Вересаев В.В. – На повороте

   XV

 

   Утром Сергей, как ни в чем не бывало, засел за книги. За завтраком он был молчалив и сконфуженно смотрел в тарелку. На него внимательно поглядывали украдкою, но никто не говорил о случившемся.

   Токарев после всего вчерашнего чувствовал себя, как в похмелье. Что это произошло? И разговоры Сергея, и признания Варвары Васильевны, и припадок Сергея -- все сплошь представлялось невероятно диким и больным кошмаром. И собственные его откровенности с Варварой Васильевной,-- он как будто высказал их в каком-то опьянении, и было стыдно. Что могло его так опьянить? Неожиданная откровенность Варвары Васильевны? Этот странный гул сада, который напрягал нервы и располагал к чему-то необычному, особенному?

   Между ним и Варварой Васильевной легло что-то, и они не смотрели друг другу в глаза. Вечером, перед ужином, Токарев пошел к себе наверх за папиросами. Он поднимался по скрипу-чей лестнице. Сквозь маленькое оконце падал лунный свет на крутые, пыльные ступеньки.

   И вдруг вспомнилось, как вчера быстро распахнулась наверху дверь, как на пороге с диким воплем заметалась страшная фигура Сергея. Вспомнился его горящий ужасом взгляд, судорожный топот... Сердце неприятно сжалось, и, стараясь не вспоминать о вчерашнем, Токарев взошел наверх.

   Но, раз вспомнив, он уже не мог отогнать воспоминаний. Смутный, неясный страх вился вокруг и незаметно охватывал его. Все окружающее становилось необычным. Месяц светил в окна, мертвенный свет двумя косыми четырехугольниками ложился на пол. В полумраке комнаты пряталась странная, пристальная тишина. Токарев неподвижно остановился посреди комнаты. Он чувствовал,-- раздайся сейчас неожиданно громкий крик или стук,-- и с ним произойдет то же, что вчера было с Сергеем. Он так же затопает, с тем же диким воплем бросится куда-то...

   В углу около шкафа что-то смутно забелело. Дыхание стеснилось. Токарев стал пристально вглядываться. Он сразу понял, что это висит полотенце на ручке кресла. Но его тянуло вздрогнуть, тянуло испугаться. И Токарев стоял и неподвижно вглядывался в белевшее пятно, словно ждал, чтоб что-нибудь дало толчок его испугу.

   "Что это со мною?" -- вдруг подумал он, громко рассмеялся, подошел к креслу и сдернул полотенце.

   Страх исчез. Но оставаться наверху все-таки было неприятно, и он вышел вон.

   В полутемной передней сидела деревенская баба в зипуне. Варвара Васильевна, весело разговаривая, перевязывала ей на руке вскрытый нарыв. Пахло карболкою и йодоформом. Токарев прошел через залу, где Дашка накрывала стол к ужину, и в темной гостиной сел к роялю.

   Он сидел, брал одною рукою медленные, тихие аккорды и задумчиво смотрел в темноту.

   Какое у Варвары Васильевны было сейчас спокойное, веселое лицо... Да уж не сон ли то, что он слышал от нее вчера, в этот страшный вечер? И всегда она такая, как теперь,-- ровная, спокой-ная, как будто вся на туго натянутых вожжах. Токареву становилось страшно -- страшно от глубины и безбоязненности той тайной драмы, которую так невидно переживала в душе Варвара Васильевна...

   Через пять дней срок отпуска Варвары Васильевны кончился. Она уехала в Томилинск. С нею вместе уехала в гимназию Катя. Сергей решился остаться в деревне до половины сентября, чтоб получше поправиться от нервов. Он каждое утро купался, не глядя на погоду, старался побольше есть, рубил дрова и копал в саду ямы для насадок новых яблонь.

   Прошла неделя. Токарев поехал в гости к Будиновским. Они встретили его очень радушно, отправили лошадей обратно и продержали его у себя три дня. 30 августа, на Александра Невского, Токарев в легкой пролетке Будиновского возвращался обратно в Изворовку. Был ясный осенний день. Пролетка быстро и мягко катилась по накатанной дороге. Токарев откинулся на спинку сиденья и дышал чистым, бодрящим воздухом осени. На душе было легко, в голове приятно шумело от выпитого за завтраком рейнвейна. И с улыбкой он вспоминал милые упрашивания Марьи Михаиловны пить побольше.

   -- Ну, Владимир Николаевич, выпейте еще стаканчик! Ведь это вино совсем слабенькое! Вы знаете, как об нем говорят немцы: "Рейну много, вейну мало"...

   Вспоминал он свои обсуждения с Будиновским его проекта открытия в Томилинске общест-венной библиотеки-читальни. Вспоминал комфортабельную, чистую обстановку Будиновских... Какая у них здоровая, уютная и радостная жизнь!.. Токарев был доволен, что у него в Томилинске будут такие милые, симпатичные знакомые, и думал о том, что влиятельный Будиновский может оказаться очень ему полезным.

   По чистому, глубоко синему небу плыли белые облака. Над сжатыми полями большими стаями носились грачи и особенно громко, не по-летнему, кричали. Пролетка взъехала на гору. Вдали, на конце равнины, среди густого сада серел неуклюжий фасад изворовского дома с зелено-вато-рыжею, заржавевшею крышею. С странным чувством, как на что-то новое, Токарев смотрел на него.

   Там, под этою крышею, растут тяжелые, мучительные душевные драмы. С апломбом предъявляются к людям ребячески-прямолинейные требования, где каждый человек должен быть сверхъестественным героем. То и другое переплетается во что-то безмерно-болезненное и уродливое, жизнь становится трудно переносимою. А между тем ведь вот живут же люди легко и счастливо, без томительного надсада. И это не мешает им, по мере возможности, работать на пользу других... Но у нас, русских, такая посильная работа увенчивается только презрением. Если ты, как древний мученик, не отдаешь себя на растерзание зверям, если не питаешься черным хлебом и не ходишь в рубище, то ты паразит и не имеешь права на жизнь.

   Кучер в синей рубахе и бархатной безрукавке подкатил к крыльцу. Токарев слез, дал ему рубль на чай и вошел в дом. В передней накидок и шляпок на вешалке было больше обычного. Дашка сообщила, что на два дня праздника приехала из Томилинска Катя, а с нею -- Таня и Шеметов.

   Токарев прошел к себе наверх умыться и переодеться. Он не был рад приезду гостей. Опять повеет этим духом молодого задора и беспечной прямолинейности -- духом, который был ему теперь прямо неприятен.

   Он напился кофе, поговорил с Конкордией Сергеевной и пошел в сад. Солнце клонилось к западу, лужайки ярко зеленели; от каждой кочки, от каждого выступа падала длинная тень. Во фруктовом саду, около соломенного шалаша, сторожа варили кашу, синий дымок вился от костра и стлался между деревьями.

   Сергей притащил к пруду в подоле рубашки яблок и груш. Компания расположилась на берегу и уписывала фрукты. Токарев подошел, поздоровался. Таня быстро встала и отвела его в сторону -- оживленная, радостная.

   -- А знаешь, Володя, я таки устроила Варино дело!

   -- Да ну?

   -- Помнишь, мы тогда у Будиновских встретились с Осьмериковым. Учитель гимназии, ушастый такой,-- еще ужасно ненавидит одаренных людей. Пошла к нему в гости и убедила, что Варя совершенно удовлетворяет его идеалу труженика, что нельзя ей позволить оставаться фельдшерицей. А он хорош с председателем управы. Словом, Варю отправляют на земский счет в Петербург в женский медицинский институт! Понимаешь? Пять лет в Петербурге!

   -- Ну... преклоняюсь перед тобою! Это действительно очень хорошо!

   -- Вот ты все преклоняешься и преклоняешься, а сам ничего не хотел сделать. Все -- "нелов-ко" да "с какой стати" .. Ужасно вообще ты стал какой-то... неподвижный. А уж ты бы, со своею солидною фигурою, мог гораздо скорее добиться всего. На меня как взглянет солидный человек, так сразу почувствует ненависть... Вообще я своим пребыванием в Томилинске очень, очень довольна. И люди есть, и всё. Стоит только поискать... Если бы не нужно было ехать в Питер, обязательно бы осталась здесь...

   Сергей стоял на коленях перед грудою фруктов. Он крикнул:

   -- Владимир Николаевич, возьмите груш! Смотрите, какие,-- что твой дюшес!

   Токарев и Таня подошли к остальным. Таня сказала:

   -- Да, Володя, вот что! Ты все-таки поговори об этом деле с Будиновским, чтоб и он со своей стороны посодействовал. Ты с ним, кажется, хорош...

   -- Приятелями стали! -- с легкою улыбкою заметил Сергей.

   Токарев холодно ответил:

   -- Не вижу ничего позорного быть его приятелем. По-моему, он очень дельный и симпатич-ный человек.

   -- Я против этого не спорю. Но только, при всей своей симпатичности, он всегда как-то... умеет прекрасно устраиваться. И жить со всеми в ладу. Мне это не нравится.

   Токарев начал раздражаться.

   -- Скажите, пожалуйста, что же в этом плохого? Почему дельный человек непременно должен жить в грязной собачьей конуре и хватать зубами за ноги каждого проходящего?

   Сергей лениво потянулся.

   -- Совсем этого не нужно. А вот это действительно нужно,-- чтоб для дельного человека дело было его жизнью, а не десертом к сытному обеду. Для Будиновского же жизнь -- в уюте и комфорте, а дело -- это так себе, лишь приятное украшение жизни. Скажите, пожалуйста, чем этот тепленький человек пожертвует для своего "дела"? За это я по крайней мере ручаюсь, что ни одной из своих великолепных латаний он за него не отдаст. А мотив, конечно, будет очень благо-родный: "На меня и так все косятся"... Только поэтому он и не хочет,-- не хочу делу повредить, а то бы рад всею душою... И подумаешь,-- кто на него косится!.. Ведь какое вообще характерное явление для нашей жизни такие люди! Чуть что,-- сейчас: ах, боже мой, поосторожнее! вы нам по-мешаете!.. Брр! Лучше мерзавцы, чем все эти смирные и благонамеренные либеральные господа!

   -- Это, разумеется, дело вкуса,-- иронически процедил Токарев.-- Я же лично думаю, что именно эти смирные и блестящие "господа" вынесли и выносят на своих плечах всю великую культурную работу, которою жива страна. И далеко до них не только мерзавцам, а и всякого рода "героям", которые больше занимаются лишь пусканием в воздух блестящих фейерверков,-- резко закончил Токарев.

   Таня подняла брови, с удивлением приглядывалась к брату. Шеметов встал. Он пренебрежи-тельно отвернулся от Токарева и ворчливо сказал:

   -- Будет, Сережка, спорить! Можно найти дело поинтереснее!

   -- Верно!..-- Сергей вскочил на ноги.-- Давайте, господа, покатаемся на лодке.

   К мосткам была привязана большая, старая, насквозь прогнившая лодка, вполовину залитая водой. У Тани весело загорелись глаза.

   -- Давайте!

   Токарев возмутился.

   -- Ну, Таня, посмотри же, какая лодка! Ведь она совсем гнилая!

   -- Что ж такое? Еще приятнее... Сашка, Катюха, едем! -- крикнул Сергей и прыгнул в лодку.

   Лодка тяжело закачалась, на ее дне с шумом забегала вода.

   Таня и Шеметов со смехом сошли в лодку. Катя, волнуясь и стараясь поборот страх, спустилась за ними.

   Сергей с насмешливым ожиданием глядел на Токарева.

   -- Владимир Николаевич, едем!

   -- Благодарю покорно, мне купаться не хочется! -- с усмешкою ответил Токарев.

   Стоя на почерневших, склизких перекладинах, они оттолкнулись от берега. Лодка накренялась то вправо, то влево, вода в ней плескалась. Сергей вложил в уключины мокрые, гнилые весла и начал грести.

   Лодка выплыла на середину пруда. Солнце садилось, багровые облака отражались в воде красным огнем Шеметов, стоя на корме, запел вполголоса:

 

   Из-за острова на стрежень,

   На простор речной волны

   Выплывают расписные

   Острогрудые челны,

   На переднем Стенька Разин.

 

   -- Что же это лодка не тонет? -- с любопытством спросил он.-- Странно! Должна бы знать, что по законам физики ей давно следует пойти ко дну.. Ну ты, шалава! -- крикнул он и качнул лодку.

   Катя, придерживая рукой юбку, засмеялась, стараясь не показать, что ей страшно.

   Токарев сидел на берегу, возмущенный и негодующий. Какая глупость! Пруд очень глубок, вода холодна. Если лодка затонет, то выплыть на берег одетым вовсе не просто, и легко может случиться несчастие. Это какая-то совсем особенная психология -- без всякой нужды, просто для удовольствия, играть с опасностью! Ну, ехали бы сами, а то еще берут с собою этого ребенка Катю...

   На пруде раздались крики и смех. У Сергея сломалось весло. Сильный и ловкий, в заломлен-ной на затылок студенческой фуражке, он стоял среди лодки и греб одним веслом. Лодка с каждым ударом наклонялась в стороны и почти достигала бортами уровня воды.

   И они плыли вперед, веселые и смеющиеся. Токарев с глухою враждою следил за ними. И вдруг ему пришла в голову мысль: все, все различно у него и у них; души совсем разные -- такие разные, что одна и та же жизнь должна откликаться в них совсем иначе. И так во всем -- и в мелочах и в самой сути. И как можно здесь столковаться хоть в чем-нибудь, здесь, где различие -- не во взглядах, не в логике, а в самом строе души?

   Горничная Дашка появилась на горе и крикнула:

   -- Сергей Васильевич! Барыня зовут!.. Поскорей! Поскорее все идите!

   -- Что там такое?

   -- Телеграмма из города пришла... Поскорее, барыня зовут! Идите, я в ригу побегу за барином!..

   Конкордия Сергеевна, бледная, с замершим от горя лицом, сидела в спальне и неподвижно глядела на распечатанную телеграмму. В телеграмме стояло:

 

   "Приезжайте поскорее. Варенька опасно больна.

   Темпераментова".

 

   XVI

 

   В тот же вечер все приехали в Томилинск. Доктор, взволнованный и огорченный, сообщил, что Варвара Васильевна, ухаживая за больными, заразилась сапом.

   -- Сапом?..-- Конкордия Сергеевна растерянно глядела на доктора остановившимися глазами.-- Это... это опасно?

   Доктор грустно ответил:

   -- Очень опасно.

   Варвара Васильевна лежала в отдельной палате. На окне горел ночник, заставленный зеле-ною ширмочкою, в комнате стоял зеленоватый полумрак. Варвара Васильевна, бледная, с сдвину-тыми бровями, лежала на спине и в бреду что-то тихо говорила. Лицо было покрыто странными прыщами, они казались в темноте большими и черными. У изголовья сидела Темпераментова, истомленная двумя бессонными ночами. Доктор шепотом сказал:

   -- Побудьте, господа, немного и уходите. Не нужно долго оставаться.

   Жалким, покорно-молящим голосом Конкордия Сергеевна возразила:

   -- Милый доктор, я... я не уйду отсюда... хоть казните меня...-- Глаза ее были большие-большие и светлые.

   Доктор вышел. Токарев нагнал его.

   -- Скажите, доктор, есть какая-нибудь надежда?

   Доктор хотел ответить, но вдруг лицо его дернулось, и губы запрыгали. Он глухо всхлипнул, быстро махнул рукою и молча пошел по коридору.

   Утром Варвара Васильевна пришла в себя, весело разговаривала с матерью, потом заснула. После обеда позвала к себе Токарева и попросила всех остальных выйти.

   Токарев сел в кресло около постели. Варвара Васильевна с желтовато-серым, спавшимся лицом, усеянным зловещими прыщами, поднялась на локоть в своей белой ночной кофточке.

   -- Владимир Николаевич, я вам хотела сказать... Я третьего дня написала директору банка и напомнила ему его слово, что он примет вас на службу... Он ко мне хорошо относится, я была при его дочери, когда она была больна дифтеритом... Он сделает...

   Токарев страдальчески поморщился

   -- Варвара Васильевна, ради бога, оставьте вы об этом!

   -- Да... И потом еще вот что...-- Она подняла мутные глаза, и в них было усилие отогнать от мозга туман бреда.-- Да!.. Что я еще хотела сказать?

   Варвара Васильевна нетерпеливо потерла руки и забегала взглядом по комнате.

   -- Вот что! -- Она помолчала и в колебании взглянула на Токарева.-- Дайте мне честное слово, что вы никому не станете рассказывать о нашем разговоре,-- помните, тогда вечером, в Изворовке, когда с Сережей сделался припадок?

   Токарев вздрогнул и стал бледнеть. Варвара Васильевна волновалась все больше. Она повторяла в тоске:

   -- Слышите, Владимир Николаевич,-- честное слово, никому!..

   Токарев сидел смертельно бледный, с остановившимся дыханием.

   -- Хорошо,-- медленно сказал он и замолчал. И продолжал сидеть -- бледный, с широко открытыми глазами. И голова его тряслась.

   -- Видите, маме этого... Что я хотела сказать? Да!.. Надо выписать сто граммов хлороформу, пожалуйста, не забудьте,-- с эфиром... Антон Антонович поедет. А я завтра сама развешу, не будите провизора.

   Варвара Васильевна начала бредить. Токарев шатающеюся походкою пошел вон.

   Он вышел из больницы и побрел по улице к полю. В сером тумане моросил мелкий, холод-ный дождь, было грязно. Город остался назади. Одинокая ива у дороги темнела смутным силуэ-том, дальше везде был сырой туман. Над мокрыми жнивьями пролетали галки.

   Токарев шел, бессознательно кивал головою и бормотал что-то под нос. Это не сон? -- иногда приходило в голову. И он гнал от себя мысли, боялся думать о том, что узнал, боялся шевельнуть застывший в душе тупой ужас.

   Воротился он в больницу, когда уже стемнело. Из ворот выходили Сергей и Таня -- оба бледные и серьезные.

   -- Варя умерла! -- коротко сказал Сергей, прикусил губу и прошел мимо.

   Через два дня Варвару Васильевну хоронили.

   Похороны вышли величественные. Никто не думал, чтоб Варвара Васильевна пользовалась такою популярностью, как оказалось. Громадная толпа народа провожала гроб, слышались рыда-ния. Над могилою произнесли речи главный врач больницы, председатель управы, Будиновский. Они говорили о самоотверженной деятельности скромной труженицы, о том, что вся жизнь ее была одним сплошным подвигом, что она, как воин на поле брани, славно погибла на своем посту. Токарев,-- угрюмый, замерший в ужасе,-- слушал речи, и они казались ему пошлыми и ничтож-ными перед тою страшною загадкою, которая вытекала из этой смерти. Хотелось рыдать от безумной жалости к Варваре Васильевне и к тому, что она над собою сделала.

   В тот же день вечером уехали в Петербург оба еще остававшиеся в Томилинске члена "колонии" -- Таня и Шеметов. Токарев, Сергей и Катя проводили их на вокзал. Таня не могла опомниться от неожиданной смерти Варвары Васильевны.

   Она стояла у своего вагона возмущенная, негодующая.

   -- Я положительно с этим не могу примириться! Смерть!.. Жить, действовать, стремиться, дышать воздухом,-- и вдруг, ни с того ни с сего, все это обрывается, когда жизнь кругом так хороша и интересна!..

   Назад Токарев возвращался один. Таня уехала,-- что ждет ее впереди? Теперь, после проща-ния, она была Токареву дорога и близка. Перед ним стояло ее лицо, подвижное, энергичное, с большими и смелыми, почти дерзкими глазами... Странно! Он прекрасно знал,-- не благополучие ждет ее в будущем, и не сносить ей головы. А между тем не было за нее никакого страха, и ему казалось -- и жалости никогда не будет. Напротив, была только жгучая зависть к Тане за ее жадную любовь к жизни и за бесстрашие перед этою жизнью. И тот тяжелый вопрос, который возникал из смерти Варвары Васильевны, при мысли о Тане тускнел, становился странным и непонятным.

  Читать произведение •На повороте• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 11 из 12 << < 7 8 9 10 11 12 > >>
Просмотров: 11313 | Печать