Бестужев А.А. – Клятва при гробе господнем. Русская быль XV века



     La  critique,  dans  les epoques de transition, tient lieu fort bien de

tout  ce  qui  n'est plus, ce qui n'est pas encore. La critique alors, c'est

tout  le  poeme,  c'est  tout  le  drame,  c'est  toute  la comedie, tout le

theatre,  c'est  tout  ce  qui  occupe  les  esprits;  c'est la critique qui

passionne  et qui amuse; c'est elle qui eclaire et qui brule, c'est elle qui

fait vivre et qui tue...

     Jules Janin

     [Критика   в   переходные   эпохи  заменяет  то,  чего  уже  больше  не

существует,  что  еще  не  родилось. Тем самым критика - это вся поэзия, это

вся  драма,  это  вся  комедия,  это  весь театр, это все, что занимает умы;

именно  критика  наполняет  страстью  и  забавляет;  именно она просвещает и

зажигает, именно она дает жизнь и убивает... Жюль Жанен (фр.)]

 

     Знать,  в добрый час благословил нас Ф. В. Булгарин своими романами. По

дорожке,   проторенной   его   "Самозванцем",   кинулись   дюжины  писателей

наперегонку,  будто  соревнуя  конским ристаниям, появившимся на Руси в одно

время  с  романизмом.  Москва и Петербург пошли стена на стену. Перекрестный

огонь  загорелся  из  всех  книжных лавок, и вот роман за романом полетели в

голову  доброго  русского  народа,  которому,  бог  ведает  с  чего, припала

смертная  охота  к гражданской печати, к своему родному, доморощенному. И то

сказать:  французский  суп  приелся  ему с 1812 года, немецкий бутерброд под

туманом  пришел  вовсе  не  по  желудку,  в английском ростбифе, говорит он,

чересчур  много  крови  да  перцу,  даже ячменный хлеб Вальтера Скотта набил

оскомину,  -  одним  словом,  переводы  со  всех  возможных  языков  падоели

землякам   пуще   ненастного   лета.  Стихотворцы,  правда,  не  переставали

стрекотать  во  всех углах, но стихов никто не стал слушать, когда все стали

их писать.

     Наконец  рассеянный  ропот  слился  в  общий крик! "Прозы, прозы! Воды,

простой воды!"

     На  святой  Руси  по  сочинителей  не  клич  кликать: стоит крякнуть да

денежкой  брякнуть, так набежит, наползет их полторы тьмы с потемками. Так и

сталось.  Чернильные  тучи  взошли  от  поля  и  от  моря:  закричали  гуси,

ощипанные  без  милосердия, и запищали гусиные перья со всеусердием. Прежние

наши  романисты,  забытой  памяти,  Федор  Эмин,  Нарежный,  Марья Извекова,

Александр   Измайлов,   скромненько   начинали  с  какого-нибудь  "Никанора,

несчастного   дворянина",   с   "Евгения,  или  Пагубные  следствия  дурного

воспитания",  с  русского  Жилблаза, который не чуждался ни чарки, ни палки.

Тогда  вороны  не  летали  в хоромы!.. Добрые, простые времена! Но мы нашли,

что  простота хуже воровства. Острые локти наши, которые тоже любят простор,

проглянули  из  тесных рукавов Митрофанушкина кафтана: иной бы сказал, что у

нас  выросли  крылья,  -  так  бойко  начали  мы  метаться вдаль и в воздух.

История  сделалась  страстью Европы, и мы супули нос в историю; а русский ни

с  мечом,  ни  с  калачом  шутить  не любит. Подавай ему героя охвата в три,

ростом  с  Ивана  Великого  и  с  таким  славным  именем,  что  натощак и не

выговорить.  Искромсали  Карамзина  в  лоскутки;  доскреблись  и до архивной

пыли;  обобрали  кругом  изустное  предание;  не  завалялась  даже за печкой

никакая  сказка,  ни  присказка. Мало нам истории, принялись мы и за мораль.

"Нравоописательных  ли,  нравственно ли сатирических, сатирико-истори-ческих

ли  романов?  Милости  просим! Кто купит?" О, наверпо уж не я! В осьмую долю

листа,  в  восьмнадца-тую  долю  смысла,  хоть  торчковую  мостовую мости. И

надобно  сказать,  что  все  они  с  отличным  поведеньем: порокам у них нет

повадки;  колют  не  в  бровь,  а  прямо в глаз, не то что у иностранцев: на

щипок  нравоучения  не  возьмешь...  У  нас,  батюшка,  его не продают будто

краденое  из-под  огонь; у нас оно облуплено словно луковка: кушай да локтем

слезы  вытирай.  А уж про склад и говорить нечего! В полдюжины лет нажили мы

не  одну  дюжину  романов,  подснежных,  подовых романов, романов, в которых

есть  и русский квас и русский хмель; есть прибаутки и пословицы, от которых

не  отказался  бы  ни  один десятский; есть и лубочные картинки нашего быта,

раскрашенные  матушкой  грязью;  есть  в  них все, кроме русского духа, все,

кроме  русского  народа! Со всем тем почтеннейшая толпа земляков моих верит,

что   она   покупает  мумию  русской  старины  во  французской  обвертке,  с

готическими  виньетками,  с  картинками,  резанными  в  Вене; верит, что эти

романы  -  ее  предки  или  современники;  верит  с  тупоумием старика или с

простоумием  ребенка  и  целуется  с  этими куклами-самоделками; покупает не

накупится,  читает  не  нахвалится. Книгопродавцы, из бельэтажа собственного

дома,  поглядывают  на  бульвар  и напевают: "Велик бог Израилев!" Добрейшие

люди!  А  г.г.  сочинители,  возвратись с какого-нибудь жирного новоселья, и

гордо  развязывая  гордиевы узлы густо накрахмаленного галстуха, и с улыбкою

трепая  свою  шавку,  говорят  ей:  "Гафиз,  друг  мой,  знаешь ли ты, что я

русский  Вальтер  Скотт!"  Заметьте,  я  сказал: накрахмаленный галетух; это

недаром,  м.м.  г.г.!  Это  предполагает  чистый  галстух;  а чистый галстух

предполагает,   что  владелец  его  посещает  хорошее  общество,  а  хорошее

общество   требует  прежде  блестящих  сапогов,  чем  блестящего  дарования,

следственно  сочинитель  наш  должен  ездить,  по  крайней  мере  в гости, в

экипаже.  Надеюсь,  вы  теперь  меня  понимаете!  На  моей  еще  памяти иные

истинные  таланты  носили черные галстухи и в праздник; ходили, увы! даже не

в  резинных  галошах  по  слякоти  и  -  что таить греха? - кланялись в пояс

пустым  каретам.  Слава богу, слава нашему времени, скажу и я вместе с вами,

которое  за  чернила  платит  шампанским  и  обращает  в  ассигнации  листки

тетрадей.  Я  не  буду  неблагодарен  ни к правительству, которое ободряет и

ограждает  умственные  труды,  ни к публике, начинающей ценить нераздельно с

сочинением  и  сочинителя;  но  я  не  буду  и  льстить нашим романопис-цам.

Подумав  беспристрастно,  я  скажу  свое  мнение откровенно; по крайней мере

ручаюсь  за  последнее.  Я  думаю,  что,  несмотря на многочисленность наших

романов,  несмотря  на  запрос  на романы, едва ль не превышающий готовность

составлять  их,  несмотря  на  ободрение  властей, мы бедны, едва ль не нищи

оригинальными произведениями сего рода.

     Отчего это?

     Признаться,  на такой вопрос так же трудно отвечать, как на тот, почему

у  Касьяна  черные  глаза,  когда  у  матери  и отца они голубые? или почему

огурец  зелен, а смородина красна, хоть они растут на одном и том же солнце?

На  нет и суда нет; та беда, что и на есть не подберем мы причины: зачем оно

так, а не иначе?

     Но  пересеем повнимательнее то, о чем говорил я шутя, и, быть может, мы

найдем  разгадку  если  не  посредственности  наших романов исторических, то

успеху  исторических  романов. В этот раз я не трону даже мягким концом пера

нравственно-сатирических  романов:  пускай себе шляются по сельским ярмаркам

или  почиют  в  мпре и в пыли. В утешение г-д сочинителей их, признаюсь, что

прочесть  иных не имел я случая, других не стало терпения дочесть, а многих,

очень  многих я вовсе читать но стану, хотя бы за этот подвиг избрали меня в

почетные члены Сен-Домингской академии. Это дело решенное.

     Мы живем в веке романтизма.

     Есть  люди,  есть  куча  людей,  которые  воображают,  что  романтизм в

отношении  к  читателям  мода, в отношении к сочинителям причуда, а вовсе не

потребность  века,  не  жажда ума народного, не зов души человеческой. По их

мнению,  он  износится  и забудется, как перстеньки с хлориновой известью от

холеры,  будет  брошен,  как  ленты  a  la  giraffe  [А-ля жираф (фр.)], как

перчатки  a la Rossini [А-ля Россини (фр.)] иль d'une altra bestia; [Другого

животного  (фр.  и ит.)] что, наконец, он минует, пройдет. Другие простирают

староверство  до  неверия, до безусловного отрицания бытия романтизма. "Все,

что  есть,  то  было;  все,  что  было,  то будет; ничто не ново под луною!"

Согласен!..  Луна  есть  светило  ночное,  а  ночью все кошки серы; но, ради

бога,  господа,  осмотритесь  хорошенько:  нет  ли  чего нового под солнцем?

Знаете  ли  вы,  м.м.  г.г.,  что утверждать подобные вещи в наше время есть

только  героизм  глупости  -  ничего  более.  Может  ли  сомнение  в  истине

уничтожить   самую  истину,  и  неужели  романтизм,  заключенный  в  природе

человека  и  столь  резко проявленный на самом деле, перестанет быть, оттого

что его читают не понимая или пишут о нем не думая?

     Мы  живем  в  веке романтизма, сказал я: это во-первых. Мы живем в веке

историческом;  потом  в  веке  историческом  по  превосходству. История была

всегда,  свершалась  всегда.  Но  она  ходила  сперва неслышно, будто кошка,

подкрадывалась   невзначай,  как  тать.  Она  буянила  и  прежде,  разбивала

царства,  ничтожила  народы,  бросала  героев  в  прах,  выводила в князи из

грязи;  но  народы,  после  тяжкого  похмелья,  забывали  вчерашние кровавые

попойки,  и скоро история оборачивалась сказкою. Теперь иное. Теперь история

не  в  одном  деле,  но и в памяти, в уме, на сердце у народов. Мы ее видим,

слышим,  осязаем  ежеминутно;  она  проницает  в  нас  всеми  чувствами. Она

толкает  вас  локтями  на  прогулке,  втирается  между  вами и дамой вашей в

котильон.  "Барин,  барин!  -  кричит  вам гостинодворский сиделец, - купите

шапну-эриванку".  "Ие  прикажете  ли  скроить  вам  сюртук  по-варшавски?" -

спрашивает  портной. Скачет лошадь - это Веллингтон. Взглядываете на вывеску

-  Кутузов  манит  вас  в  гостиницу,  возбуждая  вместе народную гордость и

аппетит.  Берете  щепотку  табаку  -  он  куплен  с  молотка  после Карла X.

Запечатываете  письмо  -  сургуч императора Франца. Вонзаете вилку в сладкий

пирог  и  -  его  имя  Наполеон!..  Дайте  гривну,  и  вам покажут за гривну

злосчастие  веков,  Клитемнестру  и  Шенье,  убийство Генриха IV и Ватерлоо,

Березину  и Св. Елену, потоп петербургский и землетрясение Лиссабона - и что

я  знаю!..  Разменяйте  белую  бумажку,  и  вы  будете кушать славу, слушать

славу,  курить  славу, утираться славой, топтать ее подошвами. Да-с, история

теперь  превращается  во  все, что вам угодно, хотя бы вам было это вовсе не

угодно.  Она верна, как Обриева собака; она воровка, как сорока-воровка; она

смела,  как  русский  солдат;  она  бесстыдна,  как  блиншща; она точна, как

Брегетовы  часы;  она  причудлива,  как  знатная  барыня.  Она  то герой, то

скоморох;  она  Нибур  и  Видок  через строчку, она весь народ, она история,

наша  история, созданная нами, для нас живущая. Мы обвенчались с ней волей и

неволею,  и  нет  развода.  История  -  половина наша, во всей тяжести этого

слова.

     Вот    ключ    двойственного   направления   современной   словесности:

романтическо-исторического.   Надобно  сказать  однажды  навсегда,  что  под

именем  романтизма  разумею  я  стремление  бесконечного  духа человеческого

выразиться  в  конечных  формах.  А  потому  я  считаю  его  ровесником душе

человеческой...  А  потому  я  думаю, что по духу и сущности есть только две

литературы:   это   литература   до  христианства  и  литература  со  времен

христианства.  Я  назвал  бы первую литературой судьбы, вторую - литературой

воли.  В  первой  преобладают  чувства  и  вещественные  образы;  во  второй

царствует  душа,  побеждают  мысли.  Первая - лобное место, где рок - палач,

человек  -  жертва;  вторая - поле битвы, на коем сражаются страсти с волею,

над  коим  порой  мелькает  тень руки провидения. Ничтожные случайности дали

древней  литературе  имя  классической,  а новой имя романтической, столь же

справедливо,  как  Новый Свет окрестили Америкой, хотя открыл его Коломб. Мы

отбросим  в  сторону  имена,  мы,  которые  видели столько полновесных имен,

придавивших  тщедушных  своих  владельцев,  как  гробовая плита, мы, которые

слышали  столько  простонародных  имен, ставшихлторжествешюю пееншо народов!

Какое  нам  дело,  что слепца Омира и щеголя Вергилия засадили в классах под

розгу  Аристотеля;  какое  нам  дело,  что  романские трубадуры, таскаясь по

свету,  разнесли  повсюду  свои сказки и припевы; какое нам дело: классы ли,

Романия ли дали имя двум словесностям!.. Нам нужен конь, а не попона.

     Возьмемся  же за первобытную словесность, начнем с яиц Леды, - и почему

в  самом деле не так? Разве эту фигуру не считают началом мира и человека? Я

надеюсь,  что  вы  читали  Лукреция  и  Окена! Я надеюсь, что вы уже держали

экзамен в асессоры!

     Не  помню,  кто первый сказал, что первобытная поэзия всех народов была

гимн.  По  крайней  мере  это  мнение  приняло  чекан  Виктора Гюго. Мнение,

правда,  блестящее,  но  ни  на  чем  ие  основанное.  "Человек, изумленный,

пораженный  чудесами  природы,  великолепием  мира,  необходимо  должен  был

славить  творца  или  творение. Удивление его излилось гармоническою песнею:

то  был  гимн!"  Итак, человек пел по нотам прежде чем говорил; итак, первая

песня  его  была  благодарность  или торжество! Хорошо сказапо! Жаль только,

что  этот первенец-певчий вовсе пе сходен ни с вероятностию, ни с сущностию.

Первенцы  мира  слишком  озабочены  были  сначала  тем,  чтобы себе заверить

бедное  существование,  ночь за день, день за ночь! Лишенные всякой защиты и

оружия  от  природы,  они  должны  были сражаться с непогодами, с землею, со

зверями,  и  когда  развернулось  в них немножко ума, привычка наверно убила

уже  удивление к чудесам природы. Торжествовать ему было еще менее причины -

ему,  бедняге,  пущенному в лес без шерсти от слепней, от холода, без клыков

слона,  без  когтей  тигра,  без глаз рыси, чтобы увидеть издали добычу, без

крыльев  орла,  чтобы достичь ее. Очень сомневаюсь я, чтобы ему приходило на

ум  петь  соловьем, умирая с голода. Что же касается до гимна благодарности,

то  мне  хочется  и плакать и смеяться: плакать за праотцев, смеяться с г.г.

систематиками,  которые  порой  мистифируют  нас  себе на потеху. Вы забыли,

конечно,  что  тогда  не  было  еще ни тг. Буту, ни Бретигама, чтобы одеть и

обуть  странника, не было трехэтажных гостиниц для ночлега, не было зонтиков

и  отводов,  не  было  двухствольных  ружьев  с  пистонами, не было карет на

рессорах.  Греки,  правда,  проскакавши  в колесницах олимпийских, распевали

гимны,  но слава заменяла им рессоры. Зачем же, скажите мие, не поете их вы,

баловни  XIX-го  века,  вы, у которых есть и слава и рессоры? Скажите же или

пропойте  мне  это! Чудной парод! Хотят заставить петь гимны дикаря, который

учился  говорить  у  шакалов,  и  молчат  сами,  слышав  столько раз мамзель

Зонтаг!  Притом  я  не знаю еще, признаете ли вы Индию люлькою человеческого

рода   (это  мнение  убаюкало  многих)  или  с  Ласепедом  полагаете  четыре

первобытные  племени;  или  наконец,  помирив,  схватив  за  волосы  обе эти

системы  (миротворство - точка сумасшествия нашего времени), вы думаете, что

Атлас,  Гиммалаия,  Кавказ  и  Кордильеры, как добрые кони на хребтах своих,

развезли  из  Индии племя человеков, что полутигр готтентот, полуорел черкес

и  полусемга  лопарь родные братья? Но пусть наша первая, наша общая отчизна

Индия;  съездимте  ж  в Индию волей и неволей; видно, не миновать нам Индии.

Г-а  физиологи  могут  там  изучить  холеру  в  оригинале,  г-а  археологи -

увериться,  что  (по  зодчеству  своему)  церковь  Василия Блаженного родная

внучка  такому-то  или  такому-то  пагоду в Балбеке, а г-а поэты - доучиться

санскритскому  языку,  который  похож  на  русский  словно две капли чернил,

языку,  на  котором  они  сделали такие блестящие попытки. Правда, что мы пе

понимаем  их,  по  вольно  ж  нам  не  знать по-санскритскп. Прогуляемся ж в

Индию,  г-а,  хоть  для  того, чтоб узнать, стоит ли там петь гимны! Пароход

"Джон  Булль"  уж  давно курится у набережной... Слышите ль, звонят в третий

раз!.. Едем.



Страниц: Страница 1 из 9 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Бестужев А.А. – Клятва при гробе господнем. Русская быль XV века (.doc)


Просмотров: 4429 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru