Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы


   Подошел к нищему, подал монетку и благочестиво заговорил:
   - Молись, дедушка, за здравие Викентия и Марии, Викентия и Елизаветы, Анисии, потом за упокой души...
   Я ждал благодарно-внимательного взгляда старика. Но он посмотрел на свою ладонь с моей монеткой и, не дослушав, деловито сказал:
   - Полушка... А копейки, малый, не найдется? Не хватает у меня на два фунта хлеба...
   Я сконфузился.
   - Копейки? Кажется, есть. Сейчас посмотрю.
   - Поди погляди.
   У меня было три копейки на завтрашний завтрак в гимназии, - нам каждый день выдавали на это по три копейки. Пошел домой, достал из своего стола копейку и дал старику, И уж не посмел заикнуться о своем и Маши Плещеевой здравии. Старик равнодушно сказал:
   - Спасибо.
   И спрятал копейку. И даже не переспросил, о чьем здоровья поручено ему позаботиться на этом свете и сколько душ спасти на том.
  
   —
  
   Полицмейстер у нас был очень замечательный и глубоко врезался мне в память. Александр Александрович Трншатный. Невысокий, полный, очень красивый, с русыми усами, с тем меланхолически-благородным выражением в глазах, какое приходилось наблюдать только у полицейских и жандармских офицеров. Замечателен он был в очень многих отношениях.
   Во-первых, Один во всей Туле он разъезжал в санках, запряженных в "пару на отлете": коренник, а с правой стороны, свернув шею кольцом, - пристяжная. Мчится, снежная пыль столбом, на плечах накидная шинель с пушистым воротником. Кучер кричит: "поди!" Все кучера в Туле кричали "берегись!", и только кучер полицмейстера кричал "поди!" Мой старший брат Миша в то время читал очень длинное стихотворение под заглавием "Евгений Онегин". Я случайно как-то открыл книгу и вдруг прочел:
  
   ...в санки он садится,
   "Поди! поди!" - раздался крик;
   Морозной пылью серебрится
   Его бобровый воротник.
  
   Я даже глаза вытаращил от радости и изумления: наш Трншатный! Сразу я узнал. Наверно, сочинитель бывал у нас в Туле.
   Во-вторых, на всех афишах и объявлениях внизу мелким шрифтом печаталось: "Печатать разрешается. Полициймейстер А. Трншатный". И не "полицмейстер", а на каком-то неизвестном языке: "полицинмейстер". По-немецки, - я отлично знал, - будет "полицеймейстер".
   Потом еще сама фамилия Трншатный. Три, а чего три, - никому не известно. Мещане и мужики называли его "Триштанный".
   Но самое замечательное, самое непонятное и всего больше поражавшее мой ум было в нем то, что он только очень редкие фразы говорил по-русски, больше же всего говорил. на великолепном французском языке, хотя кругом ни одного француза не было. Помню, упал человек на углу Киевской и Посольской и лежал боком, тяжело хрипя, со странным лицом, темным, как мокрый снег. Подкатил в своих санках Трншатный, соскочил, толпа перед ним раздалась. Он на русском языке велел городовому привести извозчика, а потом быстро заговорил по-французски, устремив взгляд куда-то поверх наших голов. Бабы, разинув рты, смотрели ему в усы, я оглядывался: с кем это он? Никого подходящего не было. А он все говорил и говорил:"Voyons! N'est ce pas? Eh bien!" (Послушайте! Не так ли? Хорошо! (франц.)) Очень это большое во мне вызывало к нему уважение. И я думал: "Наверно, он всегда живет в самом аристократическом обществе!"
   Шел из гимназии и встречаю на Киевской Катерину Сергеевну Ульянинскую, - она была у нас раза два-три в год. Шаркнул ногой и протянул руку. Она, не вынимая рук из муфты, посмотрела на мою протянутую руку и любезно сказала:
   - Здравствуйте, Витя!.. Как здоровье мамы?
   Ух, как помню я свою красную от мороза, перепачканную чернилами руку, - как она беспомощно торчала в воздухе, как дрогнула и сконфуженно опустилась. Катерина Сергеевна поговорила минутки две, попросила передать ее поклон папе и маме и, все не вынимая рук из муфты, кивнула мне на прощанье головой.
   С тех пор я хорошо помню, что нельзя первому подавать руку дамам,
  
   —
  
   И еще был один такой урок, который тоже запомнился мне на всю жизнь.
   Мама велела мне зайти после всенощной в Петропавловскую аптеку и взять лекарство. Папа был популярный в городе врач, и в аптеке ко мне относились очень ласково. Раз, помню, для каких-то моих дел (кажется, чтобы спрятать волосы Маши Плещеевой) мне очень было нужно красивую, с картинками, коробочку от лекарств. Я зашел в Петропавловскую аптеку и спросил, конфузясь: можно у них купить коробочку одну, без лекарств? У аптекаря были длинные черные усы, они торчали прямо в стороны. Он улыбнулся, вышел в другую комнату и вынес мне сверточек.
   - Сколько стоит?
   - Ничего.
   Пришел домой. Развернул. Вот радость! Большая зеленая коробочка с альпийским видом и в ней что-то еще. Открываю - другая коробочка, красная, на картинке два кролика. В ней - синяя, с девочкой. Еще и еще, все меньше, - так всего восемь коробочек!
   Так вот зашел я теперь в аптеку. Была метель, на гимназической моей фуражке и плечах шинели пластами лежал снег. Я подошел к конторке, протянул рецепт аптекарю, - тому самому, с усами. Он сурово оглядел меня и вдруг резко сказал:
   - Потрудитесь снять шапку!
   Я густо покраснел и снял. Аптекарь стал писать ярлычок, а я ждал: вот он сейчас увидит, что рецепт для доктора Смидовича, улыбнется и попросит у меня прощения. Но он так же сурово протянул мне ярлычок и отвернулся к другому покупателю.
   Я долго взволнованно ходил по улицам, под ветром и снегом. До сих пор мне странно вспомнить, как остро пронзало мне в детстве душу всякое переживание обиды, горя, страха или радости, - какая-то быстрая, судорожная дрожь охватывала всю душу и трепала ее, как в жесточайшей лихорадке. С горящими глазами я шагал через гребни наметенных сугробов, кусал захолодавшие красные пальцы и думал:
   "Вот бы хорошо, если бы я был полицмейстер Тришатный! Так бы в санках, в паре на отлете, я подлетаю к Петропавловской аптеке. Вошел, протянул указательный палец:
   - В двадцать четыре часа вон из Тулы! Аптекарь побледнел, испуганно стал спрашивать:
   - За что?
   - Ты знаешь за что! В двадцать четыре часа вон!
   И больше ничего не стал слушать. Повернулся - и назад в санки свои. Кучер кричит: "Поди! поди!" Морозной пылью серебрится мой бобровый воротник".
   И отлегало от души, и дрожь в ней затихала. Я уже колебался: не оставить ли аптекаря, так и быть, в Туле? И вдруг опять острая боль пробивала душу, и я вспоминал: вовсе я не Тришатный, аптекарь спокойно стоит себе за конторкой и совсем не раскаивается в том, что так меня обидел. И я дальше, дальше шел в вьюжную темноту и курящиеся сугробы.
   Лет через двадцать пять, в Париже, я зашел в магазин купить себе галстук - и машинально поспешил снять шляпу. Приказчик с сконфуженным, страдающим за меня лицом потихоньку сказал:
   - Мосье! Наденьте шляпу.
  
   —
  
   Когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, жизненное мое призвание определилось для меня с полной точностью. Я прочел роман "Морской волк", -кажется, Купера, - несколько романов Жюля Верна и бесповоротно убедился, что я рожден для моря и морской службы. К тому же я случайно увидел на улице кадета морского корпуса. Мне очень понравилась его стройная фигура в черной шинели с бело-золотыми погонами и особенно - бескозырная шапка с ленточками.
   Но всякому, читавшему повести в журнале "Семья и школа", хорошо известно, что выдающимся людям приходилось в молодости упорно бороться с родителями за право отдаться своему призванию, часто им даже приходилось покидать родительский кров и голодать. И я шел на это. Помню: решив окончательно объясниться с папой, я в гимназии, на большой перемене, с грустью ел рыжий треугольный пирог с малиновым вареньем и думал: я ем такой вкусный пирог в последний раз.
   Вечером я решительно вошел к папе в кабинет и, задыхаясь от волнения, сказал:
   - Папа, мне с тобой нужно очень серьезно поговорить. Папа оторвался от книги и внимательно посмотрел на
   меня поверх очков.
   - Пожалуйста. В чем дело?
   - Вот что.- Я потерял дыхание, поймал его и продолжал.- Я долго думал и пришел к окончательному выводу, что мое настоящее призвание есть... морская стихия.
   - Какая стихия?
   - Мо... морская. То есть, значит, море.
   - Море? -Да.
   - Угу!
   - И мое решение непоколебимо. Я решил бросить гимназию и поступить в морской корпус. Не отговаривай меня, это дело решенное, я не могу противиться моему призванию.
   Папа все так же внимательно и серьезно смотрел на меня
   поверх очков.
   - Раз ты чувствуешь, что это твое призвание, то противиться ему, конечно, не следует. Хорошо, будь моряком. Но ты кем хочешь быть, - матросом, чтобы только мыть шваброй полы на корабле, или капитаном, чтобы управлять кораблем?
   - Я бы лучше хотел быть капитаном".
   - Вот видишь. А теперь, чтобы стать капитаном, нужно быть очень образованным человеком: нужно знать высшую математику, астрономию, географию, метеорологию... Мы, значит, сделаем так: ты кончишь гимназию и тогда сейчас же поступишь в морской корпус. Раз это, действительно, твое призвание, то к нему необходимо отнестись самым серьезным образом.
   Я вышел от папы с облегченным сердцем! и с чувством победителя. И только одно было горько: как долго еще ждать - целых пять лет!
  
   —
  
   Когда я был в приготовительном! классе, я в первый раз прочел Майн-Рида, "Охотники за черепами". И каждый день за обедом в течение одной или двух недель я подробно рассказывал папе содержание романа, - рассказывал с великим одушевлением. А папа слушал с таким же одушевлением, с интересом расспрашивал, - мне казалось, что и для него ничего не могло быть интереснее многотрудной охоты моих героев за скальпами. И только теперь я понимаю, - конечно, папа хотел приучить меня рассказывать прочитанное.
  
   —
  
   В 1879 году в Сиднее, в Австралии, должна была открыться всемирная выставка. Однажды, в субботу, за ужином, папа стал мечтать. Первого января тираж выигрышного займа. Если мы выиграем двести тысяч, то все поедем в Австралию на выставку. По железной дороге поехали бы в Одессу, там сели бы на пароход. Как бы он пошел? Через Константинопольский пролив... "Принеси-ка, Виця, географический атлас!"
   Мы обсели атлас, жадно следим, как пароход пойдет через Мраморное море, через Эгейское. Остановка в Смирне... "Где Смирна, ну-ка? Вот она... Через Суэцкий канал. Доехали до Австралии. Что нам там смотреть?" Папа принес какие-то книги, читаем, как открыли Австралию, про климат, про фауну и флору... А что такое фауна? Папа, надев очки, читает про зверей Австралии. Вот потеха! Сумчатые животные. Оказывается, не только кенгуру, а самые разные животные в Австралии - все двуутробки, с сумками на животах! И мыши, и куницы, и летучие мыши, и даже волки!.. Растения. Фикусы, - вот те самые, которые у нас возле окон, - оказывается, они из Австралии! Целые огромные рощи вот из таких фикусов! Мы будем в них гулять! В роще из фикусов! И еще, оказывается, из этих фикусов добывается каучук, - тот самый каучук, из которого делают резину для мячиков, резинок и девочкиных подвязок. Вот потеха!
   Немного откинув назад голову, папа читает сквозь очки:
   "Случающиеся по временам засухи составляют для колонистов, страдающих от них каждые 10-12 лет, самое тяжкое бедствие: они губят и хлеб и скот. Только Виктория в Южная Австралия не посещаются этими бичами..."
   Горя глазами, я жадно расспрашиваю:
   - Бичами?.. А в других местах колонистов бьют бичами? Кто их бьет?..
   Поздно вечером мы расходимся спать и долго еще говорим про Австралию, - благо, завтра воскресенье, можно спать сколько угодно. Значит, скоро поедем... И ах! Только утром, проснувшись с протрезвившимися головами, мы соображаем, что для всего этого требуется еще один маленький пустячок: выиграть двести тысяч!..
   Но географию Австралии мы за один вечер совершенно незаметно прошли так, как не прошли бы, заучивая уроки о ней, в течение недели.
  
   —
  
   К а к я ч и т а л "М е р т в ы е д у ш и".- Папа мне сказал:
   - Что ты все читаешь эту дрянь, Майн-Рида твоего, Эмара? Почитай Мертвые души".
   И привез мне их. Я прочел с увлечением, мне очень понравилось. В разговоре я так и сыпал гоголевскими выражениями: "с ловкостью почти военного человека", "во фраке наваринского дыма с пламенем" и т. п. Как-то за обедом папа спросил:
   - Ну , что, Виця, прочел Мертвые души"?.
   - Да.
   - Как тебе понравился Плюшкин?
   - Плюшкин? Такого там нет. Папа расхохотался.
   - Как нет? Ну, а Ноздрев, Собакевич, Манилов?. Я с недоумением ответил:
   - И таких нет.
   - Вот потеха! Кто же есть?
   - Чичиков есть, Тентетяикев, генерал Бетрищев, Петр Петрович Петух...
   Конфуз получился большой. Папа безнадежно вздохнул и махнул рукою.
   В чем же дело? До сих пор не могу понять, как это случилось, -но всю первую часть книги я принял за... предисловие. А это я уже и тогда знал, что предисловия авторы пишут для собственного удовольствия, и читатель вовсе их не обязан читать. И начал я, значит, прямо со второй части...
   Вообще, много неприятностей доставили мне эти Мертвые души". В одном месте Чичиков говорит: "это полезно даже в геморроидальном отношении". Мне очень понравилось это звучное и красивое слово - "геморроидальный". В воскресенье у нас были гости. Ужинали. Я был в ударе. Мама меня спрашивает:
   - Витя, хочешь макарон?
   - О да, пожалуйста! Это полезно даже в геморроидальном отношении!
   Я с шиком выговорил это слово, и оно звучно пронеслось по столовой, вызвав момент всеобщей тишины. Взрослые гости наклонили лица над тарелками. Папа опустил руки и широко открытыми глазами взглянул на меня:
   - Виця! Как же ты употребляешь слова, которых не понимаешь?
   После ухода гостей он мне основательно намылил голову и объяснил, что значит это звонкое слово.
  
   —
  
   С Лермонтовым я познакомился рано. Одиннадцати - двенадцати лет я знал наизусть большие куски из "Хаджи-Абрека", "Измаил-Бея" и "Мцыри". В "Хаджи-Абреке" очень дивила меня несообразительность людская. Хаджи-Абрек, чтоб отомстить Бей-Булату за своего брата, убил возлюбленную Бей-Булата, Лейлу, и сам ускакал в горы. Через год в горах нашли два окровавленные трупа, крепко сцепившиеся друг с другом и уже разложившиеся.
  
   Одежда их была богата,
   Башлык их шапки покрывал;
   В одном узнали Бей-Булата,
   Никто другого не узнал.
  
   А я вот узнал. Сразу, без малейшего труда узнал: второй был Хаджи-Абрек. А как же там никто не догадался?!!
   Знал я наизусть и "Бородино". Одну из строф читал так:
  
   Мы долго молча отступали.
   Досадно было, боя ждали.
   Ворчали старики:
   "Что ж мы? На зимние квартиры?
   Не смеют что ли командиры
   Чужие изорвать мундиры?
   О, русские штыки!"
  
   Соображая теперь, думаю, что больше в этом виноват был Лермонтов, а не я. Какая натянутая, вычурная острота. Совершенно немыслимая в устах старых солдат: "Не смеют что ли командиры чужие изорвать мундиры о русские штыки?"
  
   —
  
   Очень увлекался я книжкою Грубе "Очерки из истории и народных сказаний", мне ее подарили на именины, когда я был в первом классе. Красивый коленкоровый ярко-голубой переплет с золототисненным заглавием и на корешке мои инициалы: В. С, Очерки древнегреческой мифологии, греческой и римской истории, Я хорошо эту книжку знал, был великолепно ориентирован во всех греческих богах, греческих и римских героях. Очень раз отличился в классе. Во втором классе история еще не проходилась. И вдруг я, на уроке русского языка, в упражнениях на условные предложения, написал такую фразу: "Если бы Марий не разбил кимвров и тевтонов, то Рим, может быть, навсегда бы погиб".
   - Смидович! Что это ты написал? Что ты знаешь про кимвров, тевтонов и Мария?
   Я с одушевлением стал рассказывать о вторжении диких германских варваров в Италию, о боях с ними Мария, о том, как жены варваров, чтобы не достаться в руки победителям, убивали своих детей и закалывались сами. Учитель, задавший мне свой вопрос с ироническим недоверием, слушал, пораженный, и весь класс слушал с интересом. Я получил за свою работу пять с крестом, - у нас отметка небывалая.
  
  
   Слава о моем превосходном знании древней истории и особенно греческой мифологии понемногу стала очень прочной. Однажды в воскресенье, когда у нас были гости, папа сказал Докудовскому, председателю земской управы, указывая на меня:
   - Вот - знаток греческой мифологии: про любого греческого бога расскажет самым обстоятельным образом. Спросите-ка его что-нибудь.
   Я скромно и горделиво ждал. Он с любопытством повернулся ко мне, оглядел умными насмешливыми глазами.
   - Посмотрим! Ну-ка, молодой человек, скажите мне, кто такая была Геката?
   Геката... Про нее ничего у Грубе не говорилось. Я растерянно молчал.
   - Ну, или вот - Ламия?
   И про Ламию ничего не было у Грубе... Мама, чтоб оправдать меня, сказала:
   - Сконфузился!
   Я поспешил исчезнуть.
  
   —
  
   К а к я у з н а л п р о т а й н у п р о и с х о ж д е н и я ч е л о в е к а. - Кажется, был я тогда в третьем классе. Не помню, в сочинении ли, или в упражнениях на какое-нибудь синтаксическое правило, я привел свое наблюдение, что петух - очень злая птица: часто вдруг, ни за что, ни про что, погонится за курицей, вскочит ей на спину и начнет долбить клювом в голову. Класс дружно захохотал, а учитель, стараясь подавить улыбку, наклонился над классным журналом. Я был в большом недоумении.
   Потом долго товарищи подтрунивали надо мною и сочувственно спрашивали:
   - Ну, так как, Смидович, правда, какая злая птица - петух ?
   И хохотали. Но никто почему-то не соблазнился желанием объяснить мне, в чем дело. И я продолжал недоумевать.
   Уж через год товарищ Зейлер открыл мне тайну зачатия живых существ. Было это в нашем саду, раннею весною; среди веток с набухшими почками прыгали скворцы, ярко-зеленые стрелки пробуравливали бурые прошлогодние листья, от земли несло запахом здоровой прели. Меня ужасно удивило и рассмешило то, что Зейлер мне рассказал, и я долго не мог поверить, что это вправду так. Не наполнило меня это ни ужасом, ни сладострастным чувством. Всего мне было удивительнее: неужели взрослые, серьезные люди могут заниматься таким неприличным озорством? Потеха! Ей-богу, даже и мы, мальчишки, этакой штуки не придумали бы!
  
   —
  
   Воротился из гимназии, пошел домой двором, через кухню. Акулина жарила картошку. Очень вкусная бывает картошка, когда только что поджарена, Я стал есть со сковороды. Окна кухни выходили в сад, - вдруг слышу, папа с террасы кричит:
   - Миша, Виця, Юля! Идите сюда! Скорей, скорей!
   Таким тоном, что нас ждет что-то очень приятное. Он привел нас к себе в кабинет, усадил и стал читать.
   У новгородской посадницы сидит важная боярыня Мамелфа Дмитриевна, потом приходит молодец Василько; говорят о том, что на вече выбрали нового воеводу... Картошка какая вкусная! Поспею еще в кухню?
   Приходит посадник. Василько проговаривается, что затеял с товарищами этою ночью вылазку из осажденного Новгорода. Посадник в негодовании выясняет ему всю преступность их затеи в такое время, когда важен всякий лишний человек... Я прикидывал глазом, - много ли остается чтения? Много. Эх, не поспею в кухню. Акулина поставит картошку в духовку, - тогда уж не даст. А за обедом совсем уж другой вкус у картошки.
   Василько говорит, что сам теперь видит, не дело затеял, да уж нельзя отступаться: товарищи назовут трусом.
  
   Посадник
   Ты разве трус?
   Василько
   Ты знаешь сам, что нет.
   Посадннх
   А коль не трус, о чем твоя забота?
   Не пред людьми, перед собой будь чист!
   Василько
   Так, государь, да не легко же...
   Посадник
   Что?
   Чужие толки слушать? Своего,
   А не чужого бойся нареканья.-
   Чужое - вздор!..
  
   Не видать мне больше картошки. Ну, да не беда! Хорошо!.. Папа читал строго, веско, с проникновенностью, - вот так он всегда и сам говорил нам такое. И сливался папа с посадником, и я не мог себе представить, чтоб посадник выглядел иначе, чем папа. Над душою вставало что-то большое, требовательное и трудное, но подчиняться ему казалось радостным.
   Это была драма Алексея Толстого "Посадник". По воскресеньям у нас собирались "большие", происходили чтения. Председатель губернской земской управы Д. П. Докудовский, лысый человек с круглой бородой и умными насмешливыми глазами, прекрасный чтец, привез и прочел эту драму. Папа был в восторге. Весь душевный строй посадника действительно глубоко совпадал с его собственным душевным строем. Он раздобыл у Докудовского книжку и привез, чтоб прочесть драму нам.
   11 ноября были мои именины, и я получил в подарок от папы и мамы собрание стихотворений Ал. Толстого, где находилась и драма "Посадник". Красивый том в коленкоровом переплете цвета какао, с эолототисненным факсимиле через всю верхнюю крышку переплета из нижнего левого угла в верхний правый: "Гр. А. К. Толстой". И росчерк под подписью тоже золототисненный.
   На первой за переплетом чистой странице было написано фиолетовыми чернилами:
  
   1879 года
  
   Может быть, в свете тебя не полюбят.
   Но, пока люди тебя не погубят,
   Стой, - не сгибайся, не пресмыкайся,
   Правде одной на земле поклоняйся!..
   Как бы печально ни сделалось время,
   Твердо неси ты посильное бремя,
   С мощью пророка, хоть одиноко,
   Людям тверди, во что веришь глубоко!
   Мало надежды? Хватит ли силы?
   Но до конца, до грядущей могилы,
   Действуй свободно, не уставая,
   К свету и правде людей призывая!
  
   Завещание Вице от В. Смидович. Е. Смидович
  
   Это стихотворение взято у А. Навроцкого, автора известной песни "Утес Стеньки Разина" (Есть на Волге утес...). Он в то время издавал либерально-консервативный журнал "Русская речь". Папа выписывал этот журнал, и он ему очень нравился.
   После "Сказки про воробья", о которой я рассказывал, ничего У меня так не отпечаталось в душе, как это завещание.
  
   —
  
   Мы наряжались на святках. Когда стали перед обедом переодеваться, я залюбовался собою в зеркало: с наведенными китайскою тушью бровями и карминовым нежно-красным румянцем на щеках я был просто очарователен. Вечером мы ехали на детский бал к Ладовским. И у меня мелькнуло: брови-то необходимо смыть, - сразу заметят, а румянец на щеках оставлю. Кто заметит? Ну, а заметят, - скажу:
   - Черт знает, что такое! Днем мы наряжались, не успел хорошенько смыть!
   Так и поехал на бал нарумяненным; да и брови-то смыл не особенно тщательно, - были не черные, а все-таки много темнее обычного. Сначала все шло хорошо, - никто ничего не замечал. Но начались танцы. Было жарко, душно; я танцевал с упоением в своем суконном синем мундирчике с серебряными пуговицами. В антракте вошел в комнату для мальчиков. Гимназисты увидели меня и стали хохотать:
   - Господа! Посмотрите, как Смидович намазался!
   Я суиулся к зеркалу, - позор! Разгоряченное мое лица было великолепнейшего темнокирпичного цвета, и на нем предательскими пятнами алел на щеках иежно-карминовый румянец.
   Я было начал:
   - Черт знает, что такое! Наряжались сегодня, не успел смыть...
   - Не успе-ел! Как девчонка намазался! Не поверили, подлецы.
  
   —
  
   Я взял из гимназической библиотеки роман Густава Омара "Морской разбойник". Кто-то из товарищей или еще кто-то взял у меня книгу почитать и не возвратил. А кто взял, я забыл. Всех опросил, - никто не брал. Как быть? Придется заплатить за книгу рубль - полтора. Это приводило меня в отчаяние: отдать придется все, что у меня есть, останешься без копейки. А деньги так иногда бывают нужны!
   Выдачею книг заведывал наш учитель греческого языка, Отгон Августович Дрейер. Близорукий, рыжий, с красным лицом. Стоя перед шкафом, он записывал взятые учениками книги и вычеркивал возвращаемые, а ученики, толпились вокруг шкафа, брали с полок книжки, просматривали, выбирали. Раз стою я так, читаю корешки книг на полках и вдруг вижу: Ф. Купер. "Красный морской разбойник". Я побледнел и задохнулся, сердце мое застучало в грудь короткими грубыми толчками. Взял книгу с полки, долго ее перелистывал, украдкой поглядывал на товарищей, переходил с места на место. Потом подошел к Дрейеру.
   - Вот, Оттон Августович, я книгу сдаю, - "Морской разбойник".
   Дрейер мельком взглянул на корешок возвращаемой книги, стал вычеркивать, на секунду поднял брови, - его как будто удивило, что в его записи фамилия автора другая, чем на книжке. Он спросил:
   - "Морской разбойник"? -Да.
   - Густава Эмара?
   Я с твердым удивлением ответил:
   - Нет, Фенимора Купера.
   - Угу!
   Больше ничего не сказал и вычеркнул. Бледный, трудно переводя дыхание, я вышел в коридор.
   Другой раз было со мною так. Мы рядами стояли в гимназической церкви у обедни. Мой сосед со смехом сунул мне в руку три копейки.
   - Передан дальше!
   - Кому? На что?
   - Я почем знаю! На свечку, что ли!
   Я передал дальше. Через пять минут монета опять пришла ко мне. Гимназисты от скуки забавлялись тем, что не давали этим трем копейкам достигнуть своего Назначения. Я в это время собирал на что-то деньги и опускал их в копилку. Зажал монету в руке и стал ждать, скажет ли мой сосед: "Что ж не передаешь дальше?" Никто ничего не заметил. Я спустил деньгу в карман, а дома бросил в копилку.
   Странно, когда теперь вспоминаешь молодость: как тогда глубоко и больно вжигались в душу все переживания! Очень мне не нравился один гимназист, на два класса моложе меня, Щербаков Александр. Знаком я с ним не был. Но неистово ненавидел в нем все: как он ходил, - очень, мне казалось, гордо; как смотрел на меня, -ужасно высокомерно. Был лупоглазый какой-то и вообще противный. Главное, никак нельзя было понять, - чем ему передо мной гордиться? По классам он был меня моложе, ростом не выше (даже чуть-чуть ниже), учился средне, на сшибалке совсем плохо сшибался. И был не князь, не граф: отец его держал железную лавку внизу Остроженской улицы, - просто, значит, был сын купца. Подумаешь! Что у них свой дом на Ново-Дворянской? Так и у нас на Верхне-Дворянской свой дом, еще даже лучше ихнего.
   Все, что он делал, он делал, казалось мне, нарочно и мне назло. Стоило мне случайно увидеть его в гимназии или на улице, -и весь мой остальной день был отравлен воспоминанием о нем. На его глазах я из кожи лез, чтоб отличиться; больше бы не мог стараться, если бы смотрела сама Маша Плещеева. На сшибалке, например, когда он подходил и смотрел, -молодецки сшибаю одного за другим, продвигаюсь вперед; украдкой взгляну на него, -а он уж равнодушно идет прочь, ничуть не прельщенный моими подвигами.
   Раз у нас оказался пустой урок, а их класс был рядом с нашим. От нечего делать я смотрел в дырочку дверного замка. Вижу, вызвал учитель Щербакова. Он путает, краснеет, -урока не знает! Я злорадно следил за ним, как он сел, бледный, взволнованный, а учитель со зловещей улыбкой поставил ему в журнал, - уж, конечно, не больше двойки. После уроков, в раздевалке, я столкнулся с Щербаковым лицом к лицу и весьма иронически поглядел на него. А он, - он окинул меня тем же высокомерно-равнодушным взглядом и прошел мимо.
   Весь вечер я с сосущей болью думал о нем и мечтал: так вознесусь, что и он, наконец, взглянет на меня с почтением. Во главе победоносных войск, на белом коне, въезжаю в Тулу. Граф Стамбульский, светлейший князь Смидович-Всегерманский!. Взял Константинополь, завоевал всю Германию! Совсем еще молодой, а на плечах- генеральские эполеты с золотыми висюльками, на шее большой белый крест Георгия первой степени, правая рука на черной перевязи. Гремит музыка, склоняются знамена. "Ура!!" И в толпе смотрит Щербаков. Я презрительно окидываю его взглядом и проезжаю мимо.
Читать произведение •Воспоминания. 1.В юные годы• от Вересаев В.В., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Вересаев В.В. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru
Страниц: Страница 6 из 14 << < 2 3 4 5 6 7 8 9 10 > >>
Просмотров: 16568 | Печать