Вересаев В.В. – К жизни


- Хорош меринок!.. Его бы, малый, овсецом кормить, - еще бы стал глаже.
- Да... Гнедчик был, - не прохлестнешь! А этот идет все равно что
играет... - Алексей устало зевнул и, зевая, кивнул на конюшню. - В конюшне
спишь?
- А то где же?
- Вот тут бы тебе спать, на вольном воздухе. Жарко, чай, в конюшне.
- Ну... В конюшне надо спать. Ночью, бывает, заболтают лошади.
Крикнешь - стихнут.
Месяц светил из-за лип. За углом дома, в саду, одиноко и тоскующе завыл
Аякс.
- А со своим покосом все еще не убрались?
- Нет, не косил еще. Завтра на уборку к нашему барину выезжать.
Степан вздохнул.
- Вот, парень, горе твое, - все девки у тебя. Мальчонка был бы, - вон
еще какой, а по нынешнему времени и за такого тридцать рублей дают. А от
девок какой прок?.. Тоже про себя скажу, - помру я скоро, Алеха. Ослаб!
Намедни вон какое кружение сделалось, - два дня без языка лежал. А нынче на
стогу стоял, вдруг опять в голове пошло, как колеса какие... Не продержусь
долго. А еще бы годочка два протянуть, - тебе за моей спиной вот бы как было
хорошо!
Алексей молчал.
Дул легкий ветерок. Широким, прочным теплом неслось с полей. Степан
стоял, свесив руки, и смотрел в теплый сумрак.
- Погодка-то, малый! Погодка! Весь покос теперь простоит. Гляди и рожь
захватит.
И как будто что-то неслышно говорил ему этот мягкий сумрак, пропитанный
призрачным, все слившим лунным светом. И как будто он радостно прислушивался
к этой тайной речи. Подумал, медленно поднес к носу щепоть табаку.
- А что, малый... Ничего там не будет, как помрешь. Вот как жеребец
гнедой сдох, - тоже и мы.
Сливалась со светящимся сумраком сгорбленная фигурка с дрожащей
головою. Кто это? Человек? Или что-то другое, не такое отделенное от всего
кругом? Казалось, - вот только пошевельнись, моргни, - и расплывется в
лунном свете этот маленький старик; и уж будет он не отдельно, а везде
кругом в воздухе, и благодатною росою тихо опустится на серую от месяца
траву.
Уехал Алексей. Степан постоял, поглядел ему вслед и ушел в конюшню.
Аякс за углом все выл. Переставал на минуту, прислушивался, начинал
лаять и кончал жалующимся воем.
В доме звякнуло окно, раскрылось. Высунулась всклокоченная голова
Федора Федоровича. Хрипло и сердито он крикнул:
- Пошел ты!.. Аякс!
Вой замолк.
- А-аякс!
Было тихо. Окно медленно закрылось.
Аякс в саду вдруг завыл громко, во весь голос, как будто вспомнил
что-то горькое. И выл, выл, звал и искал кого-то тоскующим воем.
За темными окнами засветился огонек. В халате, со свечкою в руках,
Федор Федорович вошел в залу. Он раскрыл окно и злобно крикнул в росистую
темноту сада:
- Аякс! Пошел!.. Вот я тебя!
Аякс на минуту смолк и завыл снова.
Тускло горела свечка на обеденном столе. Федор Федорович, взлохмаченный
и сгорбленный, медленно ходил по темной зале, останавливался у запертых
окон, опять ходил.
Из того светлого, что было во мне, в том светлом, что было кругом,
темным жителем чужого мира казался этот человек. Он все ходил, потом сел к
столу. Закутался в халат, сгорбился и тоскливо замер под звучавшими из мрака
напоминаниями о смерти. Видел я его взъерошенного, оторванного от жизни
Хозяина, видел, как в одиноком ужасе ворочается он на дне души и ничего,
ничего не чует вокруг.


Пьянеет голова. Пронизывается все существо крепкою, радостною силою.
Все вокруг скрытно светится.
А на берегу речки, в моей лощинке, - там творится и тонко мною
воспринимается огромное таинство жизни. Колдовскими чарами полна лощина. Там
я ощущаю все каким-то особенным чувством, - о нем не пишут в психологиях,
мыслю каким-то особенным способом, - его нет в логиках. И мне не нужны
теперь звериные глаза, я не томлюсь тем, что полуоткрывается в них,
загадочно маня и скрываясь. Не через глаза я теперь говорю со всем, что
кругом. Как будто тело само перестраивается и вырабатывает способность к
неведомому людям разговору, без слов и без мыслей, - таинственному, но
внятному.
Садилось солнце. Неподвижно стояла на юге синеватая муть, слабо мигали
далекие отсветы. Трава в лощине начинала роситься. Мягким теплом томил
воздух, и раздражала одежда на теле. Буйными, кипучими ключами била кругом
жизнь. Носились птички, жужжали мошки. Травы выставляли свои цветы и
запахами, красками звали насекомых. Чуялась чистая, бессознательная душа
деревьев и кустов.
Я разделся и с одеждой на руке пошел. Тепло-влажная трава ласкалась ко
мне, пахуче обнимала тело, - такое противно-нежное, всему чуждое, забывшее и
свет и воздух. Обнимала, звала куда-то. Настойчиво говорила что-то, чего
недостойно вместить человеческое слово, чего не понять мозгу, сдавленному
костяными покрышками.
На юге росли черно-синие тучи. С трепетом перебегали красноватые
взблески. Я выкупался и остался сидеть на берегу.
Все кругом жило сосредоточенно и быстро. Стрекоза торопливыми кругами
носилась над гладью речки и хватала мошек. Мошки весело реяли над рекою,
ползали, щекоча кожу, по моим голым ногам. И они не думали, что я сейчас
могу прихлопнуть их рукою, что сейчас их схватит стрекоза.
Ух, как все жило кругом! Любило, боролось, отдыхало, помогало друг
другу, губило друг друга, - и жило, жило, жило!
И захотелось мне вскочить, изумленно засмеяться своему калечеству и,
выставляя его на позор, крикнуть человечески-нелепый вопрос:
- Зачем жить?..
Гордым франтом, грудью вперед, летел над осокою комар с тремя длинными
ниточками от брюшка. Это, кажется, поденка... Эфемерида! Она живет всего
один день и нынче с закатом солнца умрет. Жалкий комар. Всех он ничтожнее и
слабее, смерть на носу. А он, танцуя, плывет в воздухе, - такой гордый
жизнью, как будто перед ним преклонился мир и вечность.
Розово-желтый закат помутнел. Я шел домой по тропинке среди гибко-живых
стен цветущей ржи. Под босыми ногами утоптанная тропинка была гладкая и
влажно-теплая, как разомлевшееся от сна человеческое тело.
Не хотелось уходить, я все останавливался. Из ржи тянуло широким
теплом, в чаще зеленовато-бледных стеблей непрерывно звучал тонкий звон
мошкары. Через голые ноги от теплой земли шла какая-то чистая ласка, и все
было близко, близко...
Где был я? Где было что кругом? Повсюду широкими волнами необозримо
колебалась огромная, бессознательная жизнь. И из темной глубины моей, где
хаос и слепой Хозяин, - я чувствовал, как оттуда во все стороны жадно
тянулись щупальца и пили, пили из напиравшей кругом жизни ее торжествующую,
несознанную правду.
И как вся жизнь вокруг томилась этою несознанностью! Она тянулась и
проникала ко мне, через меня хотела осознать тебя, ползала по раскинутым
щупальцам. И чувствовалось, тесны были пути и прерывисты, как завядшие,
подгнившие корни. Только малые капли доходили до меня.
Но пусть! И этих капель было довольно.
Хотелось упасть коленями на гладко-теплую землю, и воздеть руки, и в
восторге молиться... Кому? Как будто солнечно-горячий и яркий свет хлынул в
душу, прорвал окутывавший ее туман... Жизнь! Жизнь!
Сила великая. Сила всесвятая и благая. Все, что пропитывалось ею,
освещалось изнутри и возвеличивалось, все начинало трепетать какими-то
быстрыми внутренними биениями. Темнел вдали огромный дуб, серел на тропинке
пыльный подорожник, высоко в небе летела цапля, вяло выползал из земли
дождевой червь. Все и всех жизнь принимала в себя, властительница светлая.
Сколько я думал, сколько искал - и ничего не мог понять ни своими мыслями,
ни мыслями других людей. А здесь теперь было все так ясно и просто, так
неожиданно-понятно. И если бы Алеша понял хоть на миг...
Понял... Что-то больно кольнуло в душу. Этого понять нельзя. Может
понять только просветлевший Хозяин, а он предатель и раб, ему нельзя
доверять. И по-обычному я враждебно насторожился. Я искал, - где он, вечный
клещ души? Но не было его. Он исчез, слился со мною, слился со всем вокруг.
Не было разъединения, не было рабства, - была одна только безмерная радость.
Радость понимания, радость освобождения.
Я вышел на дорогу к усадьбе. Там, где была на небе муть, теперь
шевелились и быстро росли лохматые тучи. Непрерывно трепетали красноватые
взблески, сдержанно рокотал гром.
На краю дороги шевелился под налетевшим ветерком куст полыни. Был он
весь покрыт седою пылью, средь желтоватых цветков ползали остренькие черные
козявки. Со смехом в душе я остановился, долго смотрел на куст.
- Ты! Сбрось свою бессознательную мудрость. Думай! Ответь, - для чего
ты живешь? Осыпает тебя придорожная пыль, ползают по тебе козявки. Сосешь ты
соки из земли, лелеешь свою жизнь, - для чего? Подумай, - для чего?
И сразу обмякла душа куста, как будто смрадом его обвеяло. Стал он
жалок и ничтожен. Задумался скорбно, наконец ответил:
- Да, такая жизнь бессмысленна... А вот что, - нужно жить для всех этих
других полынных кустов. Прикрывать их от пыли, переманивать на себя вредных
козявок...
- Ну, а им что от того, что меньше их будет осыпать пыль и меньше будут
точить козявки?
Все шире растекался смрад. Серый, вялый сумрак вставал из земли. Все
вокруг - все делалось ничтожным и презренным. Ласточки остановили свой лет в
воздухе, растерянно и недоумело трепыхали крылышками.
- Для чего наша жизнь? Ну, будем ловить мошек, выведем птенцов. Осенью
лететь за море, потом возвращаться. Опять лепить гнездо, опять выводить
птенцов, и так каждый год. А потом - смерть.
И повсюду кругом зашелестело, заныло, зашипело, застонало. Дождевые
черви обеспокоенно выползали из своих ходов, никла колосьями рожь, очумело
метались мошки.
- Зачем жизнь?
Нетерпеливо вдруг сверкнул воздух, и гневный негодующий грохот
покатился по небу. Бешено рванулся ветер. Черное и грозное быстро мчалось
поверху.
Хотелось смеяться, хотелось протягивать руки.
- Не гневись, великая! Я только шутил, - шутил пошлою человеческою
шуткою... Жизнь! Жизнь! Не оскорблю я тебя, не вложу в тебя вопросов
подгнивающей собственной души. Я далек от тебя, трудно различаю тебя сквозь
мутный туман, но я теперь знаю! Я знаю!
Перекатывался гром. Выл сухой ветер, захватывал дыхание, трепал одежду.
И вся жизнь вокруг завилась вольным, радостно-пьяным ураганом.

1908


ПРИМЕЧАНИЯ

К ЖИЗНИ

Впервые - журн. "Современный мир", 1909, ЉЉ 1 - 3. Написано в 1908
году.
Повесть "К жизни" в большей или меньшей степени не приняли как круги
революционные, так и откровенно реакционная пресса. Положительные оценки
были редки. Правда, критикой отмечалось, что новая повесть дает материал для
изучения настроений эпохи. "Вересаев очень чутко улавливает разного рода
общественные настроения, различные в творящейся вокруг нас жизни. Уловил он
и эту апатию, и эту скуку, и это омертвение еще недавно столь живого
организма... Вересаев как бы видит, что эта усталость, эта общественная
апатия - только внешняя кора. Что под нею, в одних местах глубоко, но все же
притихли живые ключи... которые еще недавно так бурлили на глазах у всех", -
замечал В.Боцяновский в "Литературных листках" ("Новая Русь", 1909, 26
марта).
Вместе с тем рецензенты самых разных направлений писали, что по своей
идейной направленности и художественным особенностям "К жизни" уступает
повестям "Без дороги" и "Поветрию", но мотивы неприятия нового произведения
В.Вересаева были различны у представителей борющихся лагерей русской
общественной мысли.
Элементы мистики, биологизма, культ внесоциально толкуемой "живой
жизни", естественно, вызывали возражения у тех, кто продолжал видеть в
пролетарском движении залог успеха борьбы за новое общество. Н.На-ов в
статье о сборниках "Знания" сожалел, что изображение революционных
настроений рабочих оттеснено в повести "К жизни" на задний план
"размышлениями на тему, что думает добрый интеллигент в этапе, когда ему не
спится..." ("Голос Приуралья", 1910, 11 августа).
В условиях торжества реакции пресса в основном предоставляла слово
рецензентам черносотенных и охранительных убеждений. Идеи гуманизма,
очевидное желание автора противостоять упадническим настроениям,
господствующим в литературе, вызывали раздражение в либерально-реакционных
кругах. "Современное слово" (1910 1/14 января), "Весы" (1909, Љ 5) и др.
называли повесть "длиннейшей и скучнейшей", а самого автора -
"идейно-жизнерадостным товарищем из первокурсных медиков", "совершенно
безнадежным", "конченным писателем". С другой стороны, критиков правого
лагеря радовал определенный отход писателя от социальных тем к постижению
"темных влечений души" ("Русские ведомости", 1909, 9 апреля). Они склонны
были рассматривать повесть "протоколиста" марксизма В.Вересаева как симптом
резкого изменения умонастроений в среде молодых революционеров и как
свидетельство того, что революция зашла в тупик ("Новое время", 1909, 10/23
апреля).
Это были, конечно, передержки, попытки использовать "живую жизнь"
В.Вересаева в борьбе с революционными настроениями.
Пожалуй, наиболее объективная оценка повести "К жизни" давалась в
статье Вл.Кранихфельда ("Современный мир", 1909, Љ 5). Критик рассматривал
повесть как "правдивую и вдумчиво написанную летопись интеллигентских
настроений" тех дней. Вл.Кранихфельд убедительно вскрывал
индивидуалистическую сущность таких мнимых революционеров, как герой повести
Чердынцев. "Когда революционные волны пошли на убыль", Чердынцев "не
поставил себе вопросов: почему не удалась эта работа, почему результаты ее
не оправдали его ожиданий и надежд?.. Вопрос: зачем жить? - вытеснил все
остальные и завладел всем его существом", "возрождение Чердынцева произошло
в плоскости чисто индивидуальных переживаний", и поэтому вересаевский лозунг
"живой жизни" не может увлечь массы. Объективно повесть рисовала характерный
для тех лет процесс "разобщения личности со средой". Это определяет ее
большое познавательное значение.
На склоне лет писатель весьма отрицательно оценивал свою повесть,
считая, что она "самая плохая из всех" его вещей, "неуклюжая, надуманная,
неубедительная" ("Записи для себя"). С этой излишне резкой оценкой трудно
согласиться, да и сам В.Вересаев включал "К жизни" во все свои собрания
сочинений. Однако ряд его конкретных замечаний о повести представляет
несомненный интерес: "Не могу... принять упрека за то, что повесть написана
взъерошенным, претенциозным языком, что я в ней поддался тогдашней "моде".
Решительно все другое мое, относящееся к тому времени, написано обычным моим
языком. Здесь же "поддался моде" не я, а герой моей повести, которая ведется
от первого лица, в виде дневника. Мне пришлось даже ломать себя, чтобы
заставить говорить моего героя языком, для того времени характерным.
...Я захотел все свои нахождения вложить в повесть, дать в ней ответы
на все мучившие меня вопросы. Но... ответы эти для того времени и для
выведенного мною лица были совершенно нехарактерны. Это были именно только
мои ответы, для себя". В то же время В.Вересаев подчеркивал, что "повесть...
в известной степени отражает настроения тогдашней молодежи и составляет
неотделимое звено в цепи моих повестей, отражающих душевную жизнь "хорошей"
русской интеллигенции" (Там же).
Сама же идея "живой жизни" оставалась для него неизменно дорогой не
только как теория, но и как практическое средство самовоспитания, укрепления
в душе радостного отношения к миру. В одном из писем 1928 года он писал:
"Эх, вся эта угрюмость, отчаяние, неприятие жизни, - как они вдруг
становятся чуждыми и непонятными, когда человек начнет дышать чистым
воздухом полей, моря или гор, когда солнце начнет горячо ласкать его
обнаженную "кожу". Вот говорите Вы о "духе", когда одним лучом солнца можно
перестроить всю душу человека и жизненно-страшное сделать смешно нестрашным.
И как трудно утешать и поддерживать один "дух", когда ничем нельзя
поддержать питающее его тело. И все-таки некоторым суррогатом может служить
интенсивно осознанное убеждение, что страх и мрак жизни - не в ней самой, а
в нашем восприятии. Мне лично иногда силою этой мысли удается встать выше
идущего из нутра мрака и угрюмости". Б.Топиро, рассказывая о посещении
В.Вересаева в 1940 году и о его философско-эстетических взглядах, писал:
"Хорошо живет тот, кто творит жизнь, - вот мое учение! - повторяет он
по-русски это замечательное изречение Гете" ("В гостях у писателя
В.В.Вересаева". - "Ленинское знамя", Петрозаводск, 1940, 22 сентября).
По свидетельству В.Вересаева, "до известной степени прототипом доктора
Розанова" был брат А.В.Луначарского - Платон Васильевич Луначарский,
который, будучи сосланным в Тулу, вел там в начале века революционную
работу.
Готовя повесть "К жизни" для Полного собрания своих сочинений в изд-ве
т-ва А.Ф.Маркс (т. 4, СПб., 1913), В.Вересаев сделал небольшую
стилистическую правку, несколько сократил рассуждения о "Хозяине" и
"Властителе", снял тринадцать заключительных эпизодов повести.
Печатается по изданию: В.В.Вересаев. Полн. собр. соч., т. VI. М., 1930.

Ю.Фохт-Бабушкин

Читать произведение •К жизни• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 10 из 10 << < 6 7 8 9 10
Просмотров: 7830 | Печать