Бестужев А.А. – Испытание

                    I

    

     ...В благовонном дыме трубок. Как звезда, несется кубок, Влажной искрою

горя  Жемчуга  и янтаря; В нем, играя и светлея, Дышит пламень Прометея, Как

бессмертная заря!

     Невдалеке  от  Киева,  в  день  зимнего  Николы,  многие офицеры *ского

гусарского  полка  праздновали  на  именинах у одного из любимых эскадронных

командиров своих, князя Николая Петровича Гремина. Шумный обед уже кончился,

но  шампанское  не  уставало  литься и питься. Однако же, как ни веселы были

гости,  как  ни  искрения  их беседа, разговор начинал томиться, и смех, эта

Клеопатрина  жемчужина, растаял в бокалах. Запас уездных новостей истощился;

лестные  мечты  о  будущих  вакансиях  к  производству,  любопытные  споры о

построениях,  похвальба конями и даже всевозможные тосты, в изобретении коих

воображение  гусара,  конечно,  может  спорить  с любым калейдоскопом, - все

наскучило   своей   чередою.  Остряки  досадовали,  что  их  не  слушают,  а

весельчаки, что их не смешат. Язык, на который, право не знаю почему, скорее

всего  действует  закон  тяготения,  заметно упорствовал подниматься к нёбу;

восклицания  и  вздохи и табачные пуфы становились реже и реже, по мере того

как  величественные  зевки, подобно электрической искре, перелетали с уст на

уста...

     Я  мог  бы  при  сей  верной  оказии,  подражая милым писателям русских

новостей,  описать все подробности офицерской квартиры до синего пороха, как

будто к сдаче аренды; но зная, что такие микроскопические красоты не по всем

глазам, я разрешаю моих читателей от волнова-ния табачного дыма, от бряканья

стаканов  и шпор, от гомеровского описания дверей, исстрелянных пистолетными

пулями,  и  стен,  исчерченных  заветными стихами и вензелями, от висящих на

стене  мундштуков и ташки, от нагорелых свеч и длинной тени усов. Когда же я

говорю  про усы, то разумею под этим обыкновенные человеческие, а не китовые

усы,  о  которых,  если вам угодно знать пообстоятельнее, вы можете прочесть

славного китолова Скорезби. Впрочем, да не помыслят поклонники усов, будто я

бросаю   их   из   неуважения;  сохрани  меня  Аввакум!  Я  сам  считаю  усы

благороднейшим   украшением  всех  теплокровных  и  хладнокровных  животных,

начиная от трехбунчужного паши до осетра.

     Но  вспомните,  что  мы  оставили  гостей не простясь, а это не слишком

учтиво.  Без  нас  уже  половина из них, не подстрекаемая великим двигателем

сердец  -  банком,  склонила  головы  свои  на  край  стола,  между  тем как

остальные,  более  крепкие  или  более  воздержные,  спорили  еще  сидя: что

красивее,  троерядный или пятирядный ментик? Вдруг звон колокольчика и топот

злой тройки заглушил их прения. Сани шаркнули под окном, и майор Стрелинский

уже стоял перед ними.

     - Здравствуй, здравствуй! - летело к нему со всех сторон.

     - Прощайте, друзья мои! - отвечал он. - Отпуск у меня в кармане, кони у

крыльца,  и  ретивое на берегах невских; я заехал сюда на минуту; поздравить

милого  именинника  и  выпить прощальную чашу. Сто лет счастия! - воскликнул

он,  обращаясь к князю, с бокалом шампанского, и дружески сжимая его руку. -

Сто лет!

     -  Милости  просим  на  погребенье, - отвечал, усмехаясь, Гремин, - и я

уверен,  что  ты  заключишь старинную дружбу нашу похвальным словом над моею

могилою!

     -  Похвальным  словом? Нет! это слишком обыкновенно. Да и зачем хвалить

того, кого не за что бранить? Впрочем, как ни упорен язык мой на панегирики,

твое  желание  одушевляет  меня казарменным красноречием. Не хочу, однако ж,

проникать  в будущее - нет, я произнесу только надгробное слово этим живым и

чуть  живым  покойникам,  за  столом  и под столом уснувшим. Начинаю с тебя,

милый  корнет  Посвистов!  Ибо  в  царстве  мертвых  и  последние могут быть

первыми. Да покоится твое романтическое воображение, которое, будучи орошено

ромом, пылало как плум-пудинг! Тебе недоставало только рифм, чтобы сделаться

поэтом,  которого  бы  никто  не  понял,  и грамматики, чтоб быть прозаиком,

которого  бы  никто  не читал. Сам Зевес ниспослал на тебя сон в отраду ушей

всех  ближних!..  Мир  и  тебе,  храбрый  ротмистр Ольстредин: ты никогда не

опаздывал  на  звон сабель и стаканов. Ты, который так затягиваешься, что не

можешь  сесть,  и,  натянувшись,  не  в  силах  встать!  Да покоится же твое

туловище, покуда звук трубы не призовет тебя к страшному расчету: "справа по

три  и  по три направо кругом!" Мир и твоим усам, наш доморощенный Жомини, у

которого армии летали, как журавли, и крепости лопали, как бутылки с кислыми

щами!  Системы  не спасли твою операционную линию... ты пал, ты страшно пал,

как  Люцифер или Наполеоп, с верного конца в преисподнюю подстолья!.. Долгий

покой  и  тебе, кларнетист бемольной памяти Бренчинский, который даже собаку

свою  выучил  лаять  по  нотам.  Бывало, ты одним духом отдувал любой акт из

"Фрейшица";  а  теперь одна аппликатура V.C.P. со звездочкой низвергла тебя,

как  прорванную  волынку.  И  тебе, лорд Байрон мазурки Стрепетов, круживший

головы  дам  неутомимостию  ног  своих в вальсе, так что ни одна не покидала

тебя без сердечного биения - от усталости; ты вечно был в разладе с музыкою,

- зато вечно доволен сам собою. Мир сердцу твоему, честолюбец Пятачков! хотя

ты  и  во сне хочешь перехрапеть своих товарищей, и тебе, друг Сусликов! Что

глядишь на меня, будто собираешься рассуждать? И, наконец, все вы, о которых

так  же трудно что-нибудь сказать, как вам что-нибудь выдумать, покойтеся на

лаврах  своих  до  радостного  утра,  -  да  будет  крепок  ваш  сон и легко

пробуждение!

     -  Аминь!  -  сказал Гремин, смеючись. - Тебе, однако ж, пришлось бы, в

награду  за  речь  эту,  променять  не  одну пару пуль или иззубрить не одну

саблю, если б господа могли все слышать.

     -  Тогда  я  не  счел  бы  их  мертвецами  и  не сказывал бы надгробной

проповеди.  Впрочем,  с  теми,  кто  не  принимает  шутку  за шутку, я готов

расплатиться и свинцового монетою.

     -  Полно,  полно,  любезный  мой Дон-Кишот; мы между Друзьями. Не спеши

прощаться:  мне  нужно  дать  тебе  поручения  в Петербург, немного поважнее

покупки  ветишкетов  и  помады.  Через  четверть  часа колокольчик будет уже

звенеть в ушах твоих вместо голоса друга. Они вышли в другую комнату.

     -  Послушай,  Валериан!  - сказал ему Гремин. - Ты, я думаю, помнишь ту

черноглазую  даму,  с  золотыми колосьями на голове, которая свела с ума всю

молодежь  на  бале  у французского посланника, три года тому назад, когда мы

оба служили еще в гвардии?

     -  Я  скорее  забуду, с которой стороны садиться на лошадь, - вспыхнув,

отвечал  Стрелинский,  -  она  целые  две  ночи  снилась мне, и я в честь ее

проиграл  кучу  денег  на  трефовой  даме,  которая сроду мне не рутировала.

Однако ж страсть моя, как прилично благородному гусару, выкипела в неделю, и

с тех пор... но далее: ты был влюблен в нее?

     -  Был  и  есмь. Подвиги мои наяву простирались далее твоих сновидений.

Мне отвечали взаимностию, меня ввели в дом ее мужа...

     - Так она замужем?

     - По несчастию, да. Расчетливость родных приковала ее к живому трупу, к

ветхому   надгробию   человеческого   и  графского  достоинства.  Надо  было

покориться  судьбе и питаться искрами взглядов и дымом надежды. По между тем

как  мы  вздыхали,  семидесятилетний  супруг кашлял да кашлял, - и, наконец,

врачи  присоветовали  ему  ехать за границу, надеясь, вероятно, минеральными

водами выцедить из его кошелька побольше золота.

     -  Да  здравствуют  воды! Я готов почти помириться за это с водой, хотя

календарский   знак   Водолея  на  столе  вечно  кидает  меня  в  лихорадку.

Поздравляю,   поздравляю,   mon   cher   Nicolas;  [Дорогой  Николай  (фр.)]

разумеется, дела твои пошли как нельзя лучше!..

     - Вложи в ножны свои поздравления. Старик взял ее с собою.

     - С собой? Ах он чудо-юдо! Таскать по кислым ключам молодую жену, чтобы

золотить  ему  пилюли, вместо того чтобы, оставя ее в столице, украсить свое

родословное  дерево  золотыми  яблоками.  Это умертвительное неуменье жить в

свете!

     -  Скажи  лучше,  упрямство  умереть  кстати.  Он воображал, постепенно

разрушаясь,  что обновит себя переменою мест. При разлуке мы были неутешны и

поменялись,  как  водится,  кольцами и обетами неизменной верности. С первой

станции  она  писала  ко  мне  дважды; с третьего ночлега еще одно письмо; с

границы поручила одному встречному знакомцу мне кланяться, и с тех пор ни от

ней, ни об ней никакого известия; словно в воду канула!

     - Ужели ж ты не писал к ней? Любовь без глупостей на письме и на деле

     - все равно что развод без музыки. Бумага все терпит.

     -  Да  я-то  не  терплю  бумаги.  Притом,  куда  бы мне адресовать свои

брандскугельные  послания? Ветер - плохой проводник для нежности, а животный

магнетизм  не открыл мне места ее процветания. Потом иные заботы по службе и

своим делам не давали мне досугу заняться сердцем. Признаюсь тебе, я уж стал

было  позабывать  мою  прекрасную Алину. Время залечивает даже ядовитые раны

ненависти;  мудрено  ли  ж  ему выдымить фосфорное пламя любви? Но вчерашняя

почта  освежила  вдруг  мою  страсть и надежды. Репетилов, в числе столичных

новостей,  пишет  мне,  что  Алина  возвратилась из-за границы в Петербург -

мила,  как  сердце,  и  умна,  как  свет; что она сверкает звездой на модном

горизонте,  что уже дамы, несмотря на соперничество, переняли у ней какой-то

чудесный  манер  ридикюля,  а  мужчины  выучились  пришепетывать  страх  как

приятно;  одним  словом,  что,  начиная от нижнего этажа модных магазинов до

ветреного  чердака  стихокропателей,  они привела у них в движение все иглы,

языки и перья.

     -  Тем  хуже  для  тебя, любезный Николай! Память прежней привязанности

никогда не бывала в числе карманных добродетелей у баловниц большого света.

     -  В  этом-то  все  и  дело,  любезнейший!  Отлучка полкового командира

привязала  меня  к  службе; а между тем как я здесь сижу сиднем, она, может,

изменяет  мне.  Сомнение  для меня тяжеле самой неблагоприятной известности,

хуже  висельной  отсрочки. Послушай, Валериан! я тебя знаю давно и люблю так

же  давно,  как  знаю.  Коротко и просто: испытай верность Алины. Ты молод и

богат,  ты  мил и ловок, - одним словом, никто лучше тебя не умеет проиграть

деньги  по  расчету  и  выиграть  сердце безумною пылкостию. Дай слово - и с

богом.

     -  Возьми  назад  свое  и  убирайся  к  черту!  Подумал ли ты, что этим

неуместным  любопытством  ты  ставишь  силок  другу  и подруге, с опасностию

потерять  обоих?  Ты  знаешь,  для  меня довольно аршина лент и пары золотых

серег,  чтоб  влюбиться  по уши, и поручаешь исследовать прекрасную женщину,

как   будто  б  она  была  соляной  обломок  Лотовой  жены,  а  я  профессор

Стокгольмского университета!

     -  По  этому-то  самому,  милый  Валериан,  я  больше полагаюсь на твою

возгораемость  и сгораемость, чем на хладнокровие другого. Три дня ты будешь

от ней без ума, а через три дня или она станет от тебя без памяти, или своей

верностию  приведет  тебя  самого  в память. В первом случае я раскланяюсь с

своими  надеждами  -  не без сожаления, но без гнева. Ведь не один я бывал в

сладком  заблуждении,  не  один останусь и в любезных дураках. Но в другом -

тем  сладостнее,  тем вернее будет обладание любимым сердцем. Мила неопытная

любовь, Валериан, но любовь испытанная - бесценна!

     -  Видно,  нет  на свете такой глупости, которую умные люди не освятили

своим  примером. Любовь есть дар, а не долг, и тот, кто испытывает ее, ее не

стоит. Ради бога, Николай, не делай дружбы моей оселком!

     -  Я  именем  дружбы нашей прошу тебя исполнить эту просьбу. Если Алина

предпочтет  тебя,  очень  рад  за  тебя,  а  за  себя  вдвое;  но если ж она

непоколебимо  ко мне привязана, я уверен, что ты, и полюбив ее, не разлюбишь

друга.

     - Можешь ли ты в этом сомневаться? Но подумай...

     -  Все обдумано и передумано; я неотменно хочу этого, а ты, несомненно,

это можешь. В подобных делах друг твой - настоящий новгородец: прям и упрям.

Да или нет, Стрелинский?

     -  Да! Слово это очень коротко, но мне так же трудно было выпустить его

из  сердца,  как  последний рубль из кармана в полудороге. Впрочем, я утешаю

себя  тем,  что  ты  и  я,  как очень легко статься может, опоздали и найдем

одуванчик  вместо  цветка. Тут еще есть бездельное обстоятельство; уверен ли

ты, что супруг ее убрался в Елисейские?

     -  Ничего  не  знаю.  Репетилов  ни полслова об этом. Однако ж, хотя бы

жизнь  его  была  застрахована  самим Арендтом, природа должна взять свое, и

последний песок его часов не замедлит высыпаться!

     -  Браво,  браво,  мой Альнаскар! Это несравненно, это неподражаемо! Мы

запродали шубу, не спросясь медведя. Опыт наш начинает привлекать меня, - за

него надо взяться из одной чудесности. Я твой.

     -  Постой,  постой,  ветреник!  Ты  еще не спросил у меня фамилии нашей

героини. Графиня Алина Александровна Звездич. Помни же!

     -  А  если  забуду,  то,  наверно,  по  рассказам  твоим,  могу  о  ней

осведомиться в первом журнале или в первой модной лавке. Что еще?

     -  Ничего, кроме моего почтения твоей тетушке и сестрице. Она, говорят,

вышла из монастыря?

     - И мила как ангел, пишут мне родственники. Друзья расстались.

     Между  тем  гостей развели и развезли. Все утихло, и тем грустнее стало

Гремину одиночество после шумного праздника. Платон уверял, что человек есть

двуногое  животное  без  перьев;  другие  физиологи отличали его тем, что он

может  пить  и  любить  когда вздумается; но ощипанный петух мог ли бы стать

человеком или человек в перьях перестал ли бы быть им? Конечно, нет. Получил

ли бы медведь патент на человеческое достоинство за то, что любит напиваться

во  всякое  время?  Конечно,  нет.  В наш дымный век я определил бы человека

гораздо  отличительнее,  сказав,  что  он  есть  "животное  курящее,  animal

fumens".  И  в  самом  деле,  кто  ныне не курит? Где не процветает табачная

торговля,  начиная  от  мыса Доброй Надежды до залива Отчаяния, от Китайской

стены  до  Нового  моста  в  Париже и от моего до Чукотского носа? Пустясь в

определения,  я  не  остановлюсь на одном: у меня страсть к философии, как у

Санхо Пансы к пословицам. "Мыслю - следственно, существую", - сказал Декарт.

"Курю  -  следственно,  думаю",  - говорю я. Гремин курил и думал. Мысли его

невольно  кружились  над  камнем  преткновения  для рода человеческого - над

супружеством.  Есть  возраст, в который какая-то усталость овладевает душою.

Волокитства наскучивают, кочевая, бездомовная жизнь становится тяжка, пустые

знакомства  -  несносны;  взор  ищет отдохновения, а сердце - подруги, и как

сладостно  оно  бьется,  когда  мечтает,  что ее нашло!.. Воображение рисует

новые  картины семейственного счастия; тени скрадены, шероховатости скрыты -

c'est  un  bonheur  a perte de vue! [Это счастье необозримое! (фр.)] Мечты -

это  животное-растение,  взбегающее  в  сердце и цветущее в голове, - летали

вместе  с дымом около Гремина и, как он, вились, разнообразились и исчезали!

За  ними  и  холодное  сомнение, за ними и желчная ревность проникли в душу.

"Доверить  испытание  двадцатилетней светской женщины пылкому другу, - думал

он,    нахмурясь,    -   есть   великая   неосторожность,   самая   странная

самонадеянность, высочайшее безумие!"

Страниц: Страница 1 из 12 1 2 3 4 5 > >>
Просмотров: 8814 | Печать
Самое популярное