Вересаев В.В. – К жизни


Руки раскрылись, мы обнялись и крепко поцеловались. В запахе пыли,
керосина и кровавого ужаса от свежего лица пахнуло весенним запахом духов.
Улица была уже пуста. Ее опять откуда-то обстреливали. Валялся у дверей
аптекарского магазина пыльный труп в кроваво-черных обрывках студенческой
тужурки.
Мы медленно шли вдоль улицы. Пули жужжали, с визгом рикошетировали от
камней.
- Товарищи! О боже мой... Товарищи!..
Ерзая руками по мостовой, у тумбы лежал рабочий с простреленною ногой.
- Товарищи!.. Не бросайте меня!.. О боже мой!.. Жена у меня, четверо
ребят...
Я схватил его под мышки, приволок к ближайшему крыльцу. От соборной
площади бежали с дубинками пьяные молодцы из холодных лавок. Катра метнулась
к двери. Она была старая, на старом, непрочном замке.
- Смотрите! Можно выдавить!
Я ударил плечом, дверь распахнулась. Мы втащили раненого. В конце
старенькой галерейки чернела обитая клеенкой дверь.
Раненый стонал. Перебитая нога моталась.
- Товарищ, тише! Сберите все силы, молчите! Услышат черносотенцы или из
квартиры выйдут. А бог весть, кто там живет.
- О-о-о... Погодите!.. ну... Ну, вот!
Он вцепился зубами в полу пальто и замер, дрожа и всхлипывая.
Но клеенчатая дверь уже раскрывалась. Выглянул седой, полный господин в
тужурке отставного полковника.
- Это что такое?!
Он вышел и, бледнея, оглядывал нас.
- Сейчас же уходите! Что вам тут нужно?.. Уходите, уходите! Я не
сочувствую революционерам!
Катра выпрямилась и смотрела на него темными, презирающими глазами.
- Здесь, полковник, не революционер, а раненый, вы сами видите. Пьяные
дикари будут его сейчас добивать.
- Господа, господа... Это меня не касается... Сейчас же уходите, я не
могу.
Полковник волновался и прислушивался к крикам на улице. Катра в упор
смотрела на него.
- Храбрый вы человек!.. Мы не пойдем. Вытолкайте нас.
Хороша она была в этот миг! Полковник сконфузился.
- Но согласитесь, господа... Ну, хорошо!.. Несите его скорее в
квартиру!
Он суетливо запер наружную дверь на крюк. Мы потащили раненого в
переднюю.
Грозно и властно зазвенел звонок. В дверь посыпались удары. Слышались
крики. Полковник побледнел, оправил тужурку и пошел по галерее.
Дверь затрещала и распахнулась. Мы замерли.
Слышно было, как полковник кричал и топал ногами.
- Не видите, кто я?.. Чтоб я у себя кого прятать стал? Вон!.. По
телефону губернатору... Всех вас в тюрьме перегною!
Задыхаясь и отдуваясь, полковник воротился к нам.
- Негодяи этакие!.. Понесем его в спальню, там перевяжем. - Он с
гордостью остановился перед Катрой и развел руками. - Ну-с! Надеюсь, вы меня
теперь ни в чем не можете упрекнуть!
Катра удивленно взглянула на него.
- Но ведь вы были бы подлец, если бы поступили иначе!


Попал я к Маше на рождение только в десятом часу вечера. Алеша был там
уже с обеда.
Маша радостно встретила меня, поцеловала долгим, умиленным поцелуем и
благодарно прошептала:
- Спасибо, что пришел!
Большие кроткие глаза, и, как из прожекторов, из них льются снопы
света. Алеша называет ее "Мадонна".
Сидела, приторно улыбаясь, их тетка Юлия Ипполитовна. Она обратилась ко
мне:
- Костя, скажите вы: ну, разве идет Маше эта голубенькая кофточка?
- Очень идет.
Юлия Ипполитовна со снисходительною насмешкою пожала плечами.
- Не понимаю ее! Нарядилась, как шестнадцатилетняя девушка. Нужно же
помнить свой возраст! Тридцать шесть лет исполнилось, седина в волосах - и
светлые кофточки! Напоминает маскарад!
Маша добродушно улыбнулась и не ответила. Она угощала нас закусками,
чаем, быстро говорила своими короткими, обрывающими себя фразами. Юлия
Ипполитовна брезгливо шевелила вилкой кусочки нарезанной колбасы.
- Маша, где ты брала эту колбасу? Шпек ужасно скверно пахнет.
Алеша угрюмо и резко возразил:
- Никакого запаху нет.
- Ну, может быть, мне кажется... Почему ты не берешь у Рейнвальда?
Только там колбасы хорошие.
Она концами пальцев отодвинула тарелку и обиженно стала пить чай. Как
удушливое облако, ее присутствие висело над всеми. Ждали, когда же она
пойдет спать.
Пошла наконец. Маша зашептала:
- Господа, перейдемте в переднюю, поставим там столик. Ну, тесно будет,
а зато так хорошо! И тете не будем мешать.
Мы перенесли в переднюю стол, самовар. Я с упреком спросил:
- Ты здесь и спишь?
Маша поморщилась и быстро заговорила:
- Ну, господа, все равно... Не будем об этом говорить... Это мое
дело... Все равно...
- Маша, да ведь ты губишь себя. Сама нервная, болезненная, весь день на
уроках, - и даже отдохнуть негде в своей же квартире! Смешно: две комнаты на
двоих, а ты живешь в передней.
- Ну, все равно... Господа, не говорите... Тете мешает утром спать,
когда я встаю, а мне все равно...
- Мешает спать!
- У нее все время то мигрени, то невралгии. Трудно заснуть, и
необходима тишина... А мне приятно, что я хоть что-нибудь могу для нее
сделать. Только жалко, что приходится от вас жить отдельно.
- Да, нам бы еще тут с этим сокровищем жить! Я понимаю, что все
ближайшие родственники открещиваются от нее... Какая бесцеремонность! "Шпек
пахнет". Никто не просит, не ешь!
Маша умоляюще сказала:
- Оставим... Ну, пускай... Нужно либо все принять, либо совсем уж
отказаться... - Она покраснела. - Своей семьи у меня нету. Вы выросли. А я
чувствую такую потребность любить, всю себя отдать... Мне кажется, если бы
тетя меня била, я бы еще нежнее ухаживала за нею.
- Черт знает что такое! Какой-то садизм филантропии!.. И для кого!
Маша, ну разве ты не видишь кругом жизни? Ведь выше и нужнее всю себя отдать
ей, а не какой-то Юлии Ипполитовне!
Мы уж не раз спорили об этом.
- Ну, оставим, все равно... Я к вам не могу пойти. Вы слишком наружу
смотрите. Под этим, глубже, у вас ничего нету. Поэтому все строите на
ненависти. А нужно всех любить. И потом у вас - без бога.
- Этого бы еще недоставало!
И сейчас же я в ней почувствовал тот странный, внутренний трепет,
который часто в ней замечал. Когда мы, еще гимназистами, начинали спорить с
ней о боге, Маша быстро говорила, с испуганно вслушивающимися во что-то
глазами: не надо об этом говорить. Об этом нельзя спорить.
Она перевела разговор на другое.
Мы пили чай с миндальным печеньем, разговаривали и смеялись тихонько,
чтоб не разбудить Юлию Ипполитовну. По отставшим от стен обоям тянулись
зубчатые трещины. Задумчиво сидели, неожиданно явившись откуда-то, черные
тараканы.
Понемножку со мною произошло обычное, - я не могу без скуки и колючего
раздражения думать о Маше, а побудешь с нею - и вдруг мягче начинаешь
принимать всю ее, с ее чуждою, но большою и серьезною душевною жизнью. Бедно
одетая, убивает себя на уроках, чтоб Юлия Ипполитовна могла есть виноград и
принимать лактобациллин. И какое-то светящееся оправдание жизни, с терпимым
и любовным уважением ко всему.
Мы чуть слышно пели втроем песни, которые пели с Машею давно, еще
мальчиками. Вспоминали, смеялись, говорили теми домашними словами, которых
посторонний не поймет. Было по-детски чисто в душе и уютно.
Алеша всегда чувствует себя у Маши тепло и свободно. Но сегодня он был
необычно весел, острил, смеялся. Как будто тайно радовался чему-то своему. А
в Машиных глазах, когда она смотрела на Алешу, была горячая любовь и
всегдашний скрытый, болезненный ужас, - какой-то раз навсегда замерший ужас
ожидания. Вот уже два года она смотрит так на Алешу. Это для меня загадка.
Когда мы шли домой, я спросил Алешу:
- Отнес к Катре?
- Отнес, конечно.
- Что она, не фыркала?
- Н-нет... - Алеша помолчал. - Ужасная чудиха! Вдруг спрашивает меня:
"Отчего вы, Алексей Васильевич, никогда не смотрите в глаза?" И засмеялась.
Очень весело и добродушно. Звала чаю напиться.
Он говорил небрежно, а весь сиял, вспоминая. Катра и его околдовала
своею красотою. Бедный, как ему мало надо!
И несколько раз еще Алеша возвращался к своему визиту. Объяснял мне,
почему он отказался напиться чаю, рассказал, как она пожала ему руку.
На дворе, в белом сумраке ночи, у флигелька виднелась тонкая фигура. Мы
вгляделись. В одном платье стояла иззябшая Прасковья. Она метнулась, хотела
спрятаться, но как будто что вспомнила. Остановилась и недобрыми глазами
смотрела на нас.
- Чего это вы на холоду стоите, Прасковья Вонифатьевна?
Она оборвала:
- Так.
Гольтяков пьет запоем. Ясно, - пьяный, он выгнал ее на мороз и запер
дверь.
Мы стали звать ее зайти к нам напиться чаю. Она сердито отказывалась,
бросала пугливые взгляды на темные оконца флигеля. И вдруг быстро пошла к
нашему крыльцу, все не говоря ни слова.
Поставили самовар. С полчаса он нагревался. Прасковья сидела на уголке
стула, худенькая, тонкая, и настороженно молчала. Чувствовалось, - заговори
с нею, она сейчас же вскочит и убежит.
Мы предложили ей переночевать в Алешиной комнате, а он перейдет ко мне.
- Нет. Я в кухне посижу.
Всю ночь она просидела на табуретке в нашей кухоньке. Иногда выходила,
поглядывала на беспощадно-молчащие окна флигелька и возвращалась.
Мне плохо спалось. Завтра - большая массовка за Гастеевской рощей, мне
говорить. Нервно чувствовалась в кухне Прасковья с настороженными глазами.
Тяжелые предчувствия шевелились, - сойдет ли завтра? Все усерднее слежка...
Волею подавить мысли, не думать! Но смутные ожидания все бродили в душе. От
каждого стука тело вздрагивало. Устал я, должно быть, и изнервничался! -
такая тряпка.


Не могу рассказывать. Сжимаются кулаки...
А когда я возвращался, я столкнулся в калитке с Гольтяковым.
Мутно-грозными глазами он оглядел меня, погрозил кулаком и побежал через
улицу. На дворе была суетня. В снегу полусидела Прасковья в разорванном
платье. Голова бессильно моталась, космы волос были перемешаны со снегом. Из
разбитой каблуком переносицы капала кровь на отвисшие, худые мешки грудей.
Хозяйка и Феня ахали.
Я остановился и смотрел, бессмысленно и неподвижно. Было в душе только
тупое отвращение и какая-то тошнота. Странно запомнились, вытесняя чудные
глаза Прасковьи, эти жалкие мешки ее грудей, в страдальческом безразличии
открытые взорам.
Страшно усталый я лежал на кровати. В душу въедался оскоминный привкус
крови. Жизнь кругом шаталась, грубо-пьяная и наглая. Спадали покровы. Смерть
стала простою и плоскою, отлетало от крови жуткое очарование. На муки
человеческие кто-то пошлый смотрел и тупо смеялся. Непоправимо поруганная
жизнь человеческая, - в самом дорогом поруганная, - в таинстве ее страданий.
И вечно, вечно сжимайся, жди без конца, дави желание бешено броситься
навстречу!
Пришел Мороз. Возбужденный, с вздувшеюся багровою полосою поперек лица.
Он пил чай, жадно жевал булку. И, смеясь, рассказывал:
- Вьется надо мною, все хочет достать нагайкою. А я в канавку втиснулся
и лежу. Видит, не выходит его дело, - хочет лошадью затоптать. А живая
тварь, лошадь-то, не желает ступать на живого. Стал он меня тогда с лошади
шашкою тыкать, - проколол бок. Пальто вот все изрезал. Ну, да не жалко:
старое.
- Что старое?
- Пальто.
- Пальто?.. Мороз, голубчик!
Я расхохотался, вскочил и стал целовать его милое скуластое лицо.
- И сильно он вам пальто попортил? Вот негодяй! Давайте посмотрим. Да
кстати и бок.
Глубоко изнутри взмыл смех и светлыми струями побежал по телу. Что это?
Что это? Все происшедшее было для него не больше как лишь смешною дракою!
Что в этих удивительных душах! Волны кошмарного ужаса перекатываются через
них и оставляют за собою лишь бодрость и смех!
На боку оказалась царапина. Мороз сел зашивать просеченное пальто.
Пришли Наташа, Дядя-Белый, другие. Кой-кого не хватало. Пили чай.
Рассказывали о пережитом. Что-то крепкое и молодо-бодрое вырастало из ужаса.
То черное, что было в моей душе, таяло, расплывалось, недоумевая и стыдясь
за себя.
От хохота было тесно в комнате. Осетин Хетагуров рассказывал своим
смешным восточным говором, как он из чащи вскочил на лошадь к стражнику,
выбросил его из седла в снег и ускакал. Желтоватые белки ворочались, ноздри
раздувались. Странно было на его гибкой, хищной фигуре горца видеть
студенческую тужурку.
- Пачыму вы смэетесь?
Он с недоумением оглядывал нас, и глаза при воспоминании загорались
диким, зеленоватым огнем. Милый Али! Я помню, как в октябре он один с угла
площади вел перестрелку с целою толпою погромщиков. И все какие милые,
светлые! В одно сливались души. Начинала светиться жизнь.
Вышел из своей комнаты Алеша, сидел и почтительно слушал.
Я написал воззвание. Наташа и Мороз ушли печатать. Уходя, Мороз
улыбнулся и крепко тряхнул мою руку.
- А что, Сергеич! Скучно будет жить на свете, когда придет этот самый
наш социализм!


Приехал доктор Розанов. Сразу все оживились. Почувствовалась властная,
уверенная рука.
Его усиленно разыскивают, грозит ему недоброе. Но он приехал. Только
бороду сбрил и покрасил волосы. Это смешно: огромная голова на широких
плечах, глубоко сидящие зеленоватые глаза, давняя хромота от копыт казацкой
лошади, - кто его у нас не узнает? Он две недели владел городом.
Черносотенцы называли его "ихний царь".
Раньше он мне мало нравился. Чувствовался безмерно деспотичный человек,
сектант, с головою утонувший в фракционных кляузах. Но в те дни он вырос
вдруг в могучего трибуна. Душа толпы была в его руках, как буйный конь под
лихим наездником. Поднимется на ящик, махнет карандашом, - и бушующее
митинговое море замирает, и мертвая тишина. Брови сдвинуты, глаза горят, как
угли, и гремит властная речь.
Я не мог решить, правильно ли он действует, я ничего не понимал в
закрутившемся вихре. Но его стальная воля покорила меня, как и всех, я слепо
шел за ним. Спокойно и властно он мог всех нас послать на смерть, - и мы бы
пошли и верили бы, что так нужно.
И вот он теперь приехал.
- Иван Николаевич, это безумие!
- Скажите-ка лучше, что у вас там в комитете наерундили? Совсем
меньшевистские повадки. Это все вас Наташа мутит.
С ночевками его вышла история. Решили поместить его у Катры и поручили
мне попросить ее. Но что лезть к человеку, который отбивается и руками и
ногами? Я решительно отказался. Тогда пошел к ней Перевозчиков.
Навязчивостью и ложью он многого достигает, - тою фальшивою "пролетарскою
моралью", которую культивируют как раз интеллигенты. В Ромодановске он сидел
в тюрьме; после долгих хлопот удалось уговорить одного адвоката внести за
него залог; Перевозчиков сейчас же скрылся: "У этих буржуев денег хватит!" В
квартире, данной нам буржуем, он пачкает сапогами диваны из презрения к
буржую.
Катра приняла Перевозчикова высокомерно, высокомерно отказала, а в
заключение прибавила:
- Пусть попросит Чердынцев, - тогда я подумаю.
С хохотом Перевозчиков рассказал это. Все хохотали, поздравляли меня с
победою над сердцем декадентки. Ужасно было глупо, и я-то понимал, что тут
вовсе не "победа".
Пересилил себя, пошел. Катра встретила меня очень любезно, в недоумении
пожимала плечами, сказала, что тут какое-то недоразумение. А глазами нагло
смеялась. И отказала решительно.
Ночует Розанов там и сям. Раза два даже у Маши ночевал, в передней.


Есть люди, есть странные условия, при которых судьба сводит с ними.
Живой, осязаемый человек, с каким-нибудь самым реальным шрамом на лбу, - а
впечатление, что это не человек, а призрак, какой-то миф. Таков Турман.
Темною, зловещею тенью он мелькнул передо мною в первый раз, когда я его
увидел. И с тех пор каждый раз, как он пройдет передо мною, я спрашиваю
себя: кто это был, - живой человек или странное испарение жизни,
сгустившееся в человеческую фигуру с наивно-реальным шрамом на лбу?
В первый раз я его увидел на митинге, в алом отблеске знамен, среди
плеска и шума неудержимо нараставшей потребности в действии. Бледный
полицмейстер пытался говорить:
- Граждане! Чтоб избежать напрасного кровопролития...
- Долой! Не мы крови хотим, а вы!..
- ...чтоб напрасно не полилась человеческая кровь, я умоляю вас...
- Вон его!.. Долой!..
Полицмейстер измученно махнул рукою и сошел с ящика. Кипели речи. Около
полицмейстера стояла Наташа. Мелькнула темная фигура, - это был Турман.
Задыхаясь, он остановился перед полицмейстером, потоптался. Странно
наклонившись, шагнул в сторону. Опять воротился. Как будто сновала зловещая
ночная птица. В одно время полицмейстер и Наташа вдруг поняли, - понял вдруг
и Турман, что они поняли. И стояли все трое, охваченные кровавою, смертною
дрожью, и молча смотрели друг на друга. Наташа заслонила полицмейстера рукою
и властно крикнула:
- Товарищ, уйдите!
Турман крепко сжатою рукою что-то держал в кармане пальто. Он топтался
на месте, дрожал и впивался взглядом в глаза Наташи.
- Уйти?.. Наташа!
- Сейчас же уйдите! Слышите?
- Так уйти?.. Ната... Наташа?..
Я решительно обнял его за плечи.
- Пойдемте, товарищ! Вам тут нечего делать!
Все еще дрожа, он покорно, как в гипнозе, пошел со мною в толпу...
Через минуту, все забыв, Турман жадно слушал несшиеся в толпу призывы.
Сегодня он опять темным призраком прошел перед душою, и опять я
спрашиваю себя: живой это человек? Или сгустилась какая-то дикая, темная
энергия в фигуру человека со шрамом на лбу?
Спокойно глядя на него, Розанов беспощадно говорил:
- В профессионалы вы не годитесь. Никакого дела мы вам дать не можем.
Вы не умеете сдерживать себя, когда нужно. Вы весь отдаетесь порыву. Вы не
ведете толпу, а сами несетесь с нею...
Турман дрожащими руками закуривал папиросу и никак не мог закурить.
- Как же это не может мне дело найтись? Я ни от чего не откажусь.
Давайте, что знаете. Что ж мне, сложа руки сидеть? И это тоже: с голоду
издыхать? Сами знаете, я теперь безработный. За общее дело пострадал, никуда
не принимают.
- Жалко вас, но партия не богадельня.
- Да я у вас не милостыни и прошу, а дела... Гм! Ну, па-артия!
Жалуются, людей нет, а людей гонят. Жалуются, денег нет, кругом все добывают
деньги - на пьянство, на дебош... А они на дело не могут.
Розанов быстро поднял голову.
- Как это деньги добывают?
- Как! Сами знаете!
Они молча смотрели друг другу в глаза.
- Вы говорите про экспроприации. Запомните, Турман, хорошенько: партия
запрещает их.
- Я вам под чужим флагом устрою. Наберу молодцов. Никто не узнает.
- Что такое? - Розанов встал. - Нам с вами разговаривать больше не о
чем.
- Та-ак... - Турман взялся за шапку. Он задыхался. - Значит,
окончательно за хвост и через забор? Благодарим!.. Речи болтать, звать на
дело, а потом: "Стой! Погоди! Ты только, знай организуйся". Спасибо вам за
ласку, господа добрые!
Собрание происходило в народном театре. На эстраде восседал весь их
комитет, - председатель земской управы Будиновский, помощник директора
слесарско-томилинского банка Токарев и другие. Приезжий из столицы профессор
должен был читать о правых партиях.
Ходили слухи, что на собрание явится со своими молодцами лабазник
Судоплатов - местный "Минин" и кулачный боец. Лица смотрели взволнованно и
тревожно.
В первом ряду сидела жена Будиновского, Марья Михайловна, рядом с
Катрою. Марья Михайловна поманила меня.
- Скажите, вы слышали, что будут судоплатовцы?
- Слышал.
- Неужели ваши будут так бестактны, что выступят?
- Обязательно!
- Ну да! Вы хотите сорвать собрание... Господи, положительно я не
понимаю. Сами бойкотируете выборы, - зачем же другим мешать? Ведь бог знает
что может произойти. Катерина Аркадьевна, не пойти ли нам за кулисы? Муж мне
советовал лучше там сесть, - если что выйдет, легче будет уйти.
- Конечно, пойдите, - оно безопаснее.
Катра вспыхнула, высокомерно оглядела меня и отвернулась. Марья
Михайловна взволнованно двинулась на стуле.
- Боже мой! Смотрите, - верно!.. Он!
В публике произошло движение. От входа медленно шел между стульями
лабазник Судоплатов в высоких, блестящих сапогах и светло-серой поддевке,
как будто осыпанный мукой. Сухой, мускулистый, с длинною седою бородою.
Из-под густых бровей маленькие глаза смотрели привычно грозно.
Говорят, у него дружина в сто человек, вооруженных револьверами. Он
входит к губернатору без доклада. Достаточно ему кивнуть головою, чтоб
полиция арестовала любого. Он открыто хвалится везде, что в дни свободы
собственноручно ухлопал пять забастовщиков.
Прошел он и сел во втором ряду. И замер, прямо глядя перед собою. Как
будто удав прополз и лег. Жуткий, гадливый трепет пронесся по рядам. Слухи
становились грозящей действительностью.
Наши заняли правую сторону амфитеатра. Мороз шепнул мне на ухо:
- Ну, значит, быть бою!
Весело блестя прищуренными глазами, он вынул из кармана кастет и
показал мне его из-под полы.
Вышел докладчик-профессор. Оглядел толпу близорукими глазами в очках и
начал.
Говорил он мягко, красиво и задушевно. Правые партии объявляют себя
опорою России: при каждом удобном случае твердят о своей готовности всем
пожертвовать для царя и отечества. На днях еще это говорил в Дворянском
собрании глава истинно русской партии, граф фон Ведер-Нох. Исследуем же их
программу, посмотрим, чем они готовы жертвовать. Вот, например, аграрный
вопрос. Беру программу, ищу и нахожу: первым делом рекомендуется
переселение. Спору нет, это дело не бесполезно, хотя статистикою доказано,
что свободных земель для заселения у нас весьма недостаточно. Но я спрошу:
где же тут жертва?.. Рабочий вопрос. Рекомендуется государственное
страхование рабочих. Опять против этого ничего нельзя возразить. Но
жертва-то, господа, жертва где же?..
Профессор улыбался близорукими глазами и разводил руками.
Ярко вскрыл он узкое своекорыстие разбираемой партии, широко и красиво
набросал собственную программу и кончил напоминанием, что на нас смотрит
история.
- В ваших руках, граждане, дальнейшая судьба России, и строго допросите
вашу совесть раньше, чем пойти к избирательным урнам!..
Захлопали - громко и настойчиво, но не густо. Большинство загадочно
молчало.
Председатель объявил перерыв.
Настроение становилось все тревожнее. Дамы со страхом косились на
Судоплатова. Он сидел на подоконнике и сонно-равнодушными, загадочными
глазами смотрел перед собою. Читать произведение •К жизни• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 2 из 10 << < 1 2 3 4 5 6 > >>
Просмотров: 7826 | Печать