Бестужев А.А. – Замок Нейгаузен



                           Рыцарская повесть

    

     [Эпохою  своей  повести избрал я 1334 год, заметный в летописях Ливонии

взятием  Риги герм. Эбергардом фон Монгеймом у епископа Иоанна II; он привел

ее  в  совершенное  подданство,  взял  с  жителей  дань  и письмо покорности

(Sonebref),  разломал  стену и через нее въехал в город. Весьма естественно,

что  беспрестанные  раздоры  рыцарей  с  епископами  и неудачи сих последних

должны   были   произвести   в  партии  рижской  желание  обессилить  врагов

потаенными средствами. - Примеч. автора]

    

                                                  ПОСВЯЩЕНА Д. В. ДАВЫДОВУ

            I

     Летний  день  западал,  и  прощальные лучи солнца бросали уже волнистые

тени  на  круглые  стены замка Нейгаузена. Туман подернул поверхность речки,

обтекающей  кругом  холма,  на  котором  воздымаются твердыни, и она, гремя,

бежала  вдаль  сереброчешуйною змейкою. Ворота замка были отворены, и сквозь

них,  среди  широкого  двора,  виделись  терема  рыцарские. Остроконечные их

кровли  пестрели  разноцветною черепицею; все углы обозначались стрелками, и

на  многих  висели башенки. Неровной величины окна, с чудными изображениями,

были  разбросаны  в  стенах  без  всякого  порядка, и контра-форсы, упираясь

широкою  пятою  в  землю, поддерживали громаду здания. Казалось, оно не было

древним;  но  молодой  мох  лепился  уже  по  стенам,  из неровного плитняка

сложенным,  и  местами  зеленил мрачную их наружность. Двухъярусные переходы

вокруг  бойниц  амфитеатром  замыкали  окружность,  и  на них грудами лежали

каменья,  бревна,  станки  для  огромных  самострелов,  тяжелые топоры, даже

стенные  пищали,  тогда  весьма редкие и столь же опасные своим, как врагам;

словом,  все  доказывало  близость  опасного  соседа и возможность внезапной

осады.  Часовые  в  шишаках,  однако ж без лат, бродили по гребню, и в замке

было  так тихо, что слышалось пенье кузнечика. Направо от ворот щипал мураву

статный  конь;  влево  тянулись полосатые гряды огорода. Между ими, опершись

на  заступ,  стоял  садовник Конрад и с высоты любовался на закат солнца. Он

не  заметил,  когда подошел к нему рыцарь в бархатной, сереброшвейной мантии

и  в весьма коротком полукафтанье малинового цвета. Лицо его было нахмурено,

и  руки, сложенные на груди, закрывали до половины осьмиконечный мальтийский

крест.  Тщательно завитые волосы и вообще щеголеватость в одежде показывали,

что он чужеземец, ибо тогда ливонские рыцари не пышно рядились.

     -  Пусть  крапива  забьет  твои гряды! - сказал он мимоходом Конраду, и

Конрад, почтительно бросив свою шапку на землю, отвечал:

     -  Благодарю за желание, благородный рыцарь; но у меня и без того плохо

идет  работа.  Здешнее  солнце  светит  только  по праздникам, а эти башни и

совсем не пускают его заглянуть в огород...

     - Старый дурак! Когда строят корабль, думают ли о приволье мышам?

     -   Преумно   и  премилостиво,  благородный  рыцарь.  Но  вы,  кажется,

рассержены; смею ли я, старый слуга ваш, спросить о причине?

     -  Бесстрастное  творенье! разве не понимаешь ты, что нежданный возврат

барона  разрушает  все  мои  надежды:  теперь  Эмма станет еще неприступнее.

Впрочем,  я  на  все  решился,  Конрад!  Меняй  свой заступ опять на кинжал,

поедем  лучше  галерою  бороздить  море.  Право,  доходнее  резать  турецкие

головы, чем сажать турецкие огурцы.

     - Я всегда в вашей воле, рыцарь!

     -  Если б ты к моей воле прилагал и свою, - эта честолюбивая женщина не

ускользнула бы из рук моих!

     -  Пусть  каждый шиллинг, от вас полученный, прожжет мой карман, если я

даром  брал  награды.  Всякий  раз,  когда  госпожа  приходила  сюда учиться

заморскому  садоводству,  я  издалека  заводил  речь  о вашей славе, о вашем

богатстве,  потом  о  вашей  красоте... Потом намекал о вашей любви, о вашей

страсти,   рыцарь!  Вы  сами  знаете,  что  есть  вещи,  о  которых  молчать

невыгодно,   а  самому  их  высказать  нельзя...  и  эти-то  вещи  были  все

рассказаны мною, - похвалы сыпались у меня, как чечевица.

     -  И  просыпались мимо. Нет, ты не умел, Конрад, посеять в ее сердце ко

мне соучастия и взаимности.

     -  Благородный  рыцарь!  любовь  растет  скоро, как кресс-салат, но она

все-таки  не  огородный  овощ.  Ее  зародить в баронессе было ваше, а не мое

дело. Впрочем - терпение!

     - Терпение - добродетель верблюдов, а не людей.

     -  Может быть, не таких, как вы, благородный рыцарь; но вы сами видите,

как  наш  русский  пленник  Всеслав своею терпеливостью отбивает у поспешных

прекрасную  Эмму.  Ну,  право, на него глядя, можно подумать, что он вырос в

школе  странствующих  миннезингеров:  только и дела, что вздыхает, - а между

тем баронесса поглядывает на него очень умильно.

     -  Проклятый  утешитель!  Ты  раздираешь  мне  сердце намеками, которые

давно  мне  кажутся истиною. Любовь палит меня, но еще более ревность грызет

душу.  Так,  я  уже  решился  на все. Я хочу, я жажду удалить и мужа и этого

воздыхателя-новогородца,  чтобы  самому сблизиться с нею. Ты знаешь, Конрад,

что я говорю не с ветра и не на ветер; теперь требую твоего совета.

     -  Мое  мнение,  рыцарь,  начать  с  гостя;  то есть намекнуть барону о

склонности  его  супруги  к  Всеславу  -  и  русский  соперник  ваш уберется

восвояси.

     -  Ты  прав,  Конрад;  ты  стоишь золотой петли за эту богатую выдумку.

Так,  я  неприметно волью в его чувства отраву, которая льется в моих жилах;

передам  ему  все затейливые подозрения ревности и с ним разделю ненависть к

общему  сопернику,  а  потом найдем средство удалить и ненавистного супруга.

О!  Я  уже  предвкушаю  торжество  мое:  мои  арабские  бегуны  умчат пас за

тридевять  земель. Для Эммы сброшу я эту командорскую мантию, забуду почести

Ордена и славу света, чтобы в забытом углу его найти с нею счастие!..

     -   Скорее  ваш  меч  разрастется  в  ножнах,  нежели  Эмма  согласится

бежать...

     -  Но  скорее  рука  моя  будет  вращать  веретено  вместо копья, чем я

откажусь  от  своего  намерения. Для моей воли нет завета, ни препон - кроме

гибели.  Пусть  Эмма  добродетельна,  верна,  -  но  ведь  она  женщина; она

прекрасна  и,  следовательно, тщеславна. Одним словом, Конрад, я истощу весь

арсенал  обольщений:  буду  нежен как дамская перчатка, гибок как страусовое

перо;  стану  звенеть  золотом  и железом, пролью слезы и кровь, и волею или

неволею,  но  Эмма  будет  в  моих  объятиях - или Ромуальд фон Мей в когтях

демона. Что же до самого барона...

     Конрад   прервал   его  запальчивость,  показав  на  часового,  который

приближался  к  ним  по  зубчатой,  стене.  Рыцарь  понизил голос, но по его

движениям,  по  его  сверкающим  взорам  видно  было,  что дело шло о чем-то

важном. Конрад сомнительно покачал головою, и два злодея расстались.

Страниц: Страница 1 из 8 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Бестужев А.А. – Замок Нейгаузен (.doc)


Просмотров: 3938 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru