Дуров С.Ф. - Смерть сластолюбца



                         Он юношеских лет еще не пережил,
                         Но жизни не щадя, не размеряя сил,
                         Он насладился всем не во-время, чрез меру,
                         И рано, наконец, во все утратил веру.
                         Бывало, если он по улице идет,
                         На тень его одну выходит из ворот
                         Станица буйная безнравственных вакханок,
                         Чтоб обольстить его нахальностью приманок -
                         И он на лоне их, сок юности точа,
                         Ослабевал душой и таял как свеча.
                         Его и день и ночь преследовала скука:
                         Нередко в опере Моцарта или Глюка
                         Он, опершись рукой, безмысленно зевал.
                         Он головы своей в тот ключ не погружал,
                         Откуда черпал нам Шекспир живые волны.
                         Все радости ему казалися неполны:
                         Он жизни не умел раскрашивать мечтой.
                         Желаний не было в груди его больной:
                         А ум, насмешливый и неcогретый чувством,
                         Смеялся дерзостно над доблестным искусством
                         И всё великое с презреньем разрушал:
                         Он покупал любовь, а совесть продавал.
                         Природа - ясный свод, тенистые овраги,
                         Шумящие леса, струн лазурной влаги -
                         И всё, что тешит нас и радует в тиши,
                         Не трогало его бездейственной души,
                         В нем сердца не было; любил он равнодушно:
                         Быть с матерью вдвоем ему казалось скучно.
                         Не занятый ничем, испытанный во всем,
                         Заране он скучал своим грядущим днем.
                         Вот - раз, придя домой, больной и беспокойный,
                         Тревожимый в душе своею грустью знойной,
                         Он сел облокотясь, с раздумьем на челе,
                         Взял тихо пистолет, лежавший на столе,
                         Коснулся до замка... огонь блеснул из полки...
                         И череп, как стекло, рассыпался в осколки.
                         О юноша, ты был ничтожен, глуп и зол,
                         Не жалко нам тебя. Ты участь приобрел
                         Достойную себя. Никто, никто на свете
                         Не вспомнит, не вздохнет о жалком пустоцвете.
                         Но если плачем мы, то жаль нам мать твою,
                         У сердца своего вскормившую змею,
                         Которая тебя любила всею силой,
                         А ты за колыбель ей заплатил могилой.
                         Не жалко нам тебя - о нет! но жаль нам ту,
                         Как ангел чистую, бедняжку-сироту,
                         К которой ты пришел, сжигаемый развратом
                         И соблазнил ее приманками и златом.
                         Она поверила. Склонясь к твоей груди,
                         Ей снилось счастие и радость впереди.
                         Но вот теперь она - увы! - упала с неба:
                         Без крова, без родства, нуждаясь в крошках хлеба
                         С отчаяньем глядя на пагубную связь,
                         Она - букет цветов, с окна столкнутых в грязь!
                         Нет, нет - не будем мы жалеть о легкой тени:
                         Негодной цифрою ты был для исчислений;
                         Но жаль нам твоего достойного отца,
                         Непобедимого в сражениях бойца.
                         Встревожа тень его своей преступной тенью,
                         Ты имя славное его обрек презренью.
                         Не жалко нам тебя, но жаль твоих друзей,
                         Жаль старого слугу и жалко тех людей,
                         Чью участь злобный рок сковал с твоей судьбою,
                         Кто должен был итти с тобой одной стезею,
                         Жаль пса, лизавшего следы преступных ног,
                         Который за любовь любви найти не мог.
                         А ты, презренный червь, а ты, бедняк богатый,
                         Довольствуйся своей заслуженною платой.
                         Слагая жизнь с себя, ты думал, может быть,
                         Своею смертию кого-нибудь смутить -
                         Но нет! на пиршестве светильник не потухнул,
                         Без всякого следа ты камнем в бездну рухнул.
                         Наш век имеет мысль - и он стремится к ней,
                         Как к цели истинной. Ты смертию своей
                         Не уничтожил чувств, нам свыше вдохновенных,
                         Не совратил толпы с путей определенных:
                         Ты пал - и об тебе не думают теперь,
                         Без шума за тобой судьба закрыла дверь.
                         Ты пал - но что нашел, свершивши преступленье?
                         Распутный - ранний гроб, а суетный - забвенье.
                         Конечно, эта смерть для общества чужда:
                         Он свету не принес ни пользы, ни вреда -
                         И мы без горести, без страха и волненья
                         Глядим на падшего, достойного паденья.
                         Но если, иногда, подумаешь о том,
                         Что жизнь слабеет в нас заметно с каждым днем,
                         Когда встречаем мы, что юноша живой,
                         Какой-нибудь Робер, с талантом и душой
                         Едва посеявший великой жатвы семя,
                         Слагает жизнь с себя, как тягостное бремя;
                         Когда историк Рабб, точа на раны яд,
                         С улыбкой навсегда смежает тусклый взгляд;
                         Когда ученый Грос, почти уже отживший,
                         До корня общество и нравы изучивший,
                         Как лань, испуганный внезапным лаем псов,
                         Кидается в реку от зависти врагов;
                         Когда тлетворный вихрь открытого злодейства,
                         Отъемлет каждый день сочленов у семейства:
                         У сына мать его, у дочери отца,
                         У плачущих сестер их брата-первенца,
                         Когда старик седой, ценивший жизни сладость,
                         Насильной смертию свою позорит старость;
                         Когда мы, наконец, посмотрим на детей,
                         Созревших до поры за книгою своей,
                         Мечтавших о любви, свободе и искусствах, -
                         И после ошибясь в своих заветных чувствах
                         И к истине нагой упав лицом к лицу,
                         На смерть стремящихся, как к брачному венцу, -
                         Тогда невольно в грудь сомненье проникает:
                         Смиренный - молится, а мудрый - размышляет:
                         Не слишком скоро ли вперед шагнули мы?
                         Куда влечет нас век? к чему ведут умы?
                         Какие движут нас сокрытые пружины?
                         Чем излечиться нам? И где всему причины?
                         Быть может, что в душе, безвременно, у нас
                         Высокой истины святой огонь погас,
                         Что слишком на себя надеемся мы много,
                         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
                         Не время ль пожалеть о тех счастливых днях,
                         Когда мы видели учителей в отцах
                         И набожно несли свое ярмо земное,
                         Раскрыв перед собой Евангелье святое;
                         Для ока. смертного - таинственная тьма!
                         Неразрешимые вопросы для ума!
                         Как часто, иногда, от них, во время ночи,
                         Поэт не может свесть задумчивые очи,
                         И, преданный мечтам и мыслям роковым,
                         Один - блуждает он по улицам пустым,
                         Встречая изредка, кой-где, у переходов
                         Вернувшихся домой, с прогулки, пешеходов.




Скачать Дуров С.Ф. - Смерть сластолюбца (.doc)


Просмотров: 693 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru