Бестужев А.А. – Испытание



                    III

  

                                              Вы клятву дали? Эта клятва -

                                              Лишь перелетным ветрам жатва.

                                                                                                                            

     В  числе самых блистательных балов того года был данный князем О*** три

дня  после  рождества.  Кареты,  сверкая  гранеными  фонарями  как  метеоры,

влекомые четверками, неслись к рассвещенному подъезду, на котором несчастный

швейцар,  в  павлином  своем  уборе,  попрыгивал  с ноги на ногу от русского

мороза. Дамы, выпархивали из карет и, сбросив перед зеркалом аванзалы черные

обертки  свои, являлись подобны майским бабочкам, блистаючи цветами радуги и

блестками  злата.  Скользя, будто воздушные явления, по зеркальному паркету,

вслед за разряженными своими матушками и тетушками, как мило отвечали девицы

легким  склонением головы на вежливые поклоны знакомых кавалеров и улыбкою -

на  значительные  взоры своих приятельниц, между тем как на них наведены все

лорнеты,  все  уста  заняты  их  анализом, но, может быть, пи одно сердце не

бьется истинною к ним привязанностию.

     Все действия и явления, на которые обыкновенно делится классический бал

высшего  общества,  приходили  и  проходили  своей  чередою.  Строгие  взоры

матушек,  выученная любезность дочерей, самоуверенное пустословие щеголей во

фраках  и  в  мундирах;  теснота  в  зале  танцев - и не от танцующих, но от

зрителей,  -  безмолвие в комнате Шахматов, ропот за столами виста и экарте,

за  коими прошедшее столетие в лицах проигрывало важность свою, а нынешнее -

свою веселость; ловля выгодных женихов и невест везде - вот что занимало три

четверти  общества,  между тем как остальные были жертвою тайной зевоты, "не

утолимой  никаким сном", как говорит Байрон. Забавнее всего было созерцать и

следить  охотников  за  браками  (mariage-hunters)  обоих  полов. Рассеянно,

небрежно,  будто  из  милости  подавая  руку  молодому  офицеру,  княжна  NN

прогуливалась  в  польском,  едва слушая краем уха комплименты новичка; зато

как  быстро  расцветало  улыбкою  лицо  ее,  когда подходил к ней адъютант с

магическою  буквою  на  эполетах,  как приветливо протягивала она : ему руку

свою,  будто  говоря:  "Она  ваша",  поправляя  другой длинные свои локоны и

длинные   свои   перчатки,  и  доселе  безмолвные  уста  ее  изливали  поток

любезностей,  подобно  Самсонову фонтану в Петергофе, который брызжет только

для  важных  посетителей.  Вот  и  заботливая  физиономия  Полины У***; она,

кажется,   только  что  покинула  грифель,  но  не  бросила  своей  выкладки

вероятностей  о  производстве  в  чин  того  и  того-то, ни оценки знатности

родства  и  силы  протекции того и того-то, ибо протекция в нашем веке стоит

наследства.  Взор ее не замечает ничего, кроме густых эполетов, кроме звезд,

которые  блещут  ей созвездием брака, и дипломатических бакенбард, в которых

фортуна  свила  себе  гнездышко.  У  мужчин,  имеющих  за  собою породу, или

богатство,  или  чины, или перед собой виды и надежды, те же затеи, подобные

же  выборы.  По  виду  их скорее заключить можно, что они в биржевой, а не в

бальной зале. "Эта девушка прелестна, - думает один, - но отец ее молод, бог

знает,  сколько  проживет он лет и денег. Эта умна и образованна, дядя ее на

важном  месте,  но,  говорят, он колеблется, - тут надобно подумать, то есть

подождать.  Вот  эта,  правда,  не  очень красива и очень недалека, зато как

одушевлена!  чертовски  одушевлена тремя тысячами душ, из которых ни одна не

тает  в ломбарде или двадцатилетнем банке, как большая часть наших приданых.

Я  невольник  ее!"  И  вот  наш  искатель,  подсев  сперва  к матушке ее, со

вниманием  слушает  вздоры, - старая, но всегда удачная дипломатика, - потом

рассыпается  в  приветствиях  дочери,  танцуя,  делает  влюбленные  глазки и

облизывается, считая в мыслях ее червонцы.

     Бал  уже  склонялся к концу и многие из корифеев моды, зевая в гостиной

на просторе, клялись, что он чрезвычайно весел, как вдруг шум и восклицания:

"Маски,  маски!"  привлек  всех  беглецов  в  залу танцев. В самом деле, два

блестящих   кадриля,   один  в  испанском,  другой  в  венгерском  костюмах,

заслуживали  внимание,  равно  по богатству, по вкусу уборов и по стройности

замаскированных.  Обежав  кругом  залу,  каждый  из  них  бросил  по загадке

знакомым  и  незнакомым,  возбуждая следом спор уверяющих, что это он или не

он.  Хозяин,  радуясь,  что  случай  дал  разнообразие  его  балу, пригласил

замаскированных  к  танцам.  Мазурка загремела, и венгерцы, попросив четырех

Дам  сделать  им  честь  украсить  кадриль  их,  выиграли одобрение ото всех

окружающих  ловкостшо  и  развязностию  движений,  новостью  и благородством

фигур. Наконец послышалась одушевленная живая музыка французского кадриля, и

одна  из  масок,  принадлежавшая, казалось, к толпе тех, которые воображают,

что  они всё сделали для общества, если надели на себя пышный костюм, маска,

безмолвно  доселе стоявшая у стены, гордо завернувшись в бархатную, расшитую

золотом епанчу, вдруг сбросила с себя ее на пол и легкою стопой приблизилась

к графине Звездич, окруженной вздыхателями.

     -  Дозволит  ли  графиня  незнакомцу  иметь  счастье танцевать с нею? -

произнес  испанец почтительно, прижав к груди берет свой, украшенный перьями

и бриллиантами.

     -  Очень охотно, прекрасная маска, - вставая, отвечала графиня. - Новые

знакомства  нередко  избавляют нас от скуки старых, и в этом отношении я уже

вам  обязана,  -  прибавила  она, лукаво поглядывая на оставленную группу. -

Впрочем, быть может, мы не совсем незнакомы друг другу?

     -  Я здесь чужестранец, графиня. Да если бы и не был им, все нашелся бы

в  большом замешательстве, боясь попасть в категорию старого знакомства и не

имея дарований оправдать нового.

     Алина  вздрогнула  от  звука голоса и какого-то нежно-укорителыюго тона

испанца.

     -  Вы  обвиняете  меня  слишком  поспешно, распространяя на всех слова,

сказанные  шутя,  -  отвечала  она, - но полноте скрытничать: мне кажется, я

могу  подсказать  вам  имя  ваше,  -  продолжала она, стараясь заглянуть под

полумаску.

     -  Я не знал, что графиня в тысяче прелестей и добрых качеств имеет дар

ясновидения...  Я  очень  сомневаюсь, чтобы мое имя могло быть напечатано на

золотом  листе  месяца:  но  во  всяком  случае  позвольте  избавить  вас от

усталости  произносить  его,  - я называюсь дон Алонзо де Гверера е Молина е

Фуэнтес е Риэго е Колибрадос...

     -  Довольно,  слишком  довольно имен в наказание за мое любопытство, но

слишком мало к его удовлетворению. Итак, дон Алонзо, вы меня знаете?

     - Какой смертный может похвалиться, что он знает женщину!

     Танцы  разлучили  их,  и  им во все время не удалось сказать друг другу

ничего,  кроме  самых  обыкновенных  вещей.  Кадриль  восхитил  всех; игроки

бросили  карты,  домино  и  шахматы;  все стеснилось в любопытный круг около

танцующих, и отовсюду слышалось: "Ah, qu'ils sont charmants! Ah, comme c'est

beau  cab" [Ах, как они милы! Ах, как это красиво! (фр.)] Особенно графиня и

кавалер  ее  казались  созданными,  чтобы возвысить искусство и красоту один

другого.  Победа осталась за ними, - они пересияли все сопернические звезды,

и  любопытство  узнать  испанца возросло во всех до высшей степени, но более

всех  в  прелестной  графине.  Провожая ее на место, посреди ропота зависти,

одобрения и приветов, испанец снова просил "осчастливить" его на попурри - и

снова  получил согласие. Попурри и котильон (которые сливаются ныне воедино)

-  роковые танцы для незнакомых между собою. Я всегда называл их двухчасовою

женитьбою,  потому  что  каждая  пара испытывает в них все выгоды и невыгоды

брачного  состояния.  Счастлива  дама,  которой достанется в удел не угрюмый

мечтатель,  разбирающий  в  то  время последне-прочитанную фразу Окена, и не

безумолкный  попугай, который на трех языках говорит вам нелепости. Счастлив

и  кавалер,  которому  фортуна дарует даму, отражающую все ваше остроумие не

одним  веером,  не одними оледеняющими out, Monsieur, certainement, Monsieur

[Да,  сударь,  конечно,  сударь  (фр.)].  Зато  как  осторожны дамы в выборе

кавалеров  на  котильон!  Все  пружины миниатюрной их политики пущены в игру

заране,  чтобы заставить себя "ангажировать" тем, кого любят они слушать или

хотят  заставить  слушаться.  Слепое  счастие, однако же, послужило испанцу:

никто  за  неделю не звал графиню на попурри, а толпа окружающих не смела на

попытку,  боясь  отказа  перед глазами соперников и воображая, что она давно

уже  избрала  или  избрана.  Теперь  под  громом  музыки, под говор соседей,

уединен  с  нею в амбразуре окна, дон Алонзо мог говорить все, что допускает

светская   любезность,  возвышенная  правом  маски.  Разговор  перелетал  то

мотыльком,  то  пчелой  от  цветка  к  цветку,  от  предмета  к предмету. Ум

неистощим, когда нас понимают; он сыплет искры, ударяясь о другой. Пара наша

довольна  была  друг  другом как нельзя более. Графине порой казалось, что с

нею  беседовал  знакомый  и  когда-то милый голос. "Это Гремин, - думала она

сама  с  собою,  -  тут  нет никакого сомнения! Что мудреного приехать ему в

отпуск".  Но  вдруг  этот  голос  изменялся,  и  одна  учтивая приветливость

следовала,  как  холодная  тень,  за выражениями ласки. Со всем тем какая-то

невольная  доверенность овладела графинею, и разговор неприметно переходил в

тон  более  и  более  сердечный,  как  вдруг  испанец  отвел от Алины доселе

вперенные  на  нее  взоры  и,  небрежно  бродя  ими по зале, с видом модного

злословия, спросил:

     -  Скажите, графиня, неужели это прыгающее memento mori [Помни о смерти

(лат.)]  -  князь  Пронский?  Он  так  часто  меняет свои покрои, прически и

мнения,  что не мудрено ошибиться! Боже мой, как он прыгает! Он чуть-чуть не

запутался в люстре.

     -  Не  дивитесь  этому,  дон  Алонзо;  разве  не видим мы, что и ржавые

флюгера скрипят, но вертятся?

     -  Совершенная правда, графиня. Но флюгера кончают тем, что от ржавчины

делаются  постоянны, а князь, кажется, с каждым годом легче и легче, так что

в  сотый  день  своего рождения, можно надеяться, он, как шампанская пробка,

вспрыгнет  до  потолка.  Эта  дама  в  перьях,  pendant  [Пара  (фр.)] князя

Пронского,  летающая  воланом со стороны на сторону, вдова генерала Кретова,

графиня?

     Наклонение головы уверило испанца, что он не ошибся.

     -  Посмотрите  ж,  пожалуйста, как нежно глядит она на кавалера своего,

гвардейского прапорщика, между тем как он будто ждет от нее благословения, а

не  любви. Позвольте еще испытать ваше терпение, графиня: кто этот человек с

прагматическими  пуговицами  и  пергаминным  лицом,  стоящий  в  рисовальной

позиции?

     -  Это  представитель  всех предрассудков века Людовика Четырнадцатого,

кавалер посольства Сен-Плюше. Как истинный эмигрант, он ничему не выучился и

ничего  не забыл, но вечно доволен сам собою, а это чего-нибудь да стоит. Но

как  вам  нравится сосед его, наш любезный соотечественник? Он так влюблен в

себя, что беспрестанно смотрится в свои пуговицы, где нет зеркал.

     -  Он  бесценен,  графиня!  Если  б доктора согласились общею подпискою

воздвигнуть  монумент  болезням,  он  мог бы служить идеалом для статуи бога

насморка.  Но через пару далее его, я почти готов парировать, длинная фигура

в  белом кирасирском вицмундире - ротмистр фон Драль. Как похож он на статую

командора,  который  в  первый  раз  слез с лошади, чтобы звать Дон-Жуана на

ужин!

     Дама  его,  если  не ошибаюсь, Елена Раисова? Но она напрасно раздувает

опахалом  своим  внимание  в  неподвижном  рыцаре...  Конгревские  ракеты ее

остроумия лопают в пустыне.

     - Вы, дон Алонзо е Фуэнтес е Калибрадос, не более щадите наш пол, как и

своих собратий. Должно полагать, вы многое претерпели от женщин?

     -  И  кажется,  срок моего испытания не кончился, прекрасная графиня, -

отвечал  с чувством испанец, устремя на нее сверкающие глаза. Графиня, чтобы

избежать сего тона, обратила разговор в прежнюю струю.

     -  Вы  сказываетесь  новичком,  дон  Алонзо,  в Петербурге и на бале, и

потому  я  дивлюсь,  что  до  сих  пор  не спросили меня о двух героях наших

увеселений,  о Касторе и Поллуксе каждой мазурки, каждого кадриля. Я разумею

о  графе Вейсенберге, племяннике австрийского фельдмаршала, и маркизе Фиэри,

его друге. Они путешествуют, смотрят свет и показывают себя... Неужели вы до

сих пор не видали графа Вейсенберга?

     - Я ничего не видел, кроме вас!

     -  Так  должны заметить его неотменно. С какими глазами покажетесь вы в

свое отечество, не узнав великого человека, научившего нас галопировать! Вот

он  проходит  мимо...  молодой человек с усиками в венском фраке... Но вы не

туда смотрите, дон Алонзо!



Страниц: Страница 3 из 12 << < 1 2 3 4 5 6 7 > >>

Скачать Бестужев А.А. – Испытание (.doc)


Просмотров: 7060 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru