Notice: Undefined offset: 1 in /home/bruslru/public_html/mod/article/index.php on line 418
Читать «Воспитанница» (Островский А.Н.) - 🕮 Брусл.ру

Островский А.Н. - Воспитанница

Сцены из деревенской жизни
  
  ЛИЦА:
  
  Уланбекова, старуха лет под 60, высокого роста, худая, с большим носом, черными густыми бровями; тип лица восточный, небольшие усы. Набелена, нарумянена, одета богато, в черном. Помещица 2000 душ.
  Леонид, ее сын, 18 лет, очень красив, немного похож на мать. Одет по-летнему. Учится в Петербурге.
  Василиса Перегриновна, приживалка, девица 40 лет. Волос мало, пробор косой, коса зачесана высоко, с большой гребенкой. Постоянно коварно улыбается и страдает зубами; желтая шаль около самого горла заколота булавкой.
  Потапыч, старый дворецкий. Галстук и жилет белые, фрак черный. С виду важен.
  Надя, 17 лет, любимая воспитанница Уланбековой, одета как барышня.
  Гавриловна, ключница, пожилая женщина, полная, с открытым лицом.
  Гриша, мальчик лет 19, любимец барыни, одет франтом, часы с золотой цепочкой. Красив, волосы кудрявые, выражение лица глупое.
  Неглигентов, приказный, очень грязный молодой человек.
  Лиза, горничная, недурна собой, но очень полна и курноса; в белом платье, лиф которого короток и сидит неловко; на шее маленький красный платочек, волосы очень напомажены.

   Крестьянская девушка, лакей и горничная без речей.

   Действие происходит весной, в подгородной усадьбе Уланбековой.
  

   Часть густого сада, с правой стороны скамейка, на заднем плане решетка, отделяющая сад от поля.
  ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
  

   Входят Надя и Лиза.
  
  Надя. Нет, Лиза, ты этого не говори: какое же может быть сравнение жить в деревне али в городе!
  Лиза. Какая же такая особенная жизнь в городе?
  Надя. Там уж все другое; и люди не те, да и порядок совсем другой.

   Садятся на скамью.
  Когда мы были с барыней в Петербурге, так это только поглядеть надобно было, какие к нам господа ездили и как у нас было убрано в комнатах; опять же барыня везде брала меня с собой, даже и в Петергоф мы ездили на пароходе, и в Царское Село.
  Лиза. То-то, я думаю, хорошо!
  Надя. Уж так прелестно, что и словами нельзя сказать! Потому что, как хочешь тебе рассказывай, если ты сама не видала, так ничего не поймешь. Еще тогда у нас гостила барышня, племянница барыни, так я с ней по целым вечерам разговаривала, иногда и ночи просиживала.
  Лиза. Об чем же вы с ней разговаривали?
  Надя. Ну, разумеется, все больше про благородное обращение, об кавалерах там да об гвардейцах. Так как они часто бывают на балах, так и рассказывали, какие у них там разговоры бывают и кто им больше нравится. Только уж какие эти барышни!
  Лиза. А что?
  Надя. Бойки очень. И откуда они все это знают! А потом мы целую зиму жили в Москве. Видя все это, моя милая, и сама стараешься себя облагородить. Уж и держишь себя не так и разговор стараешься иметь особенный.
  Лиза. Да к чему же нам себя облагороживать-то! Кому это нужно!
  Надя. Как к чему? А вот барыня обещали меня выдать замуж, так я стараюсь так себя образовать, чтоб меня никому не стыдно было взять. Ты знаешь, какие жены у наших чиновников, ну на что это похоже? Я в десять раз лучше их понимаю жизнь и обращение. У меня теперь только одна и надежда выйти за хорошего человека, чтобы мне быть полной хозяйкой. Посмотри тогда, какой я порядок в доме заведу; у меня не хуже будет, чем у дворянки у какой-нибудь!
  Лиза. Дай тебе бог! А замечаешь, как за тобой барин молодой ухаживает?
  Надя. Напрасно он ухаживает. Что ж, конечно, он мальчик хорошенький, даже, можно сказать, красавец; только от меня ему ничего не дождаться; потому что я совсем не таких правил и, напротив того, теперь всячески стараюсь, чтобы про меня никакого дурного разговору не было. У меня только одно и на уме, что выйти замуж.
  Лиза. И замужем иногда тоже житье-то не радость! Другой такой чадо навяжется, что не накажи господи!
  Надя. Что ж мне за радость идти за такого! Я, слава богу, могу в людях разобрать: кто хорош, кто дурен. Это сейчас по обращению и по разговору видно. А вот барыня так напрасно это делают, что нас в такой строгости держат и беспрестанный присмотр за нами имеют. Мне даже обидно! Я такая девушка, что без всякого присмотра могу хорошо себя понимать.
  Лиза. Кажется, барин идет.
  Надя. Так пойдем.

   Встают и уходят. Входит Леонид с ружьем.
  ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

   Леонид и потом Потапыч.
  Леонид. Погодите! Куда вы, куда вы! Что это они всё от меня бегают? Никак их не поймаешь.

   Стоит задумавшись. Молчание.
  Девушка (поет за решеткой).
  
  Никак невозможно без печали жить!
  Любить друга можно, нельзя не тужить.
  
  Леонид (подбегая к решетке). Какая ты хорошенькая!
  Девушка. Хороша, да не ваша.
  Леонид. Поди сюда!
  Девушка. Куда?
  Леонид. Ко мне в сад.
  Девушка. А пошто я к тебе пойду?
  Леонид. Я поеду в город, тебе сережки куплю.
  Девушка. Молоденек еще! (Громко смеется и уходит.)

   Леонид стоит, повеся голову и задумавшись. Входит Потапыч в охотничьем платье, с ружьем.
  Потапыч. За вами, сударь, не поспеешь; у вас ножки-то молоденькие.
  Леонид (все еще задумавшись). Ведь все это, Потапыч, мое будет.
  Потапыч. Все, сударь, ваше, и мы все ваши будем... Как, значит, при барине, при покойнике, так все равно и вам должны... Потому одна кровь... Уж это прямое дело. Конечно, продли бог веку вашей маменьке...
  Леонид. Я уж тогда, Потапыч, служить не стану, прямо в деревню приеду, здесь и буду жить.
  Потапыч. Нельзя, сударь, вам не служить.
  Леонид. Ну да, как же! Нужно мне очень! Еще писать заставят! (Садится на скамейку.)
  Потапыч. Нет, сударь, зачем же вам самим дело делать! Уж это не порядок! Вам такую службу найдут — самую барственную, великатную; работать будут приказные, а вы будете над ними надо всеми начальником. А чины уж сами собой пойдут.
  Леонид. Разве виц-губернатором сделают либо в предводители выберут!
  Потапыч. Что ж мудреного!
  Леонид. А что, как я буду виц-губернатором, ты меня будешь бояться?
  Потапыч. Чего же мне бояться? Это другие точно должны раболепствоваться, а нам все равно, вы наш барин; для нас даже еще чести больше.
  Леонид (не слушая). А что, Потапыч, много у нас хорошеньких девушек?
  Потапыч. Вот видите ли, сударь, если взять в рассуждение, так оно точно, как девушек не быть! Есть и в вотчине, и в дворне; только притом же надобно сказать, что у нас насчет этого строгости большие. Наша барыня, по их строгой жизни и по своему богомольству, очень за этим наблюдают. Теперича возьмите то: воспитанниц и горничных, которых любят, сами замуж отдают. Коли где им человек понравится, за того и отдают, и приданое дают, не большое — этого нельзя сказать. У нас всегда воспитанницы две или три не переводятся. Возьмут у кого-нибудь девочку, воспитают ее; а как минет лет семнадцать или восемнадцать, так без всякого разговора и отдают замуж, за приказного или за мещанина в город, как им вздумается, а иногда и за благородного. Да, сударь, да! Только какое житье этим воспитанницам, сударь! Беда!
  Леонид. А что?
  Потапыч. Уж очень строго. Скажут: я тебе нашла жениха, и вот, скажут, тогда-то свадьба, ну и конец, тут уж разговаривать ни одна не смей! За кого прикажут, за того и ступай. Потому что, сударь, я рассуждаю так, кому же приятно, давши воспитание, да видеть непокорность. А бывает, сударь, и так, что и жених невесте не нравится, и невеста жениху: так уж тут очень гневаются. Так даже из себя выходят. Пожелали они одну воспитанницу отдать за лавочника в город, а он, человек неполированный, вздумал было сопротивляться. Мне, говорит, невеста не нравится, да я и жениться-то не хочу еще. Так в те поры и городничему жаловались, и отцу протопопу: ну и уломали дурака.
  Леонид. Вот как!
  Потапыч. Да-с. Они даже и у знакомых у кого, если увидят девушку, так сейчас и ищут ей жениха. Наша барыня так рассуждают, что они глупы; если теперича над ними попечения не иметь, так они зря и проживут, без всякого порядка. Точно так, сударь. Некоторые даже, по своей глупости, прячут девок-то от барыни, чтоб они как-нибудь на глаза не попались; потому тут им уж и конец.
  Леонид. Так она и чужих точно так же?
  Потапыч. И чужих. На всех свою заботливость простирают. Такое доброе сердце имеют, что обо всех беспокоются. И уж очень сердятся, когда без их спросу делают. А уж как о своих воспитанницах заботятся, так это на редкость. Одевают их, как бы истинно своих родных дочерей, и иногда с собой кушать сажают, и работать ничего не заставляют. Пускай, говорят, смотрят все, как у меня живут воспитанницы; хочу, говорят, чтоб все им завидовали.
  Леонид. Что ж, это хорошо, Потапыч.
  Потапыч. И какое трогательное поучение делают, когда замуж отдают! Вы, говорят, жили у меня в богатстве и в роскоши и ничего не делали; теперь ты выходишь за бедного, и живи всю жизнь в бедности, и работай, и свой долг исполняй. И позабудь, говорят, как ты у меня жила, потому что не для тебя я это делала: я себя только тешила, а ты не должна никогда об такой жизни и думать, и всегда ты помни свое ничтожество, и из какого ты звания. И так чувствительно, даже у самих слезки.
  Леонид. Что ж, это хорошо.
  Потапыч. Не знаю, как сказать, сударь. Как-то все скучают замужеством-то потом, сохнут больше.
  Леонид. Отчего же, Потапыч, сохнут?
  Потапыч. Должно быть, не сладко, коли сохнут.
  Леонид. Странно это!
  Потапыч. Мужья-то больше всё разбойники попадаются.
  Леонид. А, вот что!
  Потапыч. Уж очень все льстятся на наших воспитанниц, потому что барыня сейчас свою протекцию оказывают. Теперь, которых отдали за приказных, так уж мужьям-то жить хорошо; потому, если его выгнать хотят из суда или и вовсе выгнали, он сейчас к барыне к нашей с жалобой, и они уж за него горой, даже самого губернатора беспокоют. И уж этот приказный в те поры может и пьянствовать, и все; и уж никого не боится; только разве когда сами поругают или уж проворуется очень...
  Леонид. А скажи, Потапыч, отчего это девушки бегают от меня?
  Потапыч. Как же им не бегать, им нельзя не бегать, сударь!
  Леонид. Да отчего ж нельзя?
  Потапыч. Хм! Отчего? По тому самому, как вы еще в малолетствии, так барыня хотят вас соблюсти как должно: ну, и их тоже соблюдают.
  Леонид. Соблюдает, ха-ха-ха!
  Потапыч. Да-с! Уж это верно! Разговор был об этом. Вы как есть ребенок, все равно что голубь, ну а девки глупы.

   Молчание.
  Да что ж, сударь: маменька ваша обыкновенно должны строгость наблюдать, потому как они дамы. А вам что на них смотреть! Вы сами по себе должны поступать, как все молодые господа поступают. Уж вам порядку этого терять не должно. Что ж вам от других-то отставать! Это будет к стыду к вашему.
  Леонид. Так-то так, да не умею я с девушками разговаривать.
  Потапыч. Да вам что с ними разговаривать-то долго! Об чем это? Об каких науках вам с ними разговаривать? Нешто они что понимают! Обыкновенно, вы барин, ну вот и конец.
  Леонид (смотрит в сторону). Кто это там идет? Это Надя, кажется. Ах, Потапыч, какая она хорошенькая!
  Потапыч. Она, сударь, мне сродственница доводится, племянница. Ее отец еще покойным барином был на волю отпущен; он в Москве при кондитерской должности находился. Как мать у нее померла, ее барыня и взяли на воспитание и оченно любят. А потом у ней и отец теперича помер, значит сирота теперича выходит. Девушка хорошая.
  Леонид. Они, кажется, сюда идут.
  Потапыч. Ну что ж, пущай.

   Входят Гавриловна и Надя.
  
  ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

   Те же, Гавриловна и Надя.
  Гавриловна. Здравствуйте, барин хороший!
  Леонид (кланяется). Здравствуйте!
  Гавриловна. А что, барин, чай, вам скучно в деревне-то?
  Леонид. Нет, ничего.
  Гавриловна. Ну, уж как, чай, не скучать! Ишь ведь у нас точно монастырь, в сто глаз смотрят. Ну, а вы, известное дело, молодой человек и позабавились бы чем-нибудь, да нельзя. Не велико веселье-то уток стрелять! (Смеется.)
  Леонид (подходя к Гавриловне). Да, да, Гавриловна.
  Надя (Гавриловне). Пойдем.
  Гавриловна. Куда это идти-то? Ты бы вот, благо барыни-то дома нет, побалагурила б с молодым барином. Молодым людям то и надобно. А какая она у нас умная, барин! И поговорить, и все.
  Надя. Ну, что хорошего!
  Гавриловна. Да и дурного-то ничего нет! Я молода была, от господ не бегала, да вот не съели же меня. Авось и он тебя не укусит. Полно скромничать-то, останься! А я пойду чай готовить! Прощайте, барин хороший! (Уходит.)
  Леонид. Отчего вы не хотели со мной остаться?
  Потапыч. Что это вы, барин, ей вы говорите, точно барышне.
  Леонид. Чего же ты боялась?

   Надя молчит.
  Потапыч. Говори, что ж ты молчишь! А я, сударь, пойду, мне также к чаю одеться надобно. (Уходит.)
  ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

   Леонид, Надя и потом Лиза.
  Надя. Конечно, я девушка простого звания, а ведь и нам тоже не хочется, чтоб об нас дурно говорили. Сами извольте посудить, кто же меня после таких разговоров замуж возьмет?
  Леонид. Ты разве замуж выходишь?
  Надя. Да-с. Какая же девушка не надеется когда-нибудь выйти замуж?
  Леонид. А у тебя уж есть жених?
  Надя. Еще нет-с.
  Леонид (робко). Если нет жениха, так ты, может быть, влюблена в кого-нибудь?
  Надя. Уж вы очень любопытны. Да нет, нечего на себя и лгать, ни в кого я не влюблена-с.
  Леонид (с большею робостью). Полюби меня!
  Надя. Насильно сердце заставить нельзя-с.
  Леонид. Отчего же? Разве я тебе не нравлюсь?
  Надя. Нет-с, как можно, чтоб вы не нравились! Да вы нам неровня! Какая уж это любовь! видимая погибель. Вот Лиза бежит, должно быть, за мной! Прощайте! Счастливо оставаться!

   Уходит. Лиза входит.
  Лиза. Барин, пожалуйте! Маменька приехала.
  Леонид. Лиза!
  Лиза (подходя). Что вам угодно?
  Леонид (обнимает Лизу; она вздрагивает от удовольствия). Отчего Надя меня любить не хочет?
  Лиза (жеманясь). Как вы, барин, рассуждаете! Наша сестра, уж известно, себя беречь должна!
  Леонид. Как беречь?
  Лиза (смотрит ему в лицо и улыбается). Уж известно как. Что это, словно вы маленький.
  Леонид (печально). Что же мне теперь? Я уж и не знаю. Все от меня бегают.
  Лиза. А вы куражу не теряйте; поволочитесь хорошенько! Ведь сердце-то у нас тоже не каменное.
  Леонид. Да что уж! Я у нее спрашивал: она говорит, что не любит.
  Лиза. Ах, вы какой чудной, барин! Да кто ж у девушек прямо спрашивает, любят или нет. Хоть бы другая наша сестра и любила, так не скажет.
  Леонид. Отчего же?
  Лиза. Потому стыдно. Однако пустите, барин! (Освобождается.) Вон нинфа-то 1 идет.
  Леонид. Приходите ужо в сад после ужина, как маменька спать ляжет.
  Лиза. Ишь вы какие проворные!
  Леонид. Пожалуйста, приходите.
  Лиза. Ну, уж там видно будет.

   Входит Василиса Перегриновна.
  Барин, чай пожалуйте кушать, маменька дожидается.
  Леонид. Хорошо, сейчас.
  ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

   Те же и Василиса Перегриновна.
  Василиса Перегриновна. Видела, мой друг, видела.
  Лиза. Нечего видеть-то было. (Уходит.)
  Леонид. Ну что ж что видели? Жаловаться, что ли, станете? Так я скажу, что вы лжете. Кому больше поверят: вам или мне? (Делает гримасу и уходит.)
  Василиса Перегриновна. Вот все-то так со мной. Моченьки моей нету! Все сердце изболело. Мученица я на этом свете. (Срывает с сердцем цветок и обрывает с него лепестки.) Кажется, кабы моя власть, вот так бы вас всех! Так бы вас всех! Так бы вас всех! Погоди ж ты, мальчишка! Уж я тебя поймаю! Кипит мое сердце, кипит, ключом кипит. А вот теперь иди, улыбайся перед барыней, точно дура какая! Эка жизнь! эка жизнь! Грешники так в аду не мучаются, как я в этом доме мучаюсь. (Уходит.)
  II

   Гостиная. Прямо отворенная дверь в сад, по сторонам двери, посередине круглый стол.
  ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
  

   Из боковой двери выходят: лакей с самоваром и девка с чайным прибором; ставят то и другое на стол и уходят. Гавриловна и Потапыч входят за ними. Гавриловна приготовляет чай. Василиса Перегриновна выходит из саду.
  
  Василиса Перегриновна. Вы мне, моя милая, всегда только одной воды наливаете.
  Гавриловна. Крепкий-то чай вам нездорово пить, сударыня.
  Василиса Перегриновна. Не ваше дело обо мне заботиться!
  Гавриловна. Он грудь сушит, а вы уж и так совсем высохли.
  Василиса Перегриновна. Эка жизнь! Эка жизнь! Не от чаю я, милая, высохла, от обиды людской я высохла.
  Гавриловна. Обидишь вас! Вы сами всех обижаете, точно вас что поджигает.
  Василиса Перегриновна. Не смеешь ты так со мной разговаривать! Ты помни, кто я. Я сама была помещица; у меня такие-то, как ты, пикнуть не смели, по ниточке ходили. Не давала я вашей сестре зазнаваться.
  Гавриловна. Были, да сплыли. То-то вот бодливой корове бог рог не дает.
  Василиса Перегриновна. Изверги вы мои, злодеи! Смерти вы моей желаете. Скоро я умру, скоро; чувствует душа моя скорую мою кончину! (Поднимает глаза к небу.) Закрой меня от людей, гробовая доска! Прими меня к себе, сырая земля! То-то вам радость будет, то-то веселье!
  Потапыч. Нам что ж! Нам какая оказия!.. Живите себе!
  Гавриловна. Пока бог грехам терпит.
  Василиса Перегриновна. За свои грехи уж я здесь намучилась; чужие грехи теперь оплакиваю,
  Гавриловна. Лучше бы вы чужих-то грехов не трогали. А то помирать сбираетесь, а чужие грехи пересуживаете. Нешто вы не боитесь?
  Василиса Перегриновна. Чего бояться? Чего мне бояться?
  Гавриловна. А того, что с крючком-то сидит. Уж он, чай, поджидает.
  Василиса Перегриновна. Где я! Где я! Боже мой! Точно я в омуте каком, изверги...

   Входят с левой стороны: Уланбекова, Надя, Лиза и Гриша.
  ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

   Те же и Уланбекова, Гриша, Надя и Лиза.
  Василиса Перегриновна. Помолиться, благодетельница наша, изволили?
  Уланбекова. Да, к вечерне ездила в город, праздник нынче там.
  Василиса Перегриновна. Много благодеяний рассыпали нестоющим людям?
  Уланбекова. Нет, только в Пустую улицу заезжала, к старику Неглигентову. Просил меня устроить его племянника: крестник ведь он мне. Жаль этих людей!
  Василиса Перегриновна. Уж вы, матушка, всем благодетельница. Всем таки, всем! Которые и взгляду-то вашего не стоят, вы и тем благодетельствуете.
  Уланбекова (садится). Нельзя же, душа моя! Нужно делать ближним добро.
  Василиса Перегриновна. Да чувствуют ли они это добро-то? Могут ли они понять, бесчувственные животные, сколько вашего для них снисхождения?
  Уланбекова. А мне все равно, милая! Для себя надо добро делать, для своей души. Заезжала потом к исправнику, просила, чтоб Неглигентова столоначальником сделал.
  Василиса Перегриновна. Да, благодетельница, стоит ли...
  Уланбекова. Не перебивай! Странный человек у нас исправник; я его прошу, а он говорит: места нет. Я ему говорю: вы, кажется, не понимаете, кто вас просит? Что ж, говорит, не выгнать же мне хорошего человека для вашего крестника. Грубый человек! Однако обещал!
  Василиса Перегриновна. Еще бы он смел! Я и понять не могу, как это у него язык-то повернулся против вас. Вот уж сейчас необразование-то и видно. Положим, что Неглигентов, по жизни своей, не стоит, чтобы об нем и разговаривать много, да но вас-то он должен сделать для него все на свете, какой бы он там ни был негодяй.
  Уланбекова. Ты не забывай, что он мой крестник.
  Василиса Перегриновна. Я про то вам и докладываю, благодетельница: крестник он вам, ну и кончено дело, он никаких и разговоров не должен слушать. А то мало ли что говорят! Вот говорят, что он беспутный совсем, что дядя его в суд определил, а он оттуда скрывается; целую неделю пропадал, говорят, где-то версты за четыре на большой дороге, подле кабака, рыбу ловил. Да что пьянствует не по летам. Да кому ж какое дело; значит, он стоит того, когда вы за него просите!
  Уланбекова. Я этого не слыхала и пьяным его не видала никогда; а просила я за него исправника, потому что он мой крестник. Я ему вместо матери.
  Василиса Перегриновна. Знаю, благодетельница, знаю; все это знают, что вы, если захотите, так можете из грязи человеком сделать; а не захотите, так будь хоть семи пядей во лбу, так в ничтожестве и пропадет. Сам виноват, отчего не умел заслужить!
  Уланбекова. Я, кажется, никому зла не сделала.
  Василиса Перегриновна. Какое же зло? Да вы, по своему ангельскому сердцу, и мухи не обидите! Оно, конечно, все мы люди не без греха, дел же у вас много; на всех нельзя угодить! Коли правду говорить, так, благодетельница вы моя, довольно-таки народу и на вас плачутся.
  Уланбекова. Кто же на меня плачется? Что ты врешь!
  Василиса Перегриновна. Вам, благодетельница наша, всего знать нельзя. Да и не стоит вам, по вашей барственности, о всякой дряни беспокоиться. А хоть и плачутся, что на них смотреть, стоят ли они того? Вы уж другим-то много благодеяний делаете, так вам, нашей благодетельнице, бог простит.
  Уланбекова. Я все-таки желаю знать, кого я обидела?
  Василиса Перегриновна. Есть-таки, благодетельница.
  Уланбекова (строго). Да кто же, говори!
  Василиса Перегриновна. Не гневайтесь, благодетельница! Это я так сказала, потому что, сами знаете, какой нынче народ стал обидчивый, ничем не довольный.
  Уланбекова. Это ты сказала для того, чтобы сделать мне какую-нибудь неприятность.
  Василиса Перегриновна. Лопни глаза мои!
  Уланбекова. Ну, уж я тебя знаю. Ты душой не покойна, если чего-нибудь обидного не скажешь. Будь ты, пожалуйста, осторожней; а то ты меня когда-нибудь выведешь из терпения, тебе ж будет хуже.

   Молчание.
  Давайте чаю.
  Гавриловна. Сейчас, сударыня. (Наливает две чашки.)

   Потапыч подает Уланбековой и Василисе Перегриновне.
  Уланбекова. Налей и Грише: он нынче ездил со мной, устал.
  Гавриловна. Налью, сударыня. (Наливает и подает Грише.)
  Гриша. Что ж молока-то мало налила? Жаль тебе, что ли?
  Гавриловна (подливает молока). И так тебя, как теленка, уж отпоили.

   Гриша берет чашку и уходит за дверь в сад.
  Уланбекова. Я думала вот Надю отдать за Неглигентова — с приличным награждением, разумеется. Ты говоришь, что он дурную жизнь ведет, так надобно будет свадьбой поторопиться. Она у меня .девушка хороших правил, будет его удерживать, а то он от холостой жизни совсем избалуется. Холостая жизнь ужасно портит молодых людей.
  Надя (Лизе). Слышишь, Лиза? Что же это! Боже мой!
  Лиза. Вот и слушай, а говорить нельзя.
  Василиса Перегриновна. Давно, благодетельница, пора отдать ее; что ей болтаться-то! Теперь же сынок-то ваш, наш ангельчик, сюда приехал.
  Уланбекова. Ах, перестань! что ты еще выдумываешь? Он ребенок совсем.
  Василиса Перегриновна. Ребенок, благодетельница! Уж нечего сказать, дал вам бог сына на радость да на утешение. И мы-то все на него не нарадуемся. Словно солнце какое у нас показалось. Такой добрый, такой веселый, такой ко всем ласковый! А уж за девушками так и бегает; проходу нигде не дает; а они-то, дуры, рады-радехоньки, так и ржут.
  Уланбекова. Врешь ты! Мне кажется, ему девушек и видеть негде, они весь день на своей половине, да и не ходят никуда.
  Василиса Перегриновна. Ах, благодетельница! да девку никакими замками не удержишь, коли она что сделать задумает.
  Уланбекова. Слышишь, Гавриловна! Ты у меня смотри за девками. Ты знаешь, я разврата не терплю. Скажи это всем строго-настрого. (Василисе Перегриновне.) Да нет, этого быть не может. Ты меня только расстроиваешь своими глупостями. Экая ты скверная на язык! Очень нужно тебе было болтать! Теперь у меня из головы не выйдет. Смотри же, Гавриловна!
  Гавриловна. Что вы, сударыня, ее слушаете!
  Василиса Перегриновна. Да что ж, благодетельница, разве я что дурное говорю! Смею ли я подумать-то про него, про ангельчика? Конечно, еще ребенок, поиграть ему хочется, а здесь товарищей ему нет: он с девушками и играет.
  Уланбекова. Яд у тебя на языке. (Задумывается.)

   Потапыч принимает чашки. Гавриловна наливает и подает. Гриша приходит из саду, толкает Гавриловну и делает знак головой, чтобы налила еще. Гавриловна наливает. Гриша уходит.
  А Надю все-таки нужно замуж отдать.
  Надя (почти плача). Сударыня, я нами так была обласкана, что и выразить не могу. Извините меня, что я смею теперь вам говорить; но, по вашему ко мне расположению, я от вас совсем не такой милости ждала. Чем же я вам теперь, сударыня, не угодила, что вы меня хотите за пьяницу отдать?
  Уланбекова. Ты, милая, об этом рассуждать не можешь: ты девушка. Ты должна во всем положиться на меня, на свою благодетельницу. Я тебя воспитала, я тебя и пристроить обязана. Опять же ты и того не должна забывать, что он мой крестник. Ты бы за честь должна была благодарить. Да и вот еще я тебе скажу один раз навсегда: я не люблю, когда рассуждают, просто не люблю, да и всё тут. Этого позволить я не могу никому. Я смолоду привыкла, чтоб каждого моего слова слушались; тебе пора это знать! И мне очень странно, моя милая, что ты осмеливаешься возражать мне. Я вижу, что избаловала тебя; а вы ведь сейчас зазнаетесь.

   Надя плачет.
  Василиса Перегриновна. Благодетельница, чувство нужно человеку иметь, чувство! А какое ж в них может быть чувство, окромя неблагодарности?
  Уланбекова. Не с тобой говорят! Что ты вмешиваешься во всякое дело! (Наде строго.) Это что за новости? ты плакать еще! Чтобы этих слез не было!

   Надя плачет.
  Я тебе говорю. (Привстает.) Для меня ваши слезы ровно ничего не значат! Когда я захочу что-нибудь сделать по-своему, уж я поставлю на своем, никого в мире не послушаюсь! (Садится.) И вперед знай, что упрямство твое ни к чему не поведет; только ты рассердишь меня.
  Надя (плача). Сирота я, сударыня! Ваша воля во всем.
  Уланбекова. Еще бы! разумеется, моя воля; потому что я тебя воспитала; это все равно что жизнь дала.

   Леонид входит.
  ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

   Те же и Леонид.
  
  Леонид. Здравствуйте, мамаша!
  Уланбекова. Здравствуй, мой друг! Где ты был?
  Леонид. Ходили на охоту с Потапычем; я, мамаша, двух уток убил.
  Уланбекова. Не жалеешь ты матери; ну с твоим ли здоровьем, мой друг, на охоту ходить! Захвораешь еще, сохрани господи, тогда ты меня просто убьешь! Ах, боже мой, сколько я страдала с этим ребенком! (Задумывается.)
  Гавриловна. Барин, угодно чаю?
  Леонид. Нет, не хочу.
  Уланбекова (Василисе Перыриновне). Когда я родила его, я была очень долго больна; потом он все хворал, так и рос все хворый. Сколько я над ним слез пролила! Бывало, гляжу на него, а у самой так слезы и катятся: кет, не придется мне его видеть в гвардейском мундире. Но тяжелей всего мне было, когда отец, по болезни, должен был его определить в штатскую школу. Чего мне стоило, моя милая, отказаться от мысли, что он будет военный! Я полгода больна была. Ты представь только себе, моя милая, когда он кончит курс, ему дадут такой же чин, какой дают приказным из поповичей! На что это похоже? В поенной службе, особенно в кавалерии, псе чипы благородны; даже юнкер, уж сейчас видно, что на дворян. А что такое губернский секретарь или титулярный советник? Всякий может быть титулярным советником: и купец, и семинарист, и мещанин, пожалуй. Только стоит поучиться да послужить. Другой и из мещан способен к ученыо-то, так он еще, пожалуй, чином-то обгонит. Как это заведено! Как это заведено! Ну уж! (Махнув рукой, отворачивается.) Не люблю я ничего осуждать, что от высшего начальства установлено, и другим не позволяю, а уж этого не похвалю. Всегда буду вслух говорить, что это несправедливо, несправедливо.
  Леонид. Отчего это у Нади глаза заплаканы?
  Василиса Перегриновна. Не бита давно. Уланбекова. Это, мой друг, до тебя не касается. Надя, поди отсюда, тебе нечего здесь делать.

   Надя уходит.
  Леонид. А я знаю об чем: вы ее замуж хотите выдать.
  Уланбекова. Отдаю я ее замуж или нет, это, мой друг, уж мое дело. Да я и не люблю, кто в мои распоряжения вмешивается.
  Василиса Перегриновна. Какой вы у нас умный, все-то знаете, во все-то входите!
  Леонид. Ах, мамаша, я и не вмешиваюсь в ваши распоряжения. Только он пьяница.
  Уланбекова. Опять-таки это не твое дело. Предоставь об этом судить матери.
  Леонид. Мне только, мамаша, жалко ее.
  Уланбекова. Все это прекрасно, мой друг; но желала бы я знать, от кого ты слышал, что я выдаю Надю замуж. Если это из дворни кто-нибудь...
  Леонид. Нет, мамаша, нет.
  Уланбекова. Откуда же тебе знать иначе? Когда это передать успели! (Гавриловне.) Узнать непременно!
  Леонид. Да нет, мамаша, мне сам жених ее сказывал.
  Уланбекова. Какой жених?
  Леонид. Я не знаю какой! Он говорит, что чиновник, такая мудреная фамилия: Неглигентов. Какой он смешной! Он говорит, что ваш крестник и никого не боится. Теперь пляшет пьяный в саду
  Уланбекова. Пьяный, в моем доме!
  Леонид. Хотите, я его позову. Потапыч, позови Неглигентова! Он говорил, что вы нынче были у его дяди и обещали отдать за него Надю. Он теперь уж заранее рассчитывает, сколько доходов будет получать в суде, или халтуры, как он говорит. Какой он смешной! Он мне представлял, как его учили в училище. Хотите, я при вас его заставлю?

   Потапыч и Неглигентов входят.
  
  ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

   Те же, Неглигентов и Потапыч.
  Уланбекова. Ах, ах, какой противный! Не подходи ко мне!
  Неглигентов. Послан от дяди возблагодарить за щедроты ваши.
  Леонид. Он говорит, мамаша, что его много учили, только никак нельзя было выучить.
  Неглигентов. Невозможно, от рождения не имел способностей к наукам; верберов по пятьдесят и по сто получал почти ежедневно; но понятия не прибавлялись.
  Леонид. Ах, мамаша, как он смешно рассказывает про свое ученье! Вот послушайте. Ну, а как ты по-латыни учился?
  Неглигентов. Турписсиме!
  Уланбекова (пожимая плечами). Это что такое?
  Неглигентов. Весьма гнусно.
  Леонид. Нет, постойте, а что учитель с тобой делал?
  Неглигентов (хохочет). Смеха достойно. Однажды, после жестокого истязания, приказал двум ученикам привязать меня за шею кушаком и водить по базару для посмеяния.
  Уланбекова. Как же тебя на службу-то приняли, когда ты ничему не выучился?
  Неглигентов. По ходатайству с ильных лиц.
  Леонид. Ну, а из училища тебя выгнали?
  Неглигентов. Не выгнали; но исключили за великовозрастие.
  Леонид. Как за великовозрастие?
  Неглигентов. А так как я в продолжение учения и истязаний, оставаясь в одних классах, возмужал и возрос более всех своих сверстников, то и был исключен за великовозрастие. Более же я пострадал от мздоимства начальствующих. Наш ректор любил приношения и перед экзаменами за неделю рассылал нас всех по родителям за подарками. По количеству сих подарков мы и переводились в высшие классы.
  Леонид. А поведения ты был какого?
  Неглигентов. Предосудительного.
  Уланбекова. Что это такое! Боже мой! Поди вон, любезный, поди вон!
  Леонид. Ах, мамаша, он очень смешон! погодите его гнать. Неглигентов, пляши!
  Неглигентов (пляшет и поет).
  
  Я пойду, пойду косить
  Во зеленый луг.
  

   Гриша хохочет.
  Уланбекова. Перестань, перестань!

   Неглигентов перестает.
  (Грише.) Чему ты смеешься?
  Гриша. Да уж оченно смешно член пляшет.
  Уланбекова. Как член?
  Гриша. Да он нам всем говорит, что он в суде член, а не писарь. Taк его членом и ищут.
  Неглигентов. Членом я называю себя, хотя и ложно, но, собственно, для уважении от дворовых челядинцев и чтоб избежать глумления и обид.
  Уланбекова. Поди вон и не смей никогда ко мне являться.
  Неглигентов. Дядя говорит, что я впал в разврат от холостой жизни и что я могу погрязнуть в оном, если вы меня не облагодетельствуете.
  Уланбекова. Нет, нет, никогда!
  Неглигентов (на коленях). Дядя велел мне слезно умолять вас, потому что я человек потерянный, подверженный многим порокам, и без ваших благодеяний терпим быть на службе не могу.
  Уланбекова. Скажи своему дяде, что благодетельствовать я вам буду всегда; а ты об невесте и не думай. Поди, поди!
  Неглигентов. Благодарим за неоставление! (Грише.) Просись на гулянку у барыни и догоняй! (Уходит.)
  
  ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

   Те же без Неглигентова.
  Уланбекова. Как можно ошибиться в людях! Хлопочешь об них, заботишься, а они даже и не чувствуют Я было хотела устроить счастие для этого мальчика, а он лезет в дом пьяный. Уж если он подвержен этой слабости, так по крайней мере старался бы скрывать ее от меня. Пей он там, где хочет, да чтоб я-то не видала! Я бы тогда знала по крайней мере, что он меня уважает. Какое невежество! Какая дерзость! Кого же он побоится, если не боится меня?
  Леонид. Ах, какой он смешной! Вы на меня, мамаша, не сердитесь! Когда я узнал, что вы хотите отдать за него Надю, мне стало ее жалко. Вы у нас такая добрая! (Целует у ней руку.) Мне не хотелось, чтоб вы сделали несправедливость.
  Уланбекова. С этим народом, не согреша, согрешишь! (Целуя его.) Прекрасную душу ты имеешь, мой друг! (Василисе Перегриновне.) Вот я всегда верила, что иногда сам бог говорит устами младенцев. Лиза! поди скажи Надежде, чтоб она не плакала, что я прогнала ее жениха.
  Лиза. Слушаю-с! (Уходит.)
  Гриша (подходит, раскачиваясь, и становится в непринужденную позу). Сударыня!
Читать произведение •Воспитанница• от Островский А.Н., в оригинальном формате и полном объеме. Если вы оценили творчество Островский А.Н. - оставьте свою рецензию для посетителей Brusl.ru, обратная связь на mnenie@brusl.ru

Страниц: Страница 1 из 3 1 2 3 > >>
Просмотров: 1486 | Печать