Вересаев В.В. – К жизни


Мы с изумлением слушали: на днях она при Катре играла Шопена, и Катра
мельком сказала, что в ее музыке нет души. Маша два дня мучилась, думала и
решила, - если это так, то она не имеет права обманывать непонимающих и
брать деньги за преподавание музыки.
Маша доказывала это, волнуясь и торопясь, и против воли в ее голосе
зазвучали слезы отчаяния, - она теряла почти все свои заработки.
Алеша спорил, возмущался.
- Это ерунда, но если это даже так?.. Подумаешь! Этим купеческим дочкам
ведь только и нужно выучиться играть падеспань и матчиш... При чем тут душа!
- Ну, все равно... Алеша, оставь, не надо... Я не найду, что возразить,
мне это будет тяжело, а все-таки я останусь при своем...
Я молчал и смотрел. К чему она ни подойдет, она из всего извлекает для
себя страдание. Остается только наморщиться, прикусить губу и смотреть на ее
лучистые, живущие страданием глаза и понять, что иначе для нее не может
быть.
Они спорили. Слова крутились, сталкивались и бессильно падали. Я
пристально смотрел на лица. Пусть спорят, о чем хотят, пусть спорят о самом
важном. Пусть говорят друг другу о жизни, о боге - она, отрывающаяся от
земли, и он, уходящий в землю. К чему тут слова и споры?
И пусть еще явятся люди, и пусть все спорят, - Розанов, Катра,
Окорокова. Мне представлялось: Розанов убедил Машу, - и ее глаза засветились
хищным пламенем, она познала смысл жизни в борьбе, она радуется, нанося и
получая удары. И мне представлялось: Маша убедила Розанова, он в молитвенном
экстазе упал на колени, простер руки к небу и своим свободным духом узрел
невидимый, таинственно-яркий свет сверхчувственного...
Да, да! Отчего же это невозможно? Хотелось смеяться. Отчего это
невозможно? Ведь одними и теми же законами живет разум - строгий,
бесстрастный, сам себя направляющий...
- Тум-тум-тум... - шли звучащие ступеньки в темную глубину.
Спорят. А в глубине души у каждого лежит, клубком свернувшись в
темноте, бесформенный хозяин; как будто спит и не слышит стучащихся снаружи
слов и мыслей.


Иринарха дома не было, были только старики. Славно у них всегда -
бедно, но уютно и оживленно, хочется чему-то улыбаться. В уголке сидит
молчаливый Илья Ильич и курит. Шумит старенький, ярко вычищенный самовар,
Анна Ивановна сыплет словами, и лицо у нее такое, как будто она сейчас
радостно ахнет чему-то. И светлые голубенькие обои с белыми цветочками.
Сидела в гостях Юлия Ипполитовна, вечно больная тетка Маши. На губы она
нацепила улыбку, а холодно-злые глаза смотрели по-всегдашнему обиженно. Анна
Ивановна рассказывала про какую-то знакомую.
- Две недели целых мучится. Кричит без перерыву. Морфий впрыскивают,
ничего не помогает. У меня до сих пор в ушах стоит ее крик... Как мучится
человек!.. Вчера ухожу от нее, - она поманила, я наклонилась, шепчет мне в
ухо: Анна Ивановна, милая! Попросите доктора - пусть он меня отравит. Нет
моих сил терпеть!..
Ее голос задрожал, и легко выступающие слезинки заблестели на глазах.
Юлия Ипполитовна думала о себе, она забыла держать на губах улыбку и
измученно сказала:
- Господи, господи, зачем столько страданий дано человеку? Пускай бы
умереть, - я всегда говорю: что в смерти страшного? Но только бы без
страданий.
Анна Ивановна на секунду задумалась, как будто споткнулась, и
одушевленно заговорила:
- Нет, нет, Юлия Ипполитовна! Нет! А по-моему, уж лучше пусть
страдания. Какие угодно страдания, только бы жить! Только бы жить! Умрешь, -
господи, ничего не будешь видеть! Хоть всю жизнь готова вопить от боли,
только бы жить! - Она засмеялась. - Нет, и думать не хочу о смерти! Так
неприятно!
Илья Ильич курил в сторонке, слушал и играл бровями. Беззвучно смеясь,
он наклонился ко мне.
- А мне это все равно, совсем спокойно слушаю! До меня это дело не
касается!
- Что не касается?
- Вот, о смерти эти разговоры. Я не верю, что умру.
Юлия Ипполитовна посмотрела на него со своею внешнею улыбкою.
- То есть как не верите?
- Так-с, не верю! Как это может быть? Что все другие умрут, - я
понимаю, а что я? Не может этого быть... Знаю, что умру, а не верю.
Пришел Иринарх с братьями-гимназистами. Они бегали на пожар.
- Ну что? Ну что?
- Да ничего не было! Просто из трубы выкинуло.
Иринарх смеялся и тер озябшие руки.
- Полное, всеобщее разочарование!.. Бегут все, толпятся, напирают. Уж
личности какие-то появились, подсолнухи продают, сбитень... Жадно все суются
вперед, ворочают головами. "Где, где горит?" Городаш стоит, осаживает
публику. Прет какой-то в широких штанах. "Куда, эй!" - "Да я вот только
сюда". - "А в морду не желаешь получить?" - "В морду?" - Подумал, почесал в
затылке. - "Нет, чтой-то сейчас не хочется..." "Да где же горит-то?" Два
пожарных по крыше ходят... Ждала, ждала публика. Уж пожарные уехали. Все
стоят, прижидаются: а может быть!..
Юлия Ипполитовна снисходительно заметила:
- Толпа ужасно падка на такие зрелища.
- Я и сам падок! Мне кажется, из меня мог бы выработаться
профессиональный зевака. Как интересно! Ух, люблю пожары! Пламя шипит, люди
борются, публика глазеет!
Анна Ивановна замахала на него руками.
- А ну тебя! Есть что любить! А я ужасно боюсь... Батюшки, да что же
это я? Вы все убежали, а наверху, должно быть, свет остался... Захарушка,
пойди посмотри, что там наверху горит?
Захар пошел, воротился и торжественно доложил:
- Две лампы и одна штора.
Анна Ивановна ринулась наверх. Все захохотали.
- Дурак! Как ты смеешь? Я тебе мать, а ты надо мною шутки шутишь?
- "Мать"... Ты до ста лет будешь жить, а все будешь мать?
Анна Ивановна хотела еще больше рассердиться, но рассмеялась.
- Вы знаете, это тут рядом в богадельне две старушки, мать и дочь.
Одной девяносто лет, другой семьдесят. Дочь начнет мать ругать, та ей: "Ты
бы постыдилась, ведь я табе мать", - "Да-а, мать! Вы до ста лет будете жить,
а все будете мать?"
Иринарх, не слушая, пил чай и говорил:
- Эта потребность возбуждения, возбуждения! Горчицы, перцу, чтоб рот
обжигало... На днях как-то взяла меня тоска, пошел я пройтись. Балаганчик,
надпись: "Визориум из Парижа". Зашел. Восковые фигуры во фронт с выпученными
глазами - Бисмарк, президент Крюгер, Момзен... "Разбойница Милла, наводившая
панеку (через ять) не только на людей, но и на правительство"... и как
полиция позволила... "Штейн, для личной выгоды убивший адскою машиною двести
человек"... И тут же эта адская машина - ящичек какой-то из-под стеариновых
свечей, скобочки ни к чему не нужные, винты, гайки, - подлинная! И совсем
целенькая! "Любимая жена мароккского султана" - глаза открываются и
закрываются, грудь дышит: турр-турр!.. турр-турр!.. Подходит рябой мужчина с
двумя другими. "А где тут болезни показывают?" - "Не знаю. Да нету тут". -
"Е-есть! Как нету? Должны быть!" Полез под какую-то рогожку, его оттуда
турнули... Уж требуется более острое ощущение! Разбойница Милла и жена
мароккского султана приелись!.. Вышел я, всю дорогу хохотал.
В жестах Иринарха, в ворочанье глаз, в интонациях голоса живьем
вставало то, о чем он рассказывал, и все видели жизнь сквозь
наблюдающе-смеющуюся, все глотающую душу Иринарха.
Стоял смех. Гимназисты острили. Была та уютная, радующаяся жизни
поверхностная веселость, какою полны все они. Анна Ивановна снова и снова
наливала Иринарху чай. Иринарх жадно пил и жадно говорил:
- После обеда сегодня шатался я по городу. Лампадки в воротах Кремля.
Узкие улицы, пахнет мятою и пеклеванками, мужики у лабазов. Каменные
купеческие дома, белые, с маленькими окнами, как бойницы. И собор. Кажется,
Гете сказал, что архитектура есть окаменевшая музыка. В таком случае наш
собор есть окаменевший вой; так ровно, прямо - ууу!.. (он медленно повел
ладонями вверх). И вдруг - стой: купола! Широкие луковицы - и коротенькие,
узенькие хвостики к небу. Дескать, там, наверху, много делать нечего. Не то,
что в готике. Сколько там порыва к небу! Дунь на миланский собор, - он
полетит на воздух. А в наших куполах сколько тяжелой массы, сколько земли!
Выть - вой, а все-таки цепляйся за земь. И этот собор наш прекрасен, всегда
скажу! Почему? Потому, что он на своем месте, выражает свою сущность. А в
мире все прекрасно, если оно проявляется из себя, если не косится по
сторонам...
Саша серьезно спросил:
- Ира, ты уже сто стаканов выпил?
- Сто, сто, - рассеянно ответил Иринарх.
- Что ты врешь? - возразил Захар. - Двести пятьдесят, я же считал...
Ира, ведь двести пятьдесят?
- Двести пятьдесят, да.
Все хохотали. Иринарх кротко огляделся.
- Я не расслышал, что вы меня спрашивали. - И продолжал говорить. -
Кругом одна громадная, сплошная симфония жизни. Могучие перекаты сменяются
еле слышными биениями, большие размахи переходят в маленькие, благословения
обрываются проклятиями, но, пока есть жизнь, есть и музыка жизни. А она
прекрасна и в гармонии, и в диссонансах, через то и другое одинаково
прозревается радостная первооснова жизни...
Иринарх помолчал и задумчиво прибавил:
- Тепло становится в голове, когда мысли эти прихлынут.
Кипел самовар. Весело улыбались голубенькие обои с белыми цветочками.
Анна Ивановна умиленно слушала, хоть мало понимала, и в ее полном, круглом
лице удивительное было сходство с бородатым, продолговатым лицом Иринарха.
На меня нашло странное настроение. Я смотрел, - и мне казалось: одно и то же
существо то вдруг расплывается в круглую женскую фигуру, то худеет,
вытягивается, обрастает бородою и говорит о симфонии жизни... Потом вдруг
перекинется стареньким, ярко вычищенным самоваром и весело бурлит про
какую-то бездумную радость. Молчаливо скользнет голубым светом по стенам. И
вот опять сидит с бородою, с крутым, нависшим лбом, в тихом восторге
вслушивается в себя и говорит умные слова о жизни.
Ну да! Ведь в этом же все и дело. Что мысли Иринарха сами по себе? Дело
вот в этом неуловимом, что здесь разлито кругом, что у всех у них в душах.
Иринарх нечаянно познал самого себя, нащупал умом точку, с которой они здесь
принимают жизнь. Вот отчего он живет в таком непрерывном, непонятном со
стороны восторге. Это восторг от открытой истины. И он вправду открыл
истину - для себя, для этого вот дома на Съезженской улице в городе
Томилинске. Открыл свою истину. И свою-то истину, пожалуй, открыл не
целиком, - не может же даже его истина быть такою смеющеюся. А он рад и
думает, что нашел истину вообще, для всех людей, - убежден, что даже Юлия
Ипполитовна, с ее брезгливыми к жизни глазами, должна бы только постараться
понять...
И так для всех. Да, так для всех. Каждый спустись в глубь своей души и
ищи там свою истину. И только для тебя она и годна. Но что же это? Искать и
решать, каков параллакс Сириуса, каковы электрические свойства нерва - это
мы можем все вместе. А зачем жизнь, в чем она - это решай каждый, запершись
в себе?


Если я стану самостоятельно искать разумом, - это будут построения,
годные для книги, для кабинета, для спора, но не для жизни. Если я познаю
то, что во мне, - это годится только для меня. И там нет ничего для Алеши.
Мы, живущие рядом, чужды друг другу и одиноки. Общее у нас - только
параллакс Сириуса и подобный же вздор.
Но что же там у меня? Там, в таинственной, недоступной мне глубине? Я
не знаю, не вижу в темноте, я только чувствую, - там власть надо мною, там
истина для моей жизни. Все остальное наносно, бессильно надо мною и лживо.
Как та "дума лютая", - я пел про нее, вкладывая в нее столько задушевной
тоски, а самой-то думы лютой никакой во мне и не было.
Что же там у меня?
Я чувствую трепет, я вижу сквозь темноту, - в глубине моей души лежит
неведомый мне хозяин. Он все время там лежал, но только теперь я в смятении
начинаю чуять его. Что он там в моей душе делает, я не знаю... И не хочу я
его! Я раньше посмотрю, принимаю ли я ту истину, которую он в меня вложил.
Но на что же мне опереться против него?
- Костя, что с Алешей? Он так страшно изменился! У него какая-то
темнота в глазах... Что с ним?
Маша жадно смотрела на меня, в ее глазах замер ужас. Душою своею она
видела, как неотвратимо надвигается что-то, чего другие не видят. Я
успокаивал ее. У нее лились слезы, она быстро бормотала, как будто молилась
про себя:
- Если бы он поверил!.. Если бы он поверил!..
- Маша, Маша! Разве это так просто? Что для этого нужно?
- Это так легко, - если бы вы знали!.. Нужно только в себя слушать... В
себя смотреть... Вы слишком смотрите наружу, от этого и все...
Так мне это теперь странно! Как все легко заключают от себя к другим...
Маша говорила:
- Я это только ему рассказала. И тебе расскажу, ты не будешь
смеяться... Ты ведь знаешь, какая я была раньше. Целые ночи плакала от
тоски, никакое лечение не помогало... Раз я читала жизнь Франциска
Ассизского. Как он радостно и солнечно жил Христом и всем миром. Я легла,
задумалась. Отчего я такая черствая и темная душой? Отчего для меня ужасен
мир? И я так никогда не испытывала, - я вся сжалась в одну молитву. И вдруг
в комнату вошел Христос. Я не видела его лица, ничего не видела. Но все во
мне затрепетало. Он медленно приблизился, медленно вошел в меня, - и я
почувствовала, что все во мне тихо, светло и твердо и что теперь все ужасы
навсегда кончились... Потом мне рассказывала тетя Юля. Она вошла в комнату,
подумала, - я умираю. Бросилась ко мне. Я вся светилась. - Что с тобой,
Маша? - Я встала, обняла ее и заплакала.


Было это глухою ночью, перед рассветом. Я стоял на пустынной улице
перед высоким, молчаливым трехэтажным домом. Вдруг с его фасада бесшумно
взвилось под крышу огромное сплошное жалюзи. Ярко сверкнули ряды освещенных
окон, в доме шумели и кричали. Из окна верхнего этажа вниз головою полетел
на мостовую человек, следом за ним упал тяжелый письменный стол. Из окна
нижнего этажа тоже вылетело человеческое тело и тяжело ударилось о мостовую.
В окнах появились пьяные офицеры в расстегнутых сюртуках и угрожающе
крикнули:
- Мы сейчас будем стрелять!
Жалюзи быстро и бесшумно опустились, в доме все смолкло, погасло, и
из-за жалюзи затрещали частые выстрелы. Все побежали, а я прилег за углом и
выглядывал на пустынную улицу, по которой свистали пули.
Потом что-то я делал дома вместе с людьми, которых нельзя было
различить. В окна залетали пули. Было очень жарко, кажется, кругом все
горело. По изразцам печи, в пазухах комода и стола дрожали какие-то светлые,
жаркие налеты, и странно было: дунешь - налет слетит, но сейчас же опять
начинает светиться и дрожать. Алеша с прикушенным распухшим языком жался в
темный угол и притворялся, что не видит меня.
И я вышел к перекрестку, где стояли извозчики, стал нанимать сани, но
извозчики только смеялись надо мною. Тогда, уже не собираясь ехать, я сел в
сани самого заднего извозчика, он мне что-то сказал, я кротко возразил, и
вдруг он, не торгуясь, поехал. Нас обгоняли на тройках пьяные офицеры из
дома с завешанным фасадом. Я боялся - вдруг они заметят меня на темном
извозчике и зарубят шашками.
Лучше уж проснуться!
Но я ехал не один. Рядом сидела Катра. Скорбная, она смотрела на меня
огромными страдающими глазами и умоляюще шептала что-то, и меня охватывала
бесконечная тоска. И вдруг оказалось, что она полураздета, мы кутаемся
вместе в пушистую, теплую шубу, ко мне невинно прижимается девичья грудь под
тонкой рубашкой. Я знаю, ей теперь не уйти, и тайная, жестокая радость
закипает в душе. Никто об этом не узнает, и она боится офицеров. Прячась от
себя, я обнимаю ее; под бесстыдною рукою - горячее нагое тело. Она
выгибается, алые, словно напившиеся кровью губы озаряют лицо странной
усмешкой, и бесстыдные глаза пристально смотрят в мои зрачки... О, я давно
знал, что она бесстыдная! И только бы не проснуться теперь, только бы не
проснуться!
Но я неловко повернулся. Она была еще здесь, но и не здесь. Ее не было.
В пустой, высокой каморке с побеленными стенами я цеплялся за карниз под
потолком, а в каморку на корточках впрыгнул студент, и на голове он держал
огромный четырехугольный каравай ситного хлеба. Ужаснее ничего не могло
быть. Студент, как тушканчик, прыгал с караваем по каморке и что-то
бормотал, не видя меня; и если бы он меня увидел, - кончено!.. Сбоку чернела
в полу четырехугольная ямка, глубиною в аршин; студент впрыгивал в нее и
старался изнутри закрыть отверстие своим караваем, как камнем, - потом
выскакивал и опять прыгал, как тушканчик. Я цеплялся за карниз, подбирал
полы пальто, чтоб студент меня не задел. А он вдруг остановился, снял с
головы каравай и, все сидя на корточках, медленно стал поднимать голову. Он
поднимал, все поднимал. Я увидел напруженное, мясистое лицо с бородкою
клинышком. Маленькие, мутные глаза взглянули из-под лба вверх и остановились
прямо на мне...
Испуг юркнул в душу. Пора проснуться! Я быстро разбудил себя и открыл
глаза. Чуть светало. Сердце билось медленными сильными ударами. Я сел на
постели и вслушивался в туманный ужас в своем теле.
В чем ужас? В чем ужас?
Пьяные офицеры и выстрелы, Алеша и светлые налеты, - все это было так
себе. А ситный каравай на голове студента и его прыжки, - это был ужас
безмерный... В чем же он?
Я вглядывался, как выходил из тела мутный ужас и очищал душу. Хотелось
оглядываться, искать его, как что-то чужое, - откуда он прополз в меня? Куда
опять уползает? Казалось мне, я чувствую в своем теле тайную жизнь каждой
клеточки-властительницы, чувствую, как они втянули в себя мою душу и теперь
медленно выпускают обратно.
Уж было смешно вспоминать прыгающего студента с нелепым караваем.
Смешно было, что ведь и в жизни, наяву, он прыгает, - такой же ничтожный и
условно ужасный. Нужно только разбудить себя, нужно понять, что ужас не в
нем, а во мне. Ужас, скука, радость ясная, - ничего нет в мире, все только
во мне.
И что это у меня сейчас было с Катрой? В душе темно плескались
бесстыдные, жестоко-сладкие воспоминания и сожаления. И мутный ужас,
ослабевая, еще шевелился там. А сознание как будто выбралось на какой-то
камешек, высоко над плещущей темнотой, и, подобрав ноги, с тупым
любопытством смотрело вниз.


Нет, бояться за Алексея нечего. Он, не унывая, лечится. Делает
гимнастику, гуляет, обливается холодною водою. Стены домика трясутся от его
прыжков: за стеною - плеск воды, фырканье, топот, как будто бегемот борется
там с каким-то врагом.
Но я уже не могу успокоенно воротиться к прежнему. Что-то во мне
сорвалось, выскочил какой-то задерживающий винтик. Так у меня было раз с
часами, - треснуло что-то - и вдруг весь механизм заработал с неудержимою
быстротою...
Я потерял себя. Совсем потерял себя, как иголку в густой траве. Где я?
Что я? Я чувствую: моя душа куда-то ушла. Она оторвалась от сознания, ушла в
глубину, невидимыми щупальцами охватывает из темноты мой мозг - мой убогий,
бессильный мозг, - не способный ни на что живое. И тело мое стало для меня
чуждым, не моим.
Где я, я сам? Свободный, самопричинный? В том, что думает, сознает
себя, - в моем "разуме"? Но почему же все самостоятельные мысли его так тощи
и безжизненны, почему рождаемые им слова так сухи и ограниченны? Лишь когда
его захватят из темной глубины эти странные щупальцы, он вдруг оживает. И
чем теснее охвачен щупальцами, тем больше оживает и углубляется. Мысли
становятся яркими, творчески сильными, слова светятся волнующим смыслом.
Значит, там я, в этой глубине, откуда мне таинственно звучал бой часов?
Но ведь там лежит темный раб, я это теперь ясно чувствую. Могучий Хозяин
моего сознания, он раб неведомых мне сил. Неотступно силы эти стоят над
ним, - над ним, над человечеством, над всею жизнью. И сколько этих сил - не
перечесть и не учесть! Я могу возмущаться, противиться, проклинать - все
равно: мои мысли, мои искания были бы совсем другие, если бы только мне было
сейчас не двадцать четыре года, а пятьдесят. Все было бы другим, если бы я
был рабочим, если бы я был китайцем, если бы моими родителями были родители
Иринарха. Даже если бы солнце у нас светило ярче и дольше, я бы, может быть,
искал и нашел другое!.. Покорно плетусь я, куда ведет меня мой темный
Хозяин-раб; высшее, до чего может подняться мой ум, - это сознать
зависимость себя - свободного и бессильного.
Но я не хочу, я этого не могу принять!
В опорках на босу ногу и в мокром пиджаке, накинутом на плечи,
Гольтяков стоял на углу Кривоноговского переулка. Трезвый, жалкий,
трясущийся.
- Четыре дня не жрамши путаюсь, сам не знаю где... Всякая сволочь
пальцем показывает, говорят: он пьяница, бездельник... Жену бьет... А нешто
я дурее их, дураков? Меня вон хозяин в Серпухов зовет, чайник делать на
выставку. Никто не может, а я вот взялся... И в Москве тоже, на Покровке...
А между прочим - что же я тут?.. Го-ос-поди!..
Сеяла мга из мокрого неба, сеяла на желтоватое, опухшее лицо, на
открытую голову с торчащими вихрами. И сочились слезы из жалких, добрых
глаз.
- Вот он, пинжак. На этом пинжаке несчастном весь день я проспал вон
там, подле колодца. Поднял голову, - на пинжаке собака легавая лежит. Лысая.
А такой собаки у нас во всей округе нет. Что же это? Все смотрят, смеются...
Ишь, говорят, собаку свел! Откуда собака взялась? Поглядел, - нету ничего!..
Вот какую кару терплю через вино!..
И слезы лились, и посинелою рукою он утирал всхлипывающий нос. Что
это - тот человек или другой? Он придет домой, слезами обольет колени
Прасковьи. Будет работать по двадцать часов - ласковый, виновато-тихий,
просветленный. Я смотрел на него, смотрел. Тени не было того Гольтякова. А
взять стакан водки, - осязаемый чайный стакан, с осязаемою жидкостью,
которую можно купить за пятнадцать копеек, - и сотворится в человеке другая
душа. Безумием захлебывающейся злобы вспыхнут добрые, плачущие глаза, тихая
душа закрутится в кровавой жажде истязаний, и будет другой человек.
Гольтяков всхлипывал и бормотал:
- Пойду к Параше... Даст она мне чайку, подлецу проклятому?.. Параша,
ангел мой!.. Касатка!..


На толкучке топчутся люди. Кричат, божатся, надувают. Глаза беспокойно
бегают, высматривая копейку. В разнообразии однообразные, с глазами гиен, с
жестоким и окоченелым богом в душе, цыкающим на все, что рвется из
настоящего. Как из другого мира, проезжают на дровнях загорелые мужики в
рваных полушубках, и угрюмо светится в их глазах общая тайна, тихая и
крепкая тайна земли. Среди них хожу я, с мозгом, обросшим книжными мыслями.
А когда задрожат в воздухе гудки, по мосткам тянутся вереницы еще новых
людей. На маслено-серых лицах неуловимый отсвет благородства, даваемого
трудом, в глазах - пробуждающаяся, свободная от пут сила. Чем, кем она
разбужена? Огнем ненависти, рвущимся из сдавленной жизни? Вот этими
кирпичными зданиями с высокими трубами?.. Идут вереницами, стучат по
мосткам. Если бы они сидели в тех холодных лавочках на толкучке, то их лица
горели бы блудящими огоньками гиен. Будущее они несут? А что с ними,
творцами будущего, сотворит будущее?
В сумерках шел я вверх по Остроженской улице. Таяло кругом, качались
под ногами доски через мутные лужи. Под светлым еще небом черною и тихою
казалась мокрая улица; только обращенные к западу стены зданий странно
белели, как будто светились каким-то тихим светом. Фонари еще не горели.
Стояла тишина, какая опускается в сумерках на самый шумный город. Неслышно
проехали извозчичьи сани. Как тени, шли прохожие.
И вдруг ясно, очевидно мне стало, что это вовсе не люди идут, - это
медленно движутся молчаливые силуэты-марионетки. И это была правда. Что
думалось до сих пор мыслью, теперь вдруг открылось душе. Мир на мгновение
распахнулся и явил свою тайную, скрытую жизнь.
И страшно-молчаливо проходили люди-силуэты, придавленные великою,
вслушивающейся в себя тишиною.


Марионетки, рабы Неведомого, тени темного... Ходят, слепо живут своим
маленьким сознанием и не видят огромной, клубящейся внизу темноты... И к ним
обращаться с вопросами!..
Спуститься в темноту, откуда встают тени. Там что-то всех должно
объединить. Там, где хаос - изменчивый, прихотливый, играющий темною радугою
и неотразимый в постоянстве своего действия на нас. Туда спуститься к людям,
там крикнуть свой вопрос о жизни. Если бы оттуда раздался ответ, - о, это
была бы покоряющая, все разрешающая разгадка. Как молнией, широко и радостно
осветилась бы жизнь. Но там молчание. Ни звука, ни отклика. Только смутно
копошатся вечно немые, темные Хозяева.


Мерное, слабое потрескивание сзади. И, порывисто дергаясь, быстро
двигаются фигуры по экрану кинематографа. Всплескивают руками, бросаются в
окна. Патер благочестиво слушает лукаво улыбающуюся испанку, возводит очи к
небу и, жуя губами, жадно косится на полуобнаженную грудь. Мчится по улице
автомобиль, опрокидывая все встречное.
Вот где - голо вскрытая сущность жизни! Люди смотрят и беспечно
смеются, а сзади мерно потрескивает механизм. Придешь назавтра. Опять совсем
так же, не меняя ни жеста, бросается в окно господин перед призраком убитой
женщины, патер жадными глазами заглядывает в вырез на груди испанки. И так
же, совсем так же мчится ошалевший автомобиль, опрокидывая бебе в колясочке,
столы с посудою и лоток с гипсовыми фигурами. А сзади чуть слышно
потрескивает механизм.
Потом выходишь на улицу. Бегут извозчичьи лошади. Гимназист с криво
сидящим ранцем покупает у грека халву, похожую на замазку. Идет господин,
блестя новым цилиндром. И кажется, все они тоже чуть-чуть дергаются: все
чужды душе, мертвы и плоски. И невыразимо смешна их серьезная
самоуверенность, их неведение о безвольном своем участии в мировом
кинематографе.


Слякоть, сырость. Люди забыли, есть ли на свете солнце. Тихо тает
внутри сугробов.
А сегодня с утра вдруг повалил молодой, осенне-пахучий снег и настала
мягкая зима.
От Катры получил странную записку, где настойчиво она звала меня прийти
вечером. Пришел я поздно. Было много народу. Кончили ужинать, пили
шампанское. По обычному пряно чувствовалась тайная влюбленность всех в
Катру. Катра была задорно весела, смеялась заражающим смехом, глаза горячо
блестели. Каждый раз она другая.
Сидел приехавший из Москвы Крахт, маленький человек с огромным лбом и
мясистым носом. Все почтительно его слушали. Говорил он как раз о какой-то
высшей свободе. Я яро сцепился с ним.
Он снисходительно возражал. Сознание рабства, о котором я говорю, - это
естественная стадия. Конечно, со временем и я превзойду ее. Эмпирическая
необходимость вовсе не противоречит высшей, трансцендентальной свободе.
Я же говорил: никого до сих пор я не знаю, кто бы честно "превзошел"
эту стадию. С тайным страхом ее обегают обходными путями, - так сделали и
Кант и Фихте. Видно, слишком невыносимо для человеческого духа ощущение
великого своего рабства.
Катра внимательно слушала. Звенели у крыльца бубенчики троек. Крахт
стал возражать более серьезно. Говорил он очень умно и учено. Я же замолчал;
вдруг я ясно увидел сидевшего в нем его Хозяина.
И мне стало смешно: да, велика сила Неведомого, если высшее рабство оно
способно претворять в сознании людей в высшую свободу!
Я прихлебывал шампанское. Молчаливые золотые искорки крутились за
хрустальными стенками. Звенящие искорки со смехом крутились в голове. Крахт
говорил. Его тусклые глаза медленно мигали, губы шевелились. Я прятал под
ладонью улыбку... Потихоньку подойти сзади к многоумному этому человеку,
незаметно запустить в него руку, нащупать в глубине его Хозяина. Хорошенько
притиснуть Хозяина, потом встряхнуть и опрокинуть на спину. Отойти и
посмотреть, - что станется с свободным духом г.Крахта? Со смехом смотреть,
как с тою же эрудицией, с тою же неопровержимою логикою дух его затанцует
совсем другое. Читать произведение •К жизни• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 5 из 10 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>
Просмотров: 7829 | Печать