Державин Г.Р. - Гимн лиро-эпический на прогнание Французов из отечества



Посвящен во славу всемогущего Бога,
великого государя, верного народа,
мудрого вождя и храброго воинства российского.

Благословен Господь наш, Бог,
На брань десницы ополчивый
И под стопы нам подклонивый
Врагов надменных дерзкий рог.
Восстань, тимпанница царева,
Священно-вдохновенна дева!
И, гусли взяв в багряну длань,
Брось персты по струнам — и грянь,
И пой победы звучным тоном
Царя Славян над Авадоном.

Что ж в сердце чувствую тоску
И грусть в душе моей смертельну?
Разрушенну и обагренну
Под пеплом в дыме зрю Москву,
О страх! о скорбь! Но свет с эмпира
Объял мой дух, — отблещет лира;
Восторг пленит, живит, бодрит
И тлен земной забыть велит,
«Пой! — мир гласит мне горний, дольний, —
И оправдай судьбы Господни».

Открылась тайн священных дверь!
Исшел из бездн огромный зверь,
Дракон иль демон змиевидный;
Вокруг его ехидны
Со крыльев смерть и смрад трясут,
Рогами солнце прут;
Отенетяя вкруг всю ошибами сферу,
Горящу в воздух прыщут серу,
Холмят дыханьем понт,
Льют ночь на горизонт
И движут ось всея вселенны.
Бегут все смертные смятенны
От князя тьмы и крокодильных стад.
Они ревут, свистят и всех страшат;
А только агнец белорунный,
Смиренный, кроткий, но челоперунный,
Восстал на Севере один, —
Исчез змей-исполин!

Что се? Стихиев ли борьба?
Брань с светом тьмы? добра со злобой?
Иль так рожденные утробой
Коварств крамола, лесть, татьба
В ад сверглись громом с князем бездны,
Которым трепетал свод звездный,
Лишались солнца их лучей?
От пламенных его очей
Багрели горы, рдело море,
И след его был плач, стон, горе!..

Иль Галл, творец то злых чудес,
Похитивший у ветра крылы,
У доблести, у веры силы,
Скиптр у царей, гром у небес,
У правосудия законы?
Убив народов миллионы,
Изгнав к отечеству любовь,
Растлил всех дух, оподлил кровь,
Став хищна раб Наполеона, —
Возмнил быть царь вселенной трона?

Так — он, то Галл с своим вождем:
Навергнув на царей ярем
И всю почти пленя Европу,
Дал страшному Атропу
Не раз ея же кровью пир;
Прервал звук нежных лир,
Пресек спокойствие, торги, труд сельский, мирный
И, в блеск разбойника порфирный
Одев, возвел на трон, —
То был Наполеон.
Он ветви ссек лилей несчастных
И, в замыслах своих ужасных
Превозносясь, как некий дивий Гог,
В гордыне мнил, что все творить возмог.
Но, на спокойну зря Россию,
Что перед ним одна не клонит выю,
Вспылал, простер завистну длань —
И дхнул из зева брань.

Уже, как смрадных тучи пруг,
Его летящи легионы
Затмили свет, иль быстры волны
Как рек пяти шумящих вдруг[1]
Чрез Неман прорвались преградный.
Сам он, как тигр на трупы гладный,
Предспеющий своей молве,
Шагнул к Днепру, шагнул к Москве.
Кровавы вслед моря струились
И заревы по небу рдились.

В стремленьи быстр, в бою жесток,
Уже своей победой дмился,
Что мы (с насмешкою хвалился)
Бежим его и праха ног;
Что быстрый полк его орлиный
На дом Петра, Екатерины
Воссядет скоро средь столиц
И вкусит он от царских лиц,
По жатве звучной, громкой славы,
В Петрополе, в Москве забавы[2].

Уже блаженств своих с одра
Россия внемлет глас царя,
Зовущего на ополченье.
О радостно виденье!
Так Май, блестя своим лицом,
Сквозь туч чрез тихий гром
Скликает сонм с полей, с лесов к себе пернатый.
Различно племя, в разны латы
Облекшись, росский род
Как исполин встает;
Идет на брань единодушно,
Монарху своему послушно,
За трон его, за веру умереть.
Нигде сей ревности подобной нет!
И старцы, дети, жены, девы,
Богатства все свои в сокровища царевы
Отдав, идут в Господень храм
Взнесть душ их фимиам.

Держай твердь, море, землю, ад
И равновесье меж мирами;
Дышай зефирами, громами
И все в един вмещаяй взгляд,
Воззрев на лесть Наполеона,
На святость Александра трона,
В нощь темных туч себя облек
И тихим гулом грома рек:
«Полна нечестья Галлов мера,
Спасает Россов тепла вера!»

И бысть. — Молебных капля слез,
Упадши в чашу правосудья,
Всей стратегистики орудья[3],
Как прах, взметнула до небес.
Раздвиглись Чермна Моря волны,
И Фараон, гордыней полный,
Ступил в невлажный понт ногой.
Морских зверей, чудовищ строй
Хотя сей дерзости глумились,
Но будто бы боясь — странились,

И отверзали сами путь;
А он, чтоб паче страх вдохнуть,
Со всадники, со колесницы,
Как бы закрыв зеницы,
Бесстрашно вшел во сердце вод
И гнал Иаковль род,
Избранный искони и ввек хранимый Богом,
Тесня его поспешным ходом;
Но Бог воззрел на Норд:
Слился двухолмный понт —
И с шумом поглотил тирана.
След стал его лишь влага слана;
Лишь выплывал там щит, там тул, там бронь,
Там с всадником выказывался конь,
Блестела чуть в зыбях порфира.
Не честолюбья ли то образ мира
И гибели надменных сил?
Се Бог как их казнил!

Но ужас дух еще объял!
Царь Сирии, властитель мира,
Явя в себе торжеств кумира,
Безумным вдруг животным стал,
И на стене пред всех очами
Писала длань огня чертами,
Что скоро власть царя пройдет,
Который правды не блюдет.
Всевышний управляет царства,
Дает, отъемлет за коварства.

Не видим ли и в наши дни
Мы сих чудес в Наполеоне?
На зыблемом восседши троне,
Не возлюбил он тишины,
Но, злобу злобами умножа,
Спокойны царства востревожа,
Во храмы запустенье внес,
Святых не пощадил телес,
Пол нежный, посрамленный,
Заставил втайне лить ток слезный, —

И Бог сорвал с него свой луч:
Тогда средь бурных, мрачных туч
Неистовой своей гордыни,
И домы благостыни
Смердя своими надписьми[4],
А алтари коньми[5]
Он поругал. — Тут все в нем чувства закричали,
Огнями надписи вспылали,
Исслали храмы стон —
И обезумел он.
Сим предузнав свое он горе,
Что царство пройдет его вскоре,
Не мог уже в Москве своих снесть зол,
Решился убежать, зажег, ушел; —
Вторым став Навходоносором,
Кровавы угли вкруг бросая взором,
Лил пену с челюстей, как вепрь,
И ринулся в мрак дебрь.

Но, Муза! тайнственный глагол
Оставь, — и возгреми трубою,
Как твердой грудью и душою
Росс, ополчась, на Галла шел;
Как Запад с Севером сражался,
И гром о громы ударялся,
И молньи с молньями секлись,
И небо и земля тряслись
На Бородинском поле страшном,
На Малоярославском, Красном[6].

Там штык с штыком, рой с роем пуль,
Ядро с ядром и бомба с бомбой,
Жужжа, свища, сшибались с злобой,
И меч, о меч звуча, слал гул;
Там всадники, как вихри бурны,
Темнили пылью свод лазурный;
Там бледна Смерть с косой в руках,
Скрежещуща, в единый мах
Полки, как класы, посекала
И трупы по полям бросала;

Там рвали друг у друга гром[7],
Осмь крат спирали град челом
И царство поборали царством,
Зла гения коварством,
Который так, как жгущий Эвр[8],
Смотря на древний кедр,
Стоящий на челе святой горы Синайской,
Всех прохлаждавший тенью райской,
Преклоншися лицом
Над осмь морей стеклом,
Простерт быв на полсвете корнем,
Цвел в покровительстве Господнем;
Но Эвр его давно сносить не мог;
Решился с высоты низринуть в лог:
Напал, игл несколько сшиб зевом,
Но стебля сбить не мог всех сил набегом.
Вздохнул впервый на неуспех
И с срамом вспять побег.

Бежит, — и пламенным мечем
Его в тыл Ангел погоняет,
Отвсюду ужасом смущает,
След сеет огненным дождем.
Встревоженный, взъяренный, бледный,
Он с треском в воздух мещет стены,
С кремлевского их рвав холма;
С чела его в мрак искр косма,
Сквозь дыма сыплясь, как комета,
Окровавляла твердь полсвета.

Бежит, — и несколько полков,
Летящих воздуха волнами,
Он видит теней пред очами
Святых и наших праотцов,
Которы в звездном чел убранстве,
Безмерной высоты в пространстве,
Как воющей погоды стон,
«Наполеон! Наполеон!»
Лиют в слух жалобы: «из злости
Ты наши двигал прах и кости!»[9]

Бежит, — и зрит себя вокруг
Он тысячи невинных вдруг,
Замученных и убиенных,
Им не запечатленных,
Что полумертвым взором зрят,
С уст посинелых хлад
Дыхав, со всех сторон кричат ему с укорой:
«Ты, ты предвременной и скорой
Нас смертию посек,
Когда на брани тек.
И се, — наполненну слезами
Семейств и нашими кровями,
Обвиту жалами шипящих змей,
Ту чашу смертну, в жизни что своей
Ты наполнял безперестанно,
Желал и требовал несыто, жадно
Еще, еще себе кровей,
Прими теперь и пей!» —

Бежит, — себя сам упреждав;
За скорыми его шагами
Лишь поспевает Смерть прыжками,
Тел груды по странам бросав;
Там медные лежат драконы,
На кони наваленны кони
И колесницы друг на друг.
Великого здесь вождя дух,
Искусство, смельство видно бранно,
Что он бежит лишь беспрестанно!

Бежит, — хотя и жажды полн
К сокровищам неоцененным,
В чертогах, в храмах похищенным;
Но их и всех кидает он
Друзей, больных без сожаленья.
Сей гений — ищет лишь спасенья!
Его страшит и ветров свист
И скрип дерев и падший лист,
В сердечных отзываясь недрах,
Как страшный гром во мрачных дебрях.

Бежит, — и сам себя внутрь рвет,
Что сильно Росс его женет;
Но кажет, будто бы бесстрашно
Он шествует обратно.
Так волк в леса бежит назад,
Быв прогнанный от стад,
Оставя добычу, и рыщет хоть скачками,
Но, взад озрясь, стуча зубами,
Огнь сыплет из очей;
Иль аспид, лютый змей,
Бежит так с поль, коль Север дует
И Афра за собою чует:
То вверх главу, то вниз клоня, ползет,
Шипит, крутит хребет, хвост в кольца вьет;
И сколько змей сей ни ужасен,
Но поползок его тем паче страшен,
Что дым струится в нем и смрад,
А воздух дышит яд!

Бежит, — и видит наконец,
Что за его все злодеянья
Готовит небо наказанья,
И падает с него венец;
Что, став пред собственным уж взором
Кладбищным рать его позором,
От глада, ран и мраза мрет.
О ужас! Галл здесь Галла жрет!
Но с сердцем Бонапарт железным
И сим смеется бедствам слезным![10]

Бежит, — но сорока двух лун
Уж данный срок на возвышенье,
Еще пяти — на оскверненье[11]
Ему прошел; уже перун
Предвечного висит закона
Поверх главы Наполеона:
Еще немного — он падет,
И сонм тех царств, что с ним идет,
Вдруг на него весь обратится;
Содом, Гомор с ним вспепелится.

О, так! таинственных числ зверь[12],
В плоти седьмглавый Люцифер,
О десяти рогах венчанный[13],
Дни кончит смрадны.
Сей мнимый гений, царь царей,
Падет злый вождь вождей.
Судьбы небесные издревле непреложны:
Враги Христовы суть ничтожны.
От них нам вера — щит;
Он праведных хранит.
Кто ж щит дает сей царств в отпору?
Царь, не причастный Вельфегору[14].
Так! Александров глас наш дух вознес:
Прибег он в храм — и стал бесстрашным Росс.
Упала демонская сила
Рукой избранна князя Михаила[15].
Сей муж лишь Гога мог потрясть,
Россию верой спасть.

Какая честь из рода в род
России, слава незабвенна,
Что ей избавлена вселенна
От новых Тамерлана орд!
Цари Европы и народы!
Как бурны вы стремились воды,
Чтоб поглотить край Росса весь;
Но буйные! где сами днесь?
Почто вы спяща льва будили,
Чтобы узнал свои он силы?

Почто вмещались в сонм вы злых
И, с нами разорвав союзы,
Грабителям поверглись в узы
И сами укрепили их?
Где царственны, народны правы?
Где, где германски честны нравы?
Друзья мы были вам всегда,
За вас сражались иногда;
Но вы, забыв и клятвы святы,
Ползли грызть тайно наши пяты.

О новый Вавилон, Париж!
О град мятежничьих жилищ,
Где Бога нет, окроме злата,
Соблазнов и разврата;
Где самолюбью на алтарь
Все, все приносят в дар!
Быв чуждых царств несыт, ты шел с Наполеоном,
Неизмеримым небосклоном
России повратить,
Полсвета огорстить.
Хоть прелестей твоих уставы
Давно уж чли венцом мы славы;
Но, не довольствуясь слепить умом,
Ты мнил попрать нас и мечом,
Забыв, что северные силы
Всегда на Запад ужас наносили;
Где ж мамелюк твой, где элит?
О вечный Сене стыд!

Так, дерзка Франция! и вы,
С ней шедшие на нас державы!
Не страшен нам ваш ков коварный,
Коль члены мы одной главы.
От хижин, церкви до престола
И дети все до нежна пола
Суть царски витязи у нас.
Вы сами видели не раз,
Как вел отец детей ко брани,
Как сами шли бесстрашно к казни.

А ваша где надменность слов
И похвальбы Наполеона,
Что к обладанью росска трона
Не меч он нес, а пук оков?
Где на монете, им тисненной[16],
Тот царь Москвы, тот царь вселенной,
Кто произнес толь дерзку речь,
Что он, поколь наверх свой меч
Петрова не положит гроба,
Не даст покою нам?.. О злоба!

Но дух Петров, сквозь звездну мглу
С улыбкой вняв сию хулу,
Геройской кротости в незлобьи
Вспарил орла в подобьи, —
И грянул бородинский гром.
С тех пор Наполеон
Упал в душе своей, как дух Сатанаила,
Что древле молньей Михаила
Пал в озеро огня
И там, стеня,
Мертв в помыслах лежит ужасных
Под ревом волн, искр смрадных, страшных.
А если он когда еще и жив,
То только тем, что, взоры искосив
На Север с зависти и злости,
Грызет свои, беснуясь, ссохши кости,
На славу Александра зря,
Всем милого царя.

Лежит! — о радость! о восторг!
Кавказ и Тавр встают мне выше,
Евксин и Бельт шумят мне тише:
Мы победили, — с нами Бог!
Вселенна знай и все языки,
Коль благ Бог в бранях нам великий!
Внемли, враг скрытый, нам хвалу;
Гладь, змей, язык свой о пилу;
Кричи, что рейнски страшны силы; —
Их с Немана по Обь могилы![17]

Так, щит нам Бог: мы страшны Им,
Его мы волей торжествуем,
Ему победы восписуем,
Им Русский Царь непобедим, —
Будь одного Его держава!
Славян всегда наследье — слава.
Не блещут доблести без бед,
И превосходств нет без побед.
Бог посетил нас, — Бог прославил,
Всех выше царств земных поставил.

Хвала Ему! хвала, Творец,
Тебе! из глубины сердец
Благодарение приносим;
Молебны чувства взносим
Тебе в пространны небеса
За явны чудеса,
Которыми Ты нас возвысил непостижно,
Из всех земных держав так дивно,
Что честью превознес
И славой до небес:
Отечество мы оградили,
Царя и веру защитили
От угрожавших рабственных оков;
Не зря на лесть и на соблазн даров,
На ужасы и самой смерти,
Галл не возмог нас пред собой простерти;
И сим ужасным бедством Росс
Еще превыше взрос.

О Росс! о добльственный народ,
Единственный, великодушный,
Великий, сильный, славой звучный,
Изящностью своих доброт!
По мышцам ты неутомимый,
По духу ты непобедимый,
По сердцу прост, по чувству добр,
Ты в счастьи тих, в несчастьи бодр,
Царю радушен, благороден,
В терпеньи лишь себе подобен.

Красуйся ж и ликуй, герой,
Что в нынешнем ты страшном бедстве
В себе и всем твоем наследстве
Дал свету дух твой знать прямой!
Лобзайте, родши, чад, их, — чада,
Что в вас отечеству ограда
Была взаимна от врагов;
Целуйте, девы, женихов,
Мужей супруги, сестры братья,
Что был всяк тверд среди несчастья.

И вы, Гесперья, Альбион[18],
Внемлите: пал Наполеон!
Без нас вы рано или поздно,
Но понесли бы грозно,
Как все несут, его ярмо, —
Уж близилось оно;
Но мы, как холмы, быв внутрь жуплом наполненны,
На нас налегший облак черный
Сдержав на раменах,
Огнь дхнули, — пал он в прах.
С гиганта ребр в Версальи трески,
А с наших рук вам слышны плески:
То в общем, славном торжестве таком
Не должны ли и общих хвал венцом
Мы чтить героев превосходных,
Душою россов твердых, благородных?
О, как мне мил их взор, их слух!
Пленен мой ими дух!

И се, как въяве вижу сон,
Ношуся вне пределов мира,
Где в голубых полях эфира
Витает вождей росских сонм.
Меж ими там в беседе райской
Рымникский, Таврский, Задунайский
Между собою говорят:
«О, как венец светлей стократ,
Что дан не царств за расширенье,
А за отечества спасенье!

Мамай, Желковский, Карл путь свят
К бессмертью подали прямому
Петру, Пожарскому, Донскому;
Кутузову днесь — Бонапарт.
Доколь Москва, Непрядва и Полтава
Течь будут, их не умрет слава.
Как воин, что в бою не пал,
Еще хвал вечных не стяжал;
Так громок стран пусть покоритель,
Но лишь велик их свят спаситель».

По правде, вечности лучей
Достойны войны наших дней.
Смоленский князь, вождь дальновидный,
Не зря на толк обидный,
Великий ум в себе являл,
Без крови поражал
И в бранной хитрости противника, без лести,
Превысил Фабия он в чести.
Витгенштейн легче бить
Умел, чем отходить
Средь самых пылких, бранных споров,
Быв смел как лев, быстр как Суворов.
Вождь не предзримый, гром как с облаков,
Слетал на вражий стан, на тыл — Платов.
Но как исчислить всех героев,
Живых и падших с славою средь боев?
Почтим Багратионов прах —
Он жив у нас в сердцах!

Се бранных подвигов венец!
И разность меж Багратионом
По смерти в чем с Наполеоном?
Не в чувстве ль праведных сердец?
Для них не больше ль знаменитый
Слезой, чем клятвами покрытый?
Так! мерил мерой кто какой,
И сам возмерен будет той.
Нам правда Божия явила,
Какая Галлов казнь постигла.

О полный чудесами век!
О мира колесо превратно!
Давно ль страшилище ужасно
На нас со всей Европой тек!
Но где днесь добычи богаты?
Где мудрые вожди, тристаты?
Где победитель в торжествах?
Где гений, блещущий в лучах?
Не здесь ли им урок в ученье,
Чтоб царств не льститься на хищенье?

О, так! блаженство смертных в том,
Чтоб действовать всегда во всем
Лишь с справедливостью согласно,
Так мыслить беспристрастно,
Что мы чего себе хотим,
Того желать другим.
Судьбы Всевышнего, отняв скиптр у Бурбонов,
По чертежу своих законов
Взяв червя из червей,
В сан облекли царей.
Долг был его, — к чему был званный;
Но он, нечестьем обуянный,
Дерзнул Господню волю пренебречь,
He стерть ток слез, суд правый не изречь
И быть отрекся миролюбным,
Великим; но склоня свой слух ко трубным
Он гласам, мнил быть и судьбе
Царь, Бог — и се не бе!

He бе. — Но ты, монарх, блистай
Твоей небесной красотою;
To кротостью, то правотою
Владей, пленяй и успевай
Лук наляцать твой крепкий, сильный,
Чрез все твои страны обширны
Ко ужасу твоих врагов,
И грозный строй твоих полков,
Как туча молньями чревата,
Кругом возляжет царства свята.

Юг, Запад, Север и Восток
Под твой покров прострут их длани,
Уйдет вражда, умолкнут брани,
В пшенице не взрастет порок;
Цари придут к тебе на сонмы,
Чтоб миром умирить их громы,
И скромну власть твою почтут;
Обымет совесть правый суд;
Всем чувство в грудь вольется ново,
И царство снидет к нам Христово.

Печалью мрачныя главы
Лучем возблещут вновь Москвы,
Вновь внидет благолепье в храмы,
С обетом фимиамы
Возжгутся наши и сердца
He забывать Творца;
Отца отечества несметны попеченьи
Скорбей прогонят наших тени;
Художеств сонм, наук,
Торгов, лир громких звук,
Все возвратятся в их жилищи;
Свое и чуждо племя пищи
Придут, как под смоковницей, искать
И словом: быв градов всех русских мать,
Москва по-прежнему восстанет
Из пепла, зданьем велелепным станет,
Как феникс, снова процветать,
Венцом средь звезд блистать.

И сей прелестный град Петров
От удовольствиев сердечных,
От радостей невинных, честных,
Да с тем сравнится, с облаков
Что снидет душ святых в ограду,
В блаженство, в сладость и в прохладу,
Где с камней, стен драгих лучи
Под гусльми взблещут и в ночи;
Зной вздремлет древ под осененьем,
Осветит царь своим все зреньем,

И из страны Российской всей
Печаль и скорби изженутся,
В ней токи крови не прольются,
Не канут слезы из очей;
От солнца пахарь не сожжется,
От мраза бедный не согнется;
Сады и нивы плод дадут,
Моря чрез горы длань прострут,
Ключи с ключами сожурчатся,
По рощам песни отгласятся.

Но солнце! мой вечерний луч!
Уже за холмы синих туч
Спускаешься ты в темны бездны,
Твой тускнет блеск любезный
Среди лиловых мглистых зарь,
И мой уж гаснет жар;
Холодна старость — дух, у лиры — глас отъемлет,
Екатерины Муза дремлет:
То юного царя
Днесь вслед орлов паря,
Предшествующих благ виденья,
Что мною в день его рожденья
Предречено, достойно петь
Я не могу; младым певцам греметь
Мои вверяю ветхи струны,
Да черплют с них в свои сердца перуны
Толь чистых, ревностных огней,
Как пел я трех царей.

   1812г.

Комментарий Я. Грота


13 января 1813 года А. Измайлов писал Грамматину из Петербурга: Державин, сказывают, написал какой-то славный гимн на наши победы. Я не думаю однако, чтоб этот гимн мог сравнится с последними стихами Жуковского Певец во стан русских воинов (Библ. Зап.) 1859, № 14). Гимн был напечатан в Чт. в Бес. люб. р. сл. 1813, кн. X, стр. 3, и потом в 1816 г. в ч. V, XXVII. Его перевел на немецкий язык г. Гётце, который впоследствии переводил также русские народные песни (см. Сын Отеч. 1817 г., ч. 36, № II, стр. 158). Немецкий перевод гимна напечатан отдельно в Риге и в Дерпте, в 1814 г. (см. в конце нашего издания библиографию переводов из Державина). Гимн переведен был также на английский язык молодым Петровым, сыном известного лирика, и Державин отправил этот перевод в Лондон к русскому посланнику, графу С. Р. Воронцову, с просьбою напечатать несколько экземпляров его на счет Державина и переслать их в Петербург к переводчику (письмо Державина к Воронцову от 31 мая 1814 г.).

Примечания в кавычках помещены самим Державиным в конце Лиро-эпического гимна.

1. Как рек пяти шумящих вдруг. — «Наполеон пятью колоннами, более нежели в 500,000 человек, перешел пограничную реку Неман. Реляция от 17 июня».

2. В Петрополе, в Москве забавы. — «Некоторые парижские дамы, по уверению Наполеона, писали к петербургским французским торговкам, чтоб оне к Петрову дню приготовили им платья для бала в Петергофе».

3. Всей стратегистики орудья. — «Стратегистика, слово греческое, значит военный обман или хитрость, которою Французы столь много превозносились». Стратегия, от. греч.         = войско, значит военное искусство.

4. Смердя своими надписьми. — «Слух носился, что Наполеон в Москве своими надписями богоугодные заведения присвоил своей матери».

5. А алтари коньми. — «Смотри Северной Почты № 78, статью из Твери».

6. На Малоярославском, Красном. — «При сих местах три славные победы решили участь не токмо России и Европы, но, так сказать, целой вселенной».

7. Там рвали друг у друга гром. — «В реляции от 27 августа видно, что батареи при Бородине переходили несколько раз из рук в руки».

8. Который так, как жгущий Эвр. — «Эвр, африканский полуденный палящий ветр».

9. Ты наши двигал прах и кости! — «Видно из письма доктора Рокруа к доктору Граю, что Наполеона не только сны, но и привидения ужасали».

10. И сим смеется бедствам слезным! — «В том же письме доктора Рокруа к Граю видно, что когда Наполеону предсказывали о подобных ужасных картинах, то он улыбался».

11. Еще пяти — на оскверненье. — «42 месяца некоторые разумеют 42 года его, может быть, политической жизни по сей 1812 год; а другие 42 месяца принимают в прямом смысле время его успехов по испанскую войну, и объясняют оные числом звериным, как ниже видно. — Касательно же 5 месяцев, то оные полагают со дня вступления его в Россию, с июня по ноябрь месяц» (см. ниже).

12. О, так! таинственных числ зверь. — «Число зверино 666 (Апок. гл. 13, ст. 18). Видно из исчисления дерптского профессора Гецеля в письме к военному министру Барклаю-де-Толли, от 22 июня 1812 года, что в числе 666 содержится имя Наполеона, как и приложенный при сем французский алфавит то доказывает». — Дополним это примечание Державина выпиской из Истории отеч. войны, М. И. Богдановича: в имени Наполеона, переложенном в цифры, по еврейскому счислению, думали отыскать зверя (Антихриста), означенного в Апокалипсисе числом 666; а как в другом месте Апокалипсиса определен был предел славы этого зверя числом 42, то надеялись, что 1812 год, в который Наполеон имел от роду 42 года, будет временем его падения. В Апокалипсисе, гл. 13, находится следующее пророчество, ст. 18: «Зде мудрость есть, иже имать ум, да почтет число зверино: число бо человеческо есть и число его шестьсот-шестьдесят-шесть. И даны быша ему уста, глаголюща велика и хульна; и дана бысть ему область творити месяц четыре-десят-два». Как в имени и титуле зверином, кои на французском языке изображаются сими словами: L’empereur Napoleon, так и в числе четыредесяти-двух, кои на оном же языке пишутся словами: quarante deux, находится оба раза число 666, которое определено в помянутой главе, стихе 18-м Апокалипсиса. (См. также: Война и мир. Т. III, ч. I, гл. XIX).

13. О десяти рогах венчанный. — «Имеет седмь глав и рогов десять (Апок. гл. 17, ст. 3). Под главами разумеются здесь семь королей, поставленных Наполеоном, как-то: неаполитанский, вестфальский, виртембергский, саксонский, голландский, испанский, баварский; а под рогами — десять народов, ему подвластных, а именно: австрийский, прусский, саксонский, баварский, виртембергский, вестфальский, италиянский, испанский, португальский, польский, как в манифесте от 3 ноября 1812 г. явствует».

14. Царь, не причастный Вельфегору. — «Вельфегор идол; — разумеется здесь Наполеон, которому государь не причастился, или союзником не был».

15. Рукой избранна князя Михаила. — «Восстанет Михаил князь великий (у пророка Даниила гл. 12, ст. 1). — Замечательно, что фельдмаршал Кутузов, при поручении ему в предводительство армии, как бы нарочно пожалован князем, чтобы сближиться с Священным Писанием; впрочем он избран был общим голосом в начальники всеобщего ополчения». 17-го июня последовало избрание графа Кутузова в начальники с-петербургского ополчения; 29 июля он был возведен в княжеское достоинство, а 8 августа назначен в главнокомандующие всеми армиями и ополчениями. Прозвание Смоленского пожаловано ему за дела под Красным и вообще в смоленской губернии при отступлении Наполеона (М. Богданович, том II, стр. 11, и III, 146).

16. Где на монете, им тисненной. — «Уверяют некоторые, что будто в Москве выбита была, по приказанию Наполеона, монета или медаль, на которой изображен его портрет с надписью: «Мой мир и моя воля».

17. Их с Немана по Обь могилы! — «Неман — известная пограничная река; а Обь — протекающая в Сибири, куда отсылаются преступники».

18. И вы, Гесперья, Альбион. — «Гесперия и Альбион, древние имена Испании и Англии».




Скачать Державин Г.Р. - Гимн лиро-эпический на прогнание Французов из отечества (.doc)


Просмотров: 1266 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru