, в воздухе кружились мокрые желтые листья, в аллеях стояли лужи. Глянуло неприветли-вою осенью. На ступеньках крыльца чернела грязь от очищаемых ног, все были в теплой одежде.

   Настал вечер. Отужинали. Непогода усиливалась. В саду стоял глухой, могучий гул. В печных трубах свистело. На крыше сарая полуоторванный железный лист звякал и трепался под ветром. Конкордия Сергеевна в поношенной блузе и с косынкою на редких волосах укладывала в спальне белье в чемоданы и корзины -- на днях Катя уезжала в гимназию. Горничная Дашка, зевая и почесывая лохматую голову, подавала Конкордии Сергеевне из бельевой корзины выгла-женные женские рубашки, юбки и простыни.

   Варвара Васильевна, Токарев, Сергей и Катя сидели в столовой. Горела лампа. Скатерть, с неприбранной после ужина посудой, была усеяна хлебными корками и крошками. Сергей, с особенным блеском в глазах, сидел на окне, засунув руки меж колен, и хмуро смотрел в угол.

   -- Ах ты гадость какая! -- с отвращением сказал он, встал и зашагал по комнате.-- Как паскудно на душе! Ну и компания же была у нас вчера!.. У-у, эти взрослые люди!..

   Он остановился перед столом.

   -- Взрослые, "почтенные"... Всю жизнь корпят, "трудятся", и даже не спросят себя, кому и на что нужен их труд. Важно только одно,-- чтоб "заработать" побольше, чтоб можно было со своею семьею жить... А для чего жить?.. А вечером съедутся и с тем же важным, почтенным видом целыми часами бросают на стол раскрашенные картонки. И ведь все ужасно уважают себя,-- какое сознание собственного достоинства, какая уверенность в своем праве на жизнь! В голове -- пара дрянненьких идеек, высохших, как залежавшийся лимон, и это -- "установившиеся взгляды". Зачем думать, искать? Ведь это положительно собрание каких-то животных -- тупых, самодовольных, ни над чем не задумывающихся. И среди этих животных -- "люди": доктор, покорно преклоняющийся перед всякою подлостью, хотя и понимает, что это подлость. Будиновс-кий с его великолепным либерализмом... Я его себе иначе теперь не могу представить: жена сидит, читает ему умную книжку, а он слушает и... рисует лошадиные головки. Ведь в этих лошадиных головках он весь целиком, со всею силою своих идеалов и умственных запросов... Бррр!..

   Сергей передернул плечами и медленно зашагал по столовой. Токарев стоял у печки и крутил бородку. В душе росло глухое раздражение. Он заговорил:

   -- Меня, Сергей Васильевич, удивляет одно. Вы преисполнены ужасным презрением к бывшим у нас вчера взрослым людям. Они не удовлетворяют вашему представлению о человеке -- страстно ищущем, смелом, не дрожащем за себя и свое благополучие. Вы в этом совершенно правы, но только... Разве у нас вчера были какие-нибудь особенные "взрослые люди", а не самые обыкновенные? В общем, взрослые люди все таковы, и над этим стоит задуматься. Возьмите хоть такую вещь: среди ваших сверстников вы, наверное, уважаете множество лиц, среди "взрослых людей" лишь трех-четырех, и то вы их уважаете условно. Ведь правда?

   -- Совершенно верно.

   -- Ну вот. У меня тоже было много сверстников, заслуживавших глубокого уважения, а теперь... теперь они уважения не заслуживают. Какая этому причина? Та, что двадцать лет есть не тридцать и не сорок, больше ничего. Вам двадцать два года. Эко чудо, что у вас кровь кипит, что вам хочется подвигов, "грозы", самоотверженной деятельности, что вы жадно ищете знаний! В ваш возраст все это вполне естественно. Но это вовсе не дает вам права так презирать других людей и так уважать себя. Вот останьтесь таким до сорока лет,-- тогда уважайте себя!

   Сергей сдержанно возразил:

   -- Мне кажется, из ваших слов вытекает не этот вывод. Когда я перестану быть "таким", то я и должен перестать уважать себя.

   -- Нет, не то! Я говорю, что нужно иметь право предъявлять известные требования, хотя бы и самые законные, а вы такого права не имеете. Если десятилетний мальчик станет проповедовать взрослому человеку идеи "Крейцеровой сонаты", мне будет только смешно, хотя я могу вполне сочувствовать его проповеди. Как может он упрекать людей, если физиологически не способен понять, чтО такое страсть? Я буду слушать его и думать: погоди, брат, доживи до двадцати лет, и тогда мы тебя послушаем. То же самое и относительно вас: я думаю, вам с вашим презрением следовало бы подождать лет пятнадцать -- двадцать.

   Сергей, сгорбившись, сидел на окне, раскачивал ногами и с любопытством смотрел на Токарева. Токарев взволнованно говорил:

   -- Жизнь человека, его душа -- это страшная и таинственная вещь! За маленьким, узким сознанием человека стоят смутные, громадные и непреоборимые силы. Эти-то постоянно меняю-щиеся силы и формируют сознание. А человек воображает, что он своим сознанием формирует и способен формировать эти силы... В чем другом, но в этом, мне кажется, невозможно сомневаться, и с фактом этим приходится мириться. И я лично, напротив, глубоко преклоняюсь перед людьми, которых вы так презираете,-- у них чувство долга по крайней мере хоть до известной степени регулирует и направляет эти темные силы. И тут нельзя говорить: либо все, либо ничего, а нужно быть глубоко благодарным просто за что-нибудь.

   Сергей качал головою и смотрел взглядом, от которого Токареву было неловко.

   -- Как легко и уютно жить с такою моралью,-- я вам положительно завидую! И других можно "глубоко уважать" за ломаный грош, да и... самому весь свой основной капитал можно ограничить таким же грошом.

   Токарев решительно и быстро сказал:

   -- Ну, Сергей Васильевич, на личности, я думаю, можно бы и не переходить!

   -- То есть, позвольте! Вы же сами все время доказываете, что мне всего двадцать лет. Вправе же и я сказать, что вам... перевалило за тридцать! -- с усмешкою возразил Сергей.

   -- Да, мне перевалило за тридцать. Но что же из этого следует? К себе я могу и даже обязан предъявлять самые высокие требования, всю жизнь свою я могу оковать долгом. Но это не освобо-ждает меня от обязанности относиться к другим терпимо и снисходительно. Я понимаю, что жить порядочным человеком не так легко, как птице петь песни. Кто с собою борется, кто старается не потерять из глаз идеала, заслуживает уважения, а не презрения. Я даже больше скажу: наша прямолинейная требовательность, наша ненависть к компромиссам тяжелым проклятием лежит на всей истории нашей интеллигенции. Это -- специально русская черта, европейцу она совершенно непонятна. Лежит куча кирпичей. Европеец берет из нее, сколько в силах поднять, и спокойно несет к месту постройки. Русский следит за ним с презрительной усмешкой: смотрите, какой филистер,-- несет всего дюжину кирпичей! Подходит русский богатырь и взваливает на плечи всю кучу. Еле идет, ноги подгибаются, и он, наконец, падает,-- надорвавшийся, насмерть раздав-ленный нечеловеческою тяжестью. Вот это герой!.. Подходит другой, пробует поднять ношу и опять-таки, конечно, всю целиком. Но у него не хватает сил. Что делать? Он в отчаянии стоит над тяжелою грудою: он не работник, он -- лишний человек,-- и пускает себе в лоб пулю. Ведь такое отношение к делу мы видим у нас во всем. У каждого над головою висит альтернатива: либо герой, либо подлец,-- середины между этим для нас нет.

   -- Ну, теперь мне все совершенно ясно!.. О да! Удобнее всего, конечно, поместиться в центре вашей альтернативы. Дескать, ни герой, ни подлец. Заполучить тепленькое местечко в надежном учреждении и делать "посильное дело" -- ну там, жертвовать в народную библиотеку старые журналы...-- Сергей поднял на Токарева тяжелый взгляд.-- Но неужели вы, Владимир Никола-евич, не замечаете, что вы полный банкрот?

   Варвара Васильевна в негодовании воскликнула:

   -- Сережа, это, наконец, гадко! Для чего ты постоянно сейчас же сворачиваешь на лично-сти?

   -- Черт возьми, да мне вовсе не интересен теоретический разговор! Все любящие папаши говорят то же самое! Меня все время интересует лишь сам Владимир Николаевич, о котором я раньше имел совершенно другое представление.

   Токарев сдержанно сказал:

   -- Ну, знаете, в таком случае мы лучше прекратим разговор.-- И он молча заходил по комнате.

   Варвара Васильевна, потемнев, смотрела на Сергея и старалась остановить его взглядом. Сергей спокойно заговорил, как будто ничего не произошло:

   -- Разные бывают исторические эпохи. Бывают времена, когда дела улиток и муравьев не могут быть оправданы ничем. Что поделаешь? Так складывается жизнь: либо безбоязненность полная, либо -- банкрот, и иди насмарку.

   Токарев, напевая под нос, ходил по комнате. Он показывал, что не слушает Сергея и считает разговор конченным. Остальные тоже молчали и с осуждением глядели на Сергея. Сергей зевнул, заложил руки за голову и потянулся.

   Катя сказала:

   -- Сережа, осторожнее! Продавишь локтем стекло.

   Сергей помолчал. Глаза заблестели странно и весело. Он высоко поднял брови, и лицо от этого стало совсем детским:

   -- А что, вышибу я сейчас стекло или нет?

   -- Ну, брат, пожалуйста! Чего доброго, ты и вправду вышибешь! -- сказала Варвара Васильевна.

   Сергей, все так же подняв брови, с выжидающею усмешкою глядел на Варвару Васильевну -- и вдруг быстро двинул локтем. Осколки стекла со звоном посыпались за окно. Сырой ветер бешено ворвался в комнату. Пламя лампы мигнуло и длинным, коптящим языком забилось в стекле.

   -- Господи, Сережа, ведь это же невозможно! -- Варвара Васильевна поспешно схватила лампу и отодвинула в угол.

   Токарев остановился, с недоумением оглядел Сергея и, пожав плечами, снова заходил по комнате. Сергей со сконфуженною улыбкою почесал в затылке.

   -- Черт знает что такое! Для чего я это сделал?.. Ну, ничего, Варварка, не огорчайся! Мы сейчас все это дело поправим!

   Он быстро выбросил в сад осколки стекла, взял с дивана порыжелую кожаную подушку и заставил окно.

   -- Видишь, еще лучше,-- все-таки хоть немножко вентиляция будет происходить!

   Вошла Конкордия Сергеевна и недовольно спросила:

   -- Что это у вас тут за война?

   -- Войны, мама, никакой не было. Это я хотел испытать, крепки ли у нас стекла в окнах. Оказывается, никуда не годятся, представь себе!

   -- Окошко разбил? Господи ты мой боже! Ну что это! -- Конкордия Сергеевна, ворча, подошла к разбитому окну.-- Словно мальчик какой маленький! Разыгрался!

   Сергей обнял ее.

   -- Ничего, мама, завтра покрепче стекла вставим... А что, дашь ты нам попробовать пастилы, которую сегодня варила?

   -- Ишь увивается! -- засмеялась Катя.

   Конкордия Сергеевна с сердитою улыбкою ответила:

   -- Не будет тебе пастилы, не стоишь!.. Вы, детки, ступайте из столовой: вон как в окно дует, еще простудитесь!.. И как это так можно? Ведь стекло денег стоит! Не маленький, мог бы понять. Тридцать -- сорок копеек надо отдать... Пастила еще не остыла, на холод поставлена.

   Она ушла. Сергей молча постоял и тоже вышел. Токарев пожал плечами.

   -- Что за странный человек!

   Катя с беспокойством взглянула на Варвару Васильевну и грустно сказала:

   -- Ему что-то сегодня не по себе. Я боюсь,-- что, если с ним сегодня опять что-нибудь случится? Читать произведение •На повороте• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 9 из 12 << < 5 6 7 8 9 10 11 12 > >>
Просмотров: 11108 | Печать