Бестужев А.А. – Испытание



     -  Какой  я  глупец!  - вскричал он, вскочив с кушетки, так громко, что

легавая  собака  его  залаяла,  спросонков.  -  Эй,  пошлите  ко  мне писаря

Васильева!

     Писарь Васильев явился.

     - Приготовь просьбу в отпуск.

     -  Слушаю,  ваше высокоблагородие, - отвечал писарь и уже отставил было

ногу,  чтоб поворотиться налево кругом, когда весьма естественный вопрос для

кого? перевернул его обратно.

     - На чье имя прикажете писать, ваше высокоблагородие?

     -  Разумеется,  на  мое!  Что  ж  ты вытаращил глаза, как мерзлая щука!

Напиши  в  просьбе  самые  уважительные пункты: раздел наследства или смерть

какого-нибудь   родственника,  хоть  свадьбу,  хоть  еще  что-нибудь  глупее

этого...  Мне  непременно  надо быть в Петербурге. Командование полком можно

сдать  старшему  по  мне.  Скажи  ординарцу,  чтоб  был готов везти пакеты в

штаб-квартиру, а сам чуть свет принеси их ко мне для подписки. Ступай.

     Кто  разгадает  сердце человеческое? Кто изучит его воздушные перемены?

Гремин,  тот  самый  Гремин,  который  за  час перед этим был бы огорчен как

нельзя  более  отказом  Стрелинского  на чудный вызов свой, теперь едва не в

отчаянии от того, что друг согласился на его просьбу. Придавая возможность и

существенность воздушным своим замкам, он как будто забыл, что есть на свете

другие  люди, кроме их троих, и что судьба очень мало заботится, согласны ли

ее приговоры с нашими замыслами,

     "Стрелинский проведет недели две в Москве, - думал он, - и я скорее его

прикачу  в  Петербург.  Статься  может,  я  уж  встречу  его  счастливцем, и

свадебный  билет  разрешит  друга  от  излишней обязанности... Как мила, как

богата  графиня!!"  В  этих  утешительных  мыслях заснул наш подполковник, и

зимнее солнце осветило ординарца его уже на полдороге.к бригадному командиру

с просьбою об увольнении в отпуск.

    

    

       

 

                    II

    

                                   If I have any fault, it is digression'.

                                                                 Byron

     [Если я в чем-нибудь виноват, то только в отступлениях. Байрон (англ.)]

       

       

     Святки  больше всех других праздников сохранили на себе печать старины,

даже  и в Финской Пальмире нашей, в Петербурге. Один из друзей наших въезжал

в  него  сквозь Московскую заставу в самый рождественский сочельник, и когда

ему  представилась  пестрая,  живая  панорама  столичной деятельности, в его

памяти  обновились  все радостные и забавные воспоминания детства. Между тем

как  дымящаяся  тройка шагом пробиралась между тысячами возов и пешеходов, а

ухарский извозчик, заломив шапку набекрень, стоя возглашал: "Пади, пади!" на

обе  стороны,  он  с  улыбкою  перебирал  все  степени  различных возрастов,

сословий  и  образованности,  по  мере  того  как  они развивались перед его

глазами.  Вещественные  образы  пробуждали  в душе его давно забытые обычаи,

давно простывшие знакомства и множество приключений буйной своей молодости в

разных кругах общества.

     В  самом  деле,  какое  разнообразие  забот в различных этажах домов, в

отдельных  частях  города,  во  всех  классах  народа! Сенная площадь, думал

Стрелинский,  проезжая  через  нее,  в  этот день наиболее достойна внимания

наблюдательной   кисти  Гогарта,  заключая  в  себе  все  съестные  припасы,

долженствующие  исчезнуть  завтра,  и  на  камчатных скатертях вельможи и на

обнаженном  столе  простолюдика и покупщиков их. Воздух, земля и вода сносят

сюда   несчетные   жертвы   праздничной   плотоядности   человека.  Огромные

замороженные стерляди, белуги и осетры, растянувшись на розвальнях, кажется,

зевают от скуки в чуждой им стихии и в непривычном обществе. Ощипанные гуси,

забыв  капитольскую гордость, словно выглядывают из возов, ожидая покупщика,

чтобы у него погреться на вертеле. Рябчики и тетерева с зеленеющими елками в

носиках  тысячами  слетелись  из  олонецких  и  новогородских  лесов,  чтобы

отведать  столичного  гостеприимства,  и  уже  указательный перст гастронома

назначает  им  почетное  место  на  столе  своем.  Целые племена свиней всех

поколений, на всех четырех ногах и с загнутыми хвостиками, впервые послушные

дисциплине,  стройными  рядами  ждут  ключниц  и  дворецких, чтобы у них, на

запятках,  совершить  смиренный  визит  на  поварню, и, кажется, с гордостию

любуясь  своею  белизною,  говорят нам: "Я разительный пример усовершаемости

природы;  быв  до  смерти  упреком  неопрятности, становлюсь теперь эмблемою

вкуса  и  чистоты,  заслуживаю  лавры на свои окороки, сохраняю платье вашим

модникам и зубы вашим красавицам!"

     Угол, где продают живность, сильнее манит взоры объедал, но это на счет

ушей всех прохожих. Здесь простосердечный баран - эта четвероногая идиллия -

выражает   жалобным   блеяньем   тоску  по  родине.  Там  визжит  угнетенная

невинность,  или  поросенок  в  мешке.  Далее  эгоисты  телята, помня только

пословицу,  что  своя  кожа  к  телу ближе, не внемлют голосу общей пользы и

мычат,   оплакивая  скорую  разлуку  с  пестрою  своею  одеждою,  которая  :

достанется  или на солдатские ранцы, или, что еще горче, на переплеты глупых

книг.  Вблизи  беспечные  курицы  разных  наций, и хохлатые цесарки, и пегие

турчаночки, и раскормленные землячки наши, точь-в-точь словоохотные кумушки,

кудахтают,  не  предвидя беды над головою, критикуют свет, который видят они

сквозь   щелочки  своей  корзины,  и,  кажется,  подтрунивают  над  соседом,

индейским  петухом,  который,  поджимая  лапки  от  холоду, громко ропщет на

хозяина, что он вывез его в публику без теплых сапогов.

     Словом,  какое  обширное  поле  для  благонамеренного  писателя  басен!

сколько   предметов   для   самой   басни,   где   поросенок   нередко  учит

нравственности,  курица  -  домоводству,  лисица - политике или какой-нибудь

крот читает диссертацию о добре и зле не хуже доктора философии! Да и одному

ли  писателю  апологов  легко  подбирать  здесь  перья?  Проницательный взор

какого-нибудь  пустынника Галерной гавани, или Коломны, или Прядильной улицы

мог  бы собрать здесь сотни портретов для замысловатых статеек под заглавием

"Нравы"  как  нельзя  лучше.  Он  бы  сейчас  угадал  в  толпе  покупщиков и

приказного  с  собольим  воротником,  покупающего на взяточный рубль гусиные

потроха,  и  безместного  бедняка,  в  шинели, подбитой воздухом и надеждой,

когда  он,  со  вздохом  лаская  правой  рукою утку, сжимает в кармане левою

последнюю  пятирублевую ассигнацию, словно боясь, чтоб она не выпорхнула как

воробей; и дворецкого знатного барина, торгующего небрежно целый воз дичины;

и   содержателя   стола   какого-то   казенного   заведения,  который  ведет

безграмотных  продавцов  в лавочку, расписываться в его книгу в двойной цене

за припасы; и артиста французской кухни, раздувающего перья каплуна с важным

видом  знатока; и русского набожного повара, который с умиленным сердцем, но

с  красным носом поглядывает на небо, ожидая звезды для обеда; и расчетливую

немку   в  китайчатом  капоте,  которая  ластится  к  четверти  телятины;  и

повариху-чухонку,  покупающую  картофель у земляков своих; и, наконец, подле

толстого   купца,   уговаривающего  простяка  крестьянина  "знать  совесть",

сухощавую  жительницу  иного  мира - Петербургской стороны, которая заложила

свои  янтари,  чтоб  купить  цикорию,  сахарцу и кофейку и волошских орехов,

выглядывающих из узелка в небольших свертках.

     Площадь  кипит.  Слитный говор слышится издалека, сквозь который только

порой  можно  отличить  слова:  "Барин!  барин! ко мне! У меня лучше, у меня

дешевле,  для  почину,  для  вас!"  и  тому  подобное. В улицах толкотня, на

тротуарах  возня по разбитому в песок снегу; сани снуют взад и вперед, - это

праздник  смурых  извозчиков, так характеристически названных "Ваньками", на

которых  везут,  тащат  и  волокут  тогда  все съестное. Все трубы дымятся и

окрашивают  мраком  туманы,  висящие над Петрополем. Отовсюду на вас пылят и

брызжут.  Парикмахерские ученики бегают как угорелые со щипцами и ножницами.

На  голоса  разносчиков  являются  и  исчезают  в форточках головы немочек в

папильотках. Ремесленники спешат дошивать заказное, между тем как их мастера

сводят  счеты, из коих едва ли двадцатый будет уплачен. Купцы в лавочках и в

гостином  дворе брякают счетами, выкладывая годовые барыши. Невский проспект

словно  горит.  Кареты  и  сани  мчатся  наперегонку, встречаются, путаются,

ломают,  давят.  Гвардейские  офицеры  скачут  покупать  новомодные эполеты,

шляпы,  аксельбанты, примеривать мундиры и заказывать к Новому году визитные

карточки  -  эти печатные свидетельства, что посетитель радехонек, не застав

вас  дома.  Фрачные, которых военная каста называет обыкновенно "рябчиками",

покупают  галстухи,  модные  кольца, часовые цепочки и духи, любуются своими

ножками  в  чулках  a  jour  [Ажурные  (фр.)] и повторяют прыжки французских

кадрилей. У дам свои заботы, и заботы важнейшие, которым, кажется, посвящено

бытие  их.  Портные, швеи, золотошвейки, модные лавки, английские магазины -

все  заняты,  ко  всем  надобно  заехать.  Там  шьется  платье для бала; там

вышивается   золотом   другое  для  представления  ко  двору;  там  заказана

прелестная  гирлянда  с цветами из "Потерянного рая"; там, говорят, привезли

новые  перчатки  с  застежками;  там надо купить модные серьги или браслеты,

переделать   фермуар   или   диадему,   выбрать  к  лицу  парижских  лент  и

перепробовать все восточные духи.

     У немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, канун

рождества есть детский праздник. На столе, в углу залы, возвышается деревцо,

покрытое  покрывалом  Изиды.  Дети  с  любопытством  заглядывают туда, и уже

сердце   их  приучается  биться  надеждой  и  опасением.  Наконец  наступает

вожделенный  час  вечера.  Все  семейство  собирается  вместе.  Глава  оного

торжественно   срывает  покрывало,  и  глазам  восхищенных  детей  предстает

Weihnachtsbaum  [Рождественская  елка  (нем.)]  в  полном  величии, увенчано

лентами,   увешано   игрушками,   красивыми  безделками  и  нравоучительными

билетиками для резвых и ленивых, - каждая вещь о надписью кому, и каждому по

заслугам.  Этот  Pour  le  merite [За заслуги (фр.) (прусский орден)] радует

больше  и невиннее, чем все награды честолюбия в позднейших возрастах. Вечно

люди  осуждены  гоняться  за  игрушками;  одно  детство  счастливо  ими  без

раскаяния.

     Наконец  день рождества Христова светает в тумане, и вы волею и неволею

пробуждены  крикливым пением школьников, которые, как волхвы, путешествуют с

огромною  звездою из картона, с разноцветною фольгою, прорезью, подвесками и

свечами.  Колокола  звонят,  и  после  обедни  священники  со  всем причетом

объезжают приход для христославства. Обед сего дня есть семейное собрание, и

горе  тому  племяннику,  который  осмелится  не  приехать поцеловать ручку у

тетушки  и  отведать  гуся  на ее столе. Со второго дня начинаются настоящие

святки,  то  есть  колядованья,  гаданья,  литье  воску и олова в воду - где

красавицы  мнят  видеть или венец, или гроб, то сани, то цветы с серебряными

листьями,  -  наконец  подблюдные  песни,  беганье за ворота и все старинные

обряды язычества. Но увы! - подблюдные песни остались у одних только купцов,

расспросы  прохожих  об имени и слушанье под окнами - у одних мещан. Средний

круг  дворянства  в столице оставил у себя только факты - заведение не вовсе

русское, но весьма приятное; но хорошее, лучшее общество ограничилось одними

балами, как будто человек создан только для башмаков. Оно отказалось даже от

jeux  d'esprit [Остроумие (фр.)], - быть веселым и умным кажется нам слишком

обыкновенно, слишком простонародно!

     "Помилуйте,  господин  сочинитель!  -  слышу  я восклицания многих моих

читателей.  -  Вы  написали  целую  главу  о  Сытном  рынке,  которая скорее

возбудить может аппетит к еде, чем любопытство к чтению".

     "В обоих случаях вы не в проигрыше, милостивые государи!"

     "Но скажите по крайней мере, кто из двух наших гусарских друзей, Гремин

или Стрелинский, приехал в столицу?"

     "Это  вы  не  иначе узнаете, как прочитав две или три главы, милостивые

государи".

     "Признаюсь, странный способ заставить читать себя".

       каждого  барона  своя  фантазия,  у  каждого писателя свой рассказ.

Впрочем, если вас так мучит любопытство, пошлите кого-нибудь в комендантскую

канцелярию заглянуть в список приезжающих".  

Страниц: Страница 2 из 12 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Бестужев А.А. – Испытание (.doc)


Просмотров: 8573 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru