Вересаев В.В. – На повороте

   Токарев пожал плечами.

   -- Откуда это очевидно? Я не говорю про Варвару Васильевну, я ее слишком мало знаю,-- но, вообще говоря, человек может не верить в себя совсем по другим причинам. Он может призна-вать данную деятельность самою высокою и нужною, и все-таки не верить в себя... Ну, хотя бы просто потому, что чувствует себя не в силах отдаться этой деятельности,-- произнес он с усилием.

   Таня удивилась.

   -- Как это так? Деятельность самая высокая и нужная,-- и не можешь ей отдаться! Очевид-но, значит, есть другая деятельность, более высокая и более нужная.

   -- Таня, меня прямо поражает, до чего ты узко смотришь! Возьмем какую угодно деятель-ность. Пусть она будет самая высокая, самая нужная,-- все, что хочешь. Да только нет у меня сил отдаться ей.

   -- Очевидно, значит, ты не совсем веришь в нее.

   -- Ну, слушай, Таня! Поставим вопрос грубо, карикатурно. Скажем, я страстно люблю шампанское, устрицы. Умом я вполне понимаю, что есть дела несравненно выше уничтожения устриц и шампанского, да меня-то больше тянет к устрицам и шампанскому.

   -- Тогда нечего и ломать себя: пей шампанское и ешь устрицы.

   Подошел Сергей и молча сел около них на ручку скамейки. Токарев спросил:

   -- Так что, если бы тебя больше всего тянуло к такой "деятельности", то ты со спокойною душою и отдалась бы ей?

   -- По-моему, это ужасно скучно; но, если бы тянуло,-- конечно, отдалась бы.

   -- Господи, до чего все это эгоистично! -- возмутился Токарев.-- Ну, где же, где же у тебя хоть какой-нибудь нравственный регулятор, хоть какой-нибудь критерий? Сегодня скучно жить для себя, завтра станет скучно жить для других. Неужели ты не понимаешь, сколько в этом эгои-зма? Что хочется, то и делай!.. Тебе даже совершенно непонятно, что могут быть люди, которые считают своим долгом делать не то, что хочется, а что признают полезным, нужным для жизни.

   Вмешался Сергей:

   -- Но вопрос в том,-- насколько им это удается? Я не понимаю, почему вы так возмущае-тесь эгоизмом. Дай нам бог только одного -- побольше именно эгоизма,-- здорового, сильного, жадного до жизни. Это гораздо важнее, чем всякого рода "долг", который человек взваливает себе на плечи; взвалит -- и идет, кряхтя и шатаясь. Пускай бы люди начали действовать из себя, свобо-дно и без надсада, не ломая и не насилуя своих склонностей. Тогда настала бы настоящая жизнь.

   -- Воображаю, какая бы настала жизнь! -- сдержанно усмехнулся Токарев.

   -- Хорошая бы жизнь настала! И погиб бы безвозвратно ее главный враг -- скука. Потому что вот с чем эгоизм никогда не захочет примириться -- со скукою!

   Токарев с улыбкою поднял брови.

   -- Скука... Вы серьезно думаете, что главный враг жизни -- это, действительно, скука?

   -- Безусловно! Скука стОит всяких лишений, унижений, длинных рабочих дней и тому подобного... Скучно! Ведь от этого "скучно" люди сходят с ума и кончают с собою, это "скучно" накладывает свою иссушающую печать на целые исторические эпохи. Вырваться из жизненной скуки -- вот самая главная задача современности. И суть не в том, чтоб человек вырвался из этой скуки, а чтоб люди вырвались из нее. А для этого что нужно? Нужно, чтоб вокруг ключом била живая общественность, чтоб жизнь целиком захватывала душу, чтоб эта жизнь была велика и сильна, полна борьбы и света... Вот что нужно, чтобы ощущал человек, а не необходимость какого-то "долга"... Долг! В соседстве с долгом сам воздух начинает скисаться и пахнуть плесе-нью.

   Таня слушала с разгоревшимися глазами.

   -- Все это очень легко говорить...-- начал Токарев, но в это время в вагоне поднялся шум и крик.

   Толстый господин, в грязном парусиновом пиджаке и сером картузике с блестящим козырь-ком, орал:

   -- Сволочь ты, негодяй!! Я отставной поручик Пыльского гренадерского полка, а ты мне смеешь "ты" говорить?.. Подлец!

   Мастеровой в чуйке, с бледным, зеленоватым лицом, мирно было заговоривший с сердитым господином, в первую минуту опешил.

   -- Я тебя, мерзавца, сейчас велю высадить из поезда!.. Подлец, пьяница!..

   Мастеровой медленно и громко протянул:

   -- Я думал, это пушки, ан это -- лягушки!

   Кругом засмеялись.

   -- Молчать!!! -- гаркнул толстый господин.-- Дурак!

   -- Не бывал, брат, ты умным человеком, коли я дурак. Ишь ты какой! Ясный козырек нацепил себе и думает,-- хозяин! Мне на твой ясный козырек наплевать!

   -- Ах-х ты, мер-рзавец! -- возмутился про себя господин и высунулся из окна, как бы высматривая, скоро ли остановится поезд, чтоб позвать жандарма.

   -- Плюю я на твой ясный козырек, вот так: тьфу! -- Мастеровой плюнул на пол.-- Плюю и попираю ногами.

   Рядом сидел подгородный мужик. Он с усмешкою сказал:

   -- Буде вам! Чем все ругаться, лучше прямо подраться!

   -- Верно! Мне ндравится ваше слово! Я вас уважаю!.. А сказать что-нибудь против меня ясному козырьку энтому -- не позволю! Не желаю молчать!.. Извините меня, пожалуйста! Прошу извинения!

   Мужик зевнул.

   -- Тут колокольцов нету, звенеть не на чем.

   Толстый господин подергивал головою и продолжал выглядывать в окно.

   -- Не желаю молчать! -- волновался мастеровой.-- Он меня растревожил, а я его не беспо-коил!.. Слышь ты, козырек! Я сознаюсь, что ты -- дурак! Понял ты это слово?

   Поезд остановился у полустанка. Толстый господин поспешно вышел, через минуту воро-тился с жандармом. Указал на мастерового и коротко сказал:

   -- Вот! Убери его!

   Жандарм подошел к мастеровому и решительно взял его за рукав.

   -- Вставай!

   Мастеровой оторопело глядел:

   -- Что такое? В чем дело?

   -- Но, но, вставай! Ничего!

   -- Да что вы? За что вы меня?

   Таня вскипела.

   -- Послушайте, жандарм, за что вы его высаживаете? Он ничего не делал!

   -- Мы все можем быть свидетелями,-- прибавил Токарев.-- Этот господин сам же первый начал. На весь вагон стал кричать и ругать его.

   Грозно и выразительно толстый господин сказал жандарму:

   -- Я тебе заявляю, что он мне нанес оскорбление!

   Токарев спокойно возразил:

   -- Все в вагоне слышали, что вы первый стали наносить ему оскорбления.

   Токарев был одет чисто и прилично, гораздо приличнее толстого господина. Жандарм в нерешительности остановился.

   -- Жандарм! Я тебе повторяю: возьми его!.. Он пьян!

   -- Нет, я не пьян! Вы меня оскорбили, а я вас не тревожил!

   Жандарм шепнул Токареву:

   -- Вы не извольте беспокоиться. Я его только в другой вагон переведу.

   В приятном и спокойном ощущении силы, которую давал ему его приличный костюм, Токарев громко возразил:

   -- Да с какой стати? Мы вам все заявляем, что этот господин сам начал первый скандалить. Почему вы его не переводите?

   -- А то, может, ваше благородие, вы сами перейдете? -- почтительно-увещевающим голосом обратился жандарм к толстому господину.

   Господин грозно крикнул:

   -- Я тебе в последний раз повторяю: убери его!

   Жандарм растерянно пожал плечами:

   -- Да ведь вот... Все свидетельствуют, что вы же сами начали.

   -- Ах та-ак!.. -- зловеще протянул господин.-- Ну, хорошо, ступай!.. Хорошо, хорошо! Можешь идти! Мы это еще увидим! Ступай, нечего!

   Жандарм с извиняющимся лицом мялся на месте. Вагоны двинулись. Он соскочил на платформу.

   -- Тут еще скоро, пожалуй, изобьют тебя! -- возмущенно сказал толстый господин, взял свой чемодан и пошел в другой вагон.

   Торжествующий мастеровой стоял, пошатываясь, и смотрел ему вслед.

   -- Фью-у! -- слабо свистнул он и махнул рукою вдогонку.-- Нет, ей-богу, чудачок! -- обратился он к Тане и лихо покрутил головою.-- Молчи, говорит, дурак!.. А? Почему такое? Не желаю молчать!.. Благородного человека я уважаю всегда! А коли со мною поступают сурьезно,-- не могу терпеть! Такой уж карахтер у меня... строгий! Намедни мастер говорит нам: вот что, ребята! После Спаса за каждый прибор на две копейки меньше будем платить... Как так? Нет, я говорю, я не желаю!.. Мне не копейка нужна. Что копейка? Я на нее плюю! -- Он достал затас-канный кошелек, вынул пятиалтынный и бросил его наземь.-- Вот! Не нужно мне, пускай тут лежит! А зачем он неправильно поступает? Не желаю, говорю, уйду от вас, больше ничего!

   -- А вы где работаете?

   -- Мы-то? А вон за бугром здание пыхтит... Мы -- токари по металлу... Медь, свинец, железо -- это у нас называется металл... По-нашему, по-мастеровому!

   Поезд гремел и колыхался. В вагонах зажгли фонари. Таня сидела в уголке с мастеровым и оживленно беседовала. Мастеровой конфиденциально говорил:

   -- Я, милая моя барышня, желаю жить, чтоб было по-справедливому, чтоб обиды мне не было! Я этого не желаю терпеть -- никогда! А за деньгами я не гонюсь... Я вот выпил,-- и больше ничего!

   Паровоз оглушительно и протяжно засвистел. В темноте замелькали огни томилинских пригородов. Все поднялись и стали собираться.

   Поезд остановился. Затиснутые в сплошной толпе Токарев, Сергей, Варвара Васильевна и Катя вышли на подъезд.

   -- А где же Таня? -- спохватилась Варвара Васильевна.

   Сергей посмеивался:

   -- Она с мастеровым пошла.

   -- Да не может быть! -- воскликнул Токарев.

   -- Верно! Я видел: он себе взвалил узелок на плечи, она рядом с ним. Прямо с платформы сошли, мимо вокзала.

   У Токарева опустились руки.

   -- Черт знает что такое!

   Он в колебании остановился посреди улицы. В стороны тянулись боковые улицы, заселен-ные мастеровщиною -- черные, зловещие, без единого огонька.

   -- Нужно ее отыскать! Это положительно ненормальный человек: девушка, ночью, одна идет с пьяным, незнакомым человеком, сама не знает куда!

   Сергей засмеялся:

   -- Ищи ветра в поле! Ей-богу, молодчина Татьяна Николаевна!

   Они пришли к Варваре Васильевне. Подали самовар, сели пить чай. Сергей говорил:

   -- Нет, ей-богу, люблю Татьяну Николаевну! Это пролетарий до мозга костей! Никакие условности для нее не писаны, ничем она не связана, ничего ей не нужно...

   Токарев угрюмо возразил:

   -- По-моему, это не пролетарий, а психически больной человек, и ей необходимо лечиться.

   Таня пришла к двенадцати часам ночи -- оживленная, радостная, с блестящими глазами. Токарев был так возмущен, что даже не стал ей ничего говорить, и сидел, молча, насупившийся и грустный. Таня не обращала на него внимания.

 

   VII

 

   Назавтра, к трем часам, Токарев и студенты пришли к Варваре Васильевне. Тимофей Балуев уже сидел у нее. Тани не было: она в одиннадцать часов ушла к своему вчерашнему знакомцу и еще не возвращалась.

   Балуев, в черной блузе, с застегнутыми у кистей рукавами, сидел за столом, держал на расставленных пальцах блюдечко и пил чай вприкуску. Токарев радостно подошел.

   -- Ну, Тимофей Степаныч, здравствуйте! -- Они обнялись и крепко, поцеловались три раза накрест.

   -- Не думал я, что и вас тут увижу! -- сказал Балуев и в замешательстве провел большою рукою по густым волосам.

   Сергей, Шеметов, Борисоглебский и Вегнер назвали себя и почтительно пожали его руку. Токарев глядел на загорелое, обросшее лицо Балуева.

   -- Как вы изменились! Встретил бы вас на улице -- не узнал бы.

   -- Да... Да и я бы вас не признал:

   -- Что же, постарел?

   -- Пооблиняли как-то... На вид.

   Варвара Васильевна сказала:

   -- Ну, садитесь, господа! Пейте чай, закусывайте!

   Сели к столу. Токарев спросил:

   -- Вы куда же теперь направляетесь?

   -- В Екатеринослав еду. Там товарищи посулились на завод пристроить. Тут, значит, нужно было Варвару Васильевну повидать. А между прочим, вот и вас встретил... Ну, а вы как?

   Он говорил не спеша, подняв брови, и внимательно глядел на Токарева своими маленькими глазами. Студенты и Катя украдкой приглядывались к Балуеву.

   Разговор, как обыкновенно, вначале вязался плохо. Понемногу стал оживляться. Речь зашла об одном из вопросов, горячо обсуждавшихся в последнее время в кружках и деливших единомы-сленных недавно людей на два резко враждебных лагеря. Токарев спросил Балуева, слышал ли он об этом вопросе и как к нему относится.

   -- Как же, слышал. Книжки тоже кой-какие читал об этом...-- Балуев помолчал.-- Думается мне, не с того конца вы подходите к делу. Оно гладко пишется в книжках, логически, а только книжка, знаете, она больше по верхам крутится, больно много сразу захватить хочет. Оно то, да не то выходит. Смотришь в книжку -- вот какие вопросы. И в волосы из-за них вцепиться рад всяко-му. А кругом поглядишь -- что такое? И вопросы другие, и совсем из-за другого ссориться надо.

   Необычно тихим и смирным голосом Сергей возразил:

   -- Но, позвольте, ведь книжки основываются на той же жизни, на тех же жизненных фактах.

   -- Верно! "Факты"... Что такое факты? Я вот гляжу в окошко, вижу, лошадь упала, и говорю: тут дорога склизкая,-- пожалуйста, не спорьте со мнрю,-- сам видал, как лошадь упала. А на дороге этой, может, пыли по щиколку, а лошадь потому упала, что нога подвернулась. Оно, видите ли, коли на факты в окошко смотреть, то и факты-то оказываются фальшивыми. А из этих фактов здоровеннейший гвоздь сделают да в голову его тебе и вгоняют... Намедни был я нелегаль-но в Питере, встретился с одним приятелем старым.-- Ты, спрашивает, кто? -- Я? (Под густыми усами Балуева мелькнула улыбка.) Али не узнал? Слесарь Тимофей! -- Не-ет, я не о том. Ты человек каких взглядов? -- Я, говорю... рабочий!

   Все поспешили громко и дружно рассмеяться.

   -- Вот и ходит человек с гвоздем в голове. И ведь не в окошко сам глядит, все кругом видит глазами,-- а нет! Гвоздь в голове сидит крепко.

   Поднялся общий спор. Приводились "факты", соображения. Балуев, положив на стол руку ладонью вниз, медленно и спокойно возражал. И шестеро споривших были слабы перед ним, как будто они стояли в колеблющемся и уходящем из-под ног болоте, а он среди них -- на твердой кочке.

   -- А о книжке я только что говорю? Слов нет, она вещь полезная, необходимая,-- кто же станет спорить? А только ведь нужно и ее с толком читать,-- одно взял, другое бросил. А у нас как? Сшил себе человек кафтан из взглядов и надевает. А кафтан-то ему, может, совсем и не впору. Вот намедни один товарищ мой пишет из Москвы брату своему, мальчонке: Вася, говорит, учись, думай, читай книжки, чтоб ты мог стать "борцом за страдающих и угнетенных"... Во-от! Я думаю, больно уж много книжек сам он начитался, мозги обмозолил себе.

   Сергей в восторге воскликнул:

   -- Великолепно!

   Вскочил и быстро заходил по комнате. Митрыч довольно ухмылялся. Остальные недоумева-ли. Токарев осторожно спросил:

   -- Что же вы тут находите смешного? По-моему, письмо это, напротив, чрезвычайно трога-тельно.

   -- Нет, что ж смешного... Очень даже благородно! А только... За себя будь борцом, и то ладно. А то: мне самому, дескать, ничего не надо, я вот только насчет "страдающих"... Недавно мне тоже один человек совсем это самое говорит...

   Токарев пожал плечами:

   -- Я все-таки вас не понимаю!

   -- ...один человек -- образованный, интеллигентный. И притом состоятельный: чай пьет с булками. Говорит: мне ничего не нужно, мне самому хорошо, я, говорит, если готов работать, то готов работать для других... По моим взглядам, это уж не интеллигентный человек.

   -- Но почему же, почему? -- настойчиво спросил Токарев.-- Деятельность эгоистическая, то есть только для себя, по необходимости будет всегда узкою и темною. Высшая нравственность, напротив, заключается именно в самопожертвовании, когда человек не видит от этого выгоды для самого себя. Самопожертвование! Как я могу жертвовать собою для самого себя? Напротив, чем меньше мои собственные интересы направляют мою деятельность, тем она будет чище, выше, светлее. Ведь это совершенно ясно!

   Балуев, подняв брови, слушал. В глазах его появилось что-то напряженное и растерянное. Он начал возражать. Спор становился все отвлеченнее. И чем отвлеченнее он становился, тем все более книжными и шаблонными становились выражения Балуева. Повеяло серою скукою и теоре-тическою "неинтересностью". Токарев и Варвара Васильевна возражали все бережнее и осторож-нее, стараясь не припирать его к стенке. Балуев встал. Быстро теребя бороду, он заходил по комнате и запинающимся, неуверенным голосом приводил свои, бившие мимо цели, возражения.

   Сергей своим твердым, самоуверенным голосом вмешался в спор и стал защищать высказан-ный Балуевым взгляд. Спор сразу оживился, сделался глубже, ярче и интереснее; и по мере того как он отрывался от осязательной действительности, он становился все ярче и жизненнее. Балуев же, столь сильный своею неотрывностью от жизни, был теперь тускл и сер. Он почти перестал возражать. Горячо и внимательно слушая Сергея, он только сочувственно кивал головою на его возражения.

   Спор начал падать. Всем еще милее и симпатичнее стал Балуев с его серьезным, напряжен-но-вдумывающимся лицом, какое у него было во время спора. Варвара Васильевна сказала:

   -- Тимофей Степаныч, ваш чай совсем остыл. Дайте, я вам налью свежего.

   -- А вот сейчас! Я этот допью! -- Балуев поспешно допил чай и протянул стакан Варваре Васильевне. Сергей предупредительно взял стакан и передал сестре.

   -- Скажите, Тимофей Степаныч,-- спросил он,-- как вы стали вот таким? Вы учились в какой-нибудь школе?

   -- До двадцати лет я и грамоте не знал. Приехал в Питер облом обломом. Потом уж самоучкой выучился.

   -- А что вас заставило научиться?

   Балуев улыбнулся.

   -- Захотел сам французские романы читать. Очень уж они меня заинтересовали. На кварти-ре у нас, как воротимся с работы, один парнишка громко нам "Молодость Генриха Четвертого"* читал,-- всю бы ночь слушал. Выучился я, значит, стал читать. Много прочел французских рома-нов, тоже вот фельетонами зачитывался в "Петербургской газете" и "Петербургском листке". Даже нарочно для них в Публичную библиотеку ходил. Ну, а потом поступил я в вечернюю трехкласс-ную школу, кончил там,-- после этого, конечно, получил довольно широкий умственный гори-зонт.

 

   * Серия приключенческих романов французского писателя Понсон дю Террайля (1829--1871), выходивших в Москве в 1874--1875 годах. Он же автор авантюрно-приключенческих романов "Похождения Рокамболя" и "Воскрешение Рокамболя".

 

   Слушатели украдкою переглянулись. Выражение у всех вызвало умиление. Читать произведение •На повороте• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 6 из 12 << < 2 3 4 5 6 7 8 9 10 > >>
Просмотров: 10774 | Печать