Арцыбашев М.П. – Тени утра



I      
      Была весна. Паша Афанасьев, гимназист восьмого класса, освобожденный от экзаменов по болезни, и гимназистка Лиза Чумакова стояли у плетня, который перегораживал два сада. Лиза прислонилась плечом к плетню, и с тем, еще детски серьезным и уже девически нежным выражением своих серых, немного выпуклых глаз, которое появлялось у нее всегда в важных случаях жизни, - слушала и глядела вниз, на книгу, которую держала, и на оборки своего светло-серого платья. А Паша Афанасьев, с другой стороны навалившись грудью на плетень, потому что ему было трудно стоять, - высоким, надтреснутым голосом говорил:
      - А если вас не пустят, так удерем сами!.. Не пропадем... как-нибудь! Я вам там уроки достану, переписку какую-нибудь. Проживете, ничего!.. А трудно будет сначала... так что ж, без этого нельзя! - беззаботно махнул рукой Паша Афанасьев. - В этом даже своя прелесть есть, право... А то что ж тут торчать?.. Там ведь жизнь какая!.. Там все движется, живет... С работы на сходку, - со сходки в театр или библиотеку... вот это я понимаю, это жизнь настоящая; а то, что ж это?.. Я как подумаю, что двадцать лет просидел в этой дыре проклятой, так...
      Паша Афанасьев отломил от плетня гнилую серую палку и с отчаянием швырнул ее в траву.
      Где-то далеко, за зелеными деревьями и кустами, разливавшими вокруг какое-то бесконечно зеленое море, насквозь пронизанное светом и тысячами удивительно отчетливых свежих звуков, горничная Чумаковых Василиса звонко прокричала:
      - Ба-рышня!.. идите обедать!.. Ау!.. В этом неожиданном лесном "ау" было что-то такое бесшабашно веселое и жизнерадостное, что Лиза и Паша Афанасьев разом взглянули друг на друга и улыбнулись.
      - Иду-у! - громко, так, что где-то вблизи вздрогнуло маленькое .круглое эхо, крикнула Лиза, оттолкнулась плечом от плетня и, опять сделав то же наивно-серьезное выражение лица, сказала низким и полным голосом:
      - Может быть, и не пустят, но я поеду... - и, помолчав, прибавила: - Я уж так решила.
      Паша Афанасьев восторженно щелкнул пальцами.
      - Ну, вот это я называю - молодец Лизочка!.. - радостно задрожавшим, светлым голосом сказал он. И вы жалеть не будете, Лиза, милая!.. Они, что ж... посердятся и перестанут; а у вас вся жизнь впереди!.. Эх, заживем мы там с вами!.. Работать будем так, что только держись!.. Время-то теперь горячее, рабочее, - люди нужны... Кружок у нас там будет свой, хороший... Будем искать людей дела! - басом прибавил Паша Афанасьев. - Мы с вами ведь еще и сами не знаем, какое счастье окунуться в самую гущу жизни... Когда идешь и чувствуешь, что тут рядом, плечо в плечо, шагают такие же люди, рабочие, сильные... смелые...
      Паша Афанасьев сжал кулаки и задорно встряхнул головой. На лицо его падал свет, и темные глаза блестели восторгом и силой, и оттого ярче обозначались на этом лице бледные черты слабости и болезни. Лиза внимательно и доверчиво смотрела на него.
      - А то читаешь, как люди живут, борются, свое счастье куют... иной раз дух захватывает, так, кажется, и побежал бы впереди всех, а... ты только из книжки, сидя за чаем с вареньем, и узнаешь, что есть какая-то иная жизнь, не похожая на твое куриное прозябание...
      Лиза тяжело вздохнула и дернула себя за кончик косы.
      - Итак, значит, по рукам? - с шутливой торжественностью спросил Паша Афанасьев, протягивая руку через плетень.
      Лиза, улыбаясь, посмотрела в его юное милое лицо, - такое мужественное и также нежное, чуть тронутое пухом, - и подала свою руку, маленькую, с пухлой ладонью и прелесть какими хорошенькими, изящными пальчиками, которые так и хотелось медленно и осторожно перецеловать все подряд. Паша Афанасьев крепко встряхнул ее, и на глазах у него выступили светлые беспричинные слезы.
      - Ах, вы, милая моя Лизочка! - задушевно-напряженным голосом сказал он и слабо вздохнул больною грудью.
      - Барыш-ня!.. - настойчиво прокричала где-то уже совсем близко Василиса.
      Лиза кивнула головой Паше Афанасьеву и пошла по дорожке, быстро и упруго ступая желтыми туфельками на обтянутых черных чулках.
      - Да... - вдруг хлопнул себя по лбу Паша Афанасьев. - Лиза!..
      Лиза сейчас же остановилась и оглянулась.
      - Я вам и забыл сказать... Попутчица-то для вас уже есть: Дора Варшавская... Тоже на курсы едет... Она из Полтавской гимназии...
      - Жидовка? - спросила Лиза издали.
      - Жидовка... то есть еврейка! - огорчился Паша Афанасьев. - Как вам не стыдно, Лиза, ей-Богу?.. Я думал, вы выше этого!..
      Лиза внимательно и серьезно посмотрела на него.
      - Я не о том... сказала она спокойно. - Так...
      - Я вас с нею сегодня познакомлю на бульваре, хорошо? - спросил Паша Афанасьев, мигом успокаиваясь. - Она очень хорошая, развитая девушка...
      Паша Афанасьев задумчиво посмотрел ей вслед, держась за плетень обеими вытянутыми худыми руками и покачиваясь взад и вперед. Потом мечтательно поглядел вверх, где сквозь зеленую решетку листьев ярко голубело небо. В голове у него все еще стояло что-то огромное, какие-то рычаги, люди, какое-то веселое и страшное движение. Паша Афанасьев закрыл глаза, провел рукою по мягким волосам и пошел домой, прямо по бурьянам, по молодой зеленой траве, сплошь пересыпанной мелкими разноцветными глазками простых цветов.
      Стол был накрыт на балконе, и Павел Иванович с Ольгой Петровной сидели за столом. Василиса подавала белую миску с зеленой ботвиньей, звеня своими бесчисленными монистами на раскачивающейся во все стороны крупной и твердой груди. Гимназистик Сережа бежал с балкона за сестрой.
      - Иду, иду! - крикнула она ему и вдруг, встряхнув косой, увернулась и неожиданно пустилась бежать вокруг площадки, быстро мелькая желтыми туфельками. Сережа взвизгнул от восторга и понесся за ней. На балконе удивленно и озабоченно залаяла белая лаечка и, подняв хвост калачиком, со всех ног пустилась за ними, точно покатился какой-то пушистый белый шарик.
      Павел Иванович степенно опустил газету на колени, снял очки и снисходительно улыбнулся. Ольга Петровна пролила мимо тарелки ботвинью и засмеялась.
      - Ну, расшалилась... а еще невеста! - мягко и с радостной любовью сказала она.
      Лиза стремглав облетела вокруг большой клумбы, налетела на лаечку, запутавшуюся в подоле ее серой юбки, и упала на дорожку, руками в чистый желтый песок. Развернувшаяся книга, сверкнув на солнце белыми листами, далеко полетела в траву.
      - Ага! - оглушительно закричал Сережа и осторожно схватил ее за длинную, развившуюся косу. - Поймал!
      - Я сама упала... - серьезно возразила Лиза, встала, подняла книгу и степенно пошла на крыльцо. Лаечка выжидательно вертелась у нее под ногами, то и дело становясь на задние лапки; а Сережа задирал, встряхивая круглой выстриженной головой.
      - Да... упала... Я бы все равно поймал!
      Лиза села за стол, взяла ложку и задумалась. Все смотрели на нее. Было что-то такое радостное, милое и красивое в ее молодости, в ее небольшой упругой груди за серым, строгим платьем, в ее только что закруглившихся плечах, в свежем запахе ее волос и нежного, сильного, молодого тела, - что вокруг нее всегда и везде устанавливалась чистая атмосфера молодой радости, в которой легко дышалось и интересно, весело жилось. Ее новая, могучая жизнь, наполнявшая все ее существо, била ключом, освещала и согревала все вокруг.
      Ложки слабо позвякивали о края тарелок; лаечка чихала под столом; солнце золотило волосы Лизы. Было просто, тихо и светло.
     

II


     
      Вечером пришел корнет Савинов, предполагаемый жених Лизы, и зазвенел на балконе шпорами, сверкая лакированными голенищами сапог и туго натянутыми рейтузами.
      Было так тихо в воздухе, прозрачном и светлом от лучей уже невидимого солнца, что все звуки казались стеклянными и дрожащими, а легкое покашливание корнета гулко отдавалось в саду между темными, сочно зелеными деревьями.
      Сережа надел фуражку и пошел на реку ловить рыбу удочкой, на которую, черт знает почему, никогда ничего не ловилось; а Лиза закрутила в толстый жгут волосы и сказала:
      - Николай Николаевич, мы пойдем на бульвар.
      Корнет радостно звякнул шпорами и, отчетливо шагая лакированными сапогами, принес ей с балкона накидку.
      Они пошли под руку, и в тех напряженно осторожных движениях, с которыми корнет нес маленькую круглую ручку, доверчиво лежавшую на белом рукаве его кителя, было видно, что все его существо, плотно затянутое в рейтузы и китель, также напряжено в одно бесконечно благоговейное чувство любви, восторга и робкого, почти целомудренного желания.
      На дворе они встретили мамку квартирантов с маленьким ребенком на руках. Ребенок таращил глупые водянистые глазки и тянулся к Лизе.
      Лиза бросила корнета и взяла ребенка на руки. Она высоко подкинула его вверх, потом прижала щечкой к своей щеке и посмотрела на корнета.
      - Гм!.. - хмыкнул ребенок и счастливо засмеялся, размахивая короткими обрубками-ручонками и пуская пузыри.
      Лиза вдруг сконфузилась, отдала ребенка и чинно пошла вперед. На лице у корнета было написано такое счастье, что оно стало блаженным.
      На бульваре их встретил Паша Афанасьев, гулявший с маленькой, сухонькой барышней, у которой были большая голова с сухими черными волосами, еврейские миндалевидные глаза и мелкие, торопливые движения.
      - А, вот и вы, Лиза! - громко сказал Паша Афанасьев, и не сразу, сухо прибавил корнету, которого, как и всех военных, не любил и считал глупым, пустым человеком:
      - Здравствуйте, господин Савинов!
      - Здравствуйте!.. - дружелюбно ответил корнет. Паша Афанасьев немедленно отвернулся от него и сказал Лизе и маленькой еврейке:
      - Ну, вот познакомьтесь: это Дора Моисеевна Варшавская, а это Лиза Чумакова, о которой я вам говорил...
      Лиза протянула руку, и Дора крепко и отрывисто встряхнула ее своей узкой и сухой рукой.
      - Очень рада с вами познакомиться... Паша мне много о вас рассказывал.
      В конце бульвара был военный клуб, и в саду играла музыка. Звонкие металлические звуки труб далеко разносились по бульвару, гоняясь друг за другом в каком-то неопределенном мотиве, не то очень грустном, не то очень игривом.
      Девушки пошли рядом впереди, а корнет и Паша Афанасьев тоже рядом сзади.
      - Трам... та-та... трам... та-та... там! - тихо и с удовольствием повторял за мотивом корнет
      - Терпеть не могу военной музыки! сказал Паша Афанасьев, брезгливо морщась не потому, что ему действительно были неприятны звуки труб, -в таком прозрачном воздухе все звуки были чисты и приятны, - а потому, что корнет казался ему пошлым и раздражал его.
      - Разве? - спросил корнет дружелюбно и высоко поднял брови.
      Представьте себе! с иронией ответил Паша Афанасьев. - И звуки какие-то пошлые, и мотивы ваши капельмейстеры выбирают какие-то... черт их знает!.. Скажите, пожалуйста, ведь есть же хорошая музыка!.. А впрочем, у них в каждом звуке слышится, что до музыки собственно никому нет никакого дела, а просто надо увеселять обывателей, - ну, и увеселяют...
      - Что ж, - уступчиво возразил корнет, - все-таки приятно, знаете, в такой чудный вечер послушать хорошенький мотивчик.
      Паша Афанасьев посмотрел на него с уничтожающим презрением и закусил себе губу.
      - Вот, - с удовольствием прислушиваясь, сказал корнет, - оч-чень хорошо... Это из "Гейши"... - с еще большим удовольствием пояснил он и слегка прищелкнул в такт пальцами.
      Паша Афанасьев, окончательно искривив губы, посмотрел на него и хмыкнул носом. Лиза повернула голову и серьезно посмотрела на корнета.
      - Ну-с, - сказал Паша Афанасьев, помолчав, - итак, мы все осенью двинемся...
      - Да... - резковатым и отрывистым голосом ответила Дора.
      - Куда? - спросил корнет удивленно.
      - В Петербург! - ответил ему Паша Афанасьев, и ему почему-то стало жаль корнета.
      - То есть... А Лизавета Павловна? - тем же удивленным тоном спросил корнет, и в его мужественном голосе что-то вздрогнуло.
      - Все, все тронемся!.. - сказал Паша Афанасьев. Корнет замолчал, и на его красивом и неумном лице ничего нельзя было разобрать.
      - Вы решили, на какие курсы? - деловито спросила Дора.
      - На медицинские, конечно! - с жаром ответил за Лизу Паша Афанасьев.
      - На медицинские... - серьезно сказала и Лиза.
      - Я думаю, тут не может быть выбора! - горячо заговорил Паша Афанасьев, как-то чересчур молодо размахивая руками. - Что такое при теперешних условиях педагогические курсы? Чепуха!.. Учить тому, чему вам хотелось бы, не позволят, а вдалбливать азбуку... слуга покорный!.. То ли дело медик! В его-то дело вмешаться трудно... А какое, в сущности, счастье хоть одного человека спасти от смерти или страданий!.. Глядишь, совсем пропала жизнь и вдруг... ведь это только понять надо!..
      Добрые большие глаза Паши от волнения покрылись влагой.
      - Да, и притом это самое нужное теперь народу! И медику легче всего пропагандировать! - немного в нос отозвалась Дора.
      Музыка оборвалась на высокой ноте резкой и звонкой трубы. Стало тихо. Звезды незаметно высветились над городом, а на бульваре потемнело так, что не видно стало уже лиц. В конце бульвара, под большими липами, вспыхивали папиросы и чуть-чуть белели кители офицеров.
      - А впрочем, - проговорил Паша Афанасьев таким углубленным голосом, точно отвечал на свои собственные мысли, - всякий труд есть труд прежде всего... Исполняй честно свое дело, а польза будет... Дело не в том, а в том, чтобы самому зажить настоящей жизнью, чтобы были в ней борьба и победа... Ах, когда я подумаю, что еще два-три месяца и я буду далеко от всех этих сереньких, сытеньких, спокойненьких людишек, от всех их мелких интересиков, - так у меня даже в груди что-то замрет!
      Корнет издал какой-то неопределенный, дрожащий звук.
      - Что? строго спросила Лиза. Корнет промолчал.
      - Главное - учиться, учиться и учиться! - резким голосом, точно считая, и встряхивая головой, проговорила Дора. - В этом сила, в этом все!.. Нам нужны только образованные люди, - довольно дилетантов... С голыми руками в наше время ничего не сделаешь!
      - Ну, да, - сказал в темноте голос Паши Афанасьева. - И не только для того, чтобы что-нибудь сделать, а прежде всего для самого себя, для своей личной жизни прежде всего... Надо знать все, чтобы уметь понимать всю красоту и радость жизни!
      - Расширить кругозор... - вдруг неестественно уверенным тоном, в котором было слышно что-то робкое и жалкое, сказал корнет.
      Все внезапно замолчали, так что стало даже неловко.
      Лиза опять посмотрела на корнета, но в темноте не увидела ничего, кроме белевшего кителя.
      Паша Афанасьев засмеялся коротко и враждебно. У него уже не было жалостливого чувства к корнету, а было приятно оборвать его и унизить.
      - Для корнета христолюбивого воинства и то слава Богу! - шепнул он Доре.
      - Н-да... - сказала Дора, и по голосу ее было слышно, что она сдерживает насмешливую злорадную улыбку.
      И, оттого что пропало чистое дружелюбное настроение и сменилось мелкой злорадностью и обособленностью, вдруг всем стало уже не так весело, как-то пусто и неловко.
      - Пора по домам, - сказал Паша Афанасьев и почему-то вздохнул. Дора зевнула.
      - Да-а...
      Они все проводили Дору до ворот ее дома и пошли назад втроем. Дорогой Паша Афанасьев спрашивал корнета, читал ли он Ницше и Маркса. Корнет отвечал, что читал; но в голосе его была слышна неуверенность, и когда Паша Афанасьев злорадно спрашивал его, помнит ли он то или то, корнет каким-то мучительно тупым голосом и, дыша через нос, говорил:
      - Не помню, право... Кажется, это я пропустил... Знаете, так мало времени свободного...
      Лиза серьезно слушала их, и ей было странно, что одно время, еще так недавно, она собиралась замуж за корнета. Теперь она подумала, что этого ни в коем случае не будет, и почему-то ей стало грустно.
      Паша Афанасьев остановился у своего дома, а корнет проводил Лизу еще несколько шагов до калитки ее двора. Им было слышно, как Паша Афанасьев, подымаясь на деревянное крыльцо, стучал каблуками, а потом загремел щеколдой.
      - До свиданья, Николай Николаевич! - сказала Лиза, протягивая руку.
      Корнет взял ее руку и сейчас же выпустил.
      - Лизавета Павловна, - вдруг заговорил он дрожащим и странным у такого большого, мужественного человека, слабым голосом, - это, значит, правда, что вы уезжаете?..
      Лиза вдруг неприятно вспомнила, как Паша Афанасьев, смеясь, уверял ее, что, когда она скажет Савинову о своем отъезде, корнет вытащит из кармана пушку и сейчас же "безвозвратно" застрелится.
      - Еду... - сухо и даже враждебно, как никогда ни с кем не говорила, ответила она.
      Корнет помолчал.
      Левая нога его в гладко натянутой синей рейтузе сильно дрожала и что-то непонятное, тяжелое и безнадежное давило под грудь.
      - Так... - срываясь, выговорил он. - Зачем?..
      - Учиться, конечно... - пожала мягкими плечами Лиза и строго посмотрела на него.
      - Разве это... непременно надо? спросил корнет.
      Лиза не ответила, и ей все страннее казалось, как это она могла думать выйти замуж за такою тупою и ограниченного человека.
      - Ну, пора домой... - сказала она холодно. - До свиданья!
      - А я, Лизавета Павловна... что ж... пулю в лоб!.. - пробормотал каким-то бессмысленным и тяжелым голосом корнет и совсем не то, что хотел сказать.
      - Из пушки? - серьезно спросила Лиза.
      - Н-нет... - удивился корнет. - Почему из пушки?
      - Так... До свиданья! - сказала Лиза и опять протянула руку.
      Корнет хотел еще что-то сказать, но мучительно проглотил и остался один. С минуту он стоял неподвижно, а потом повернулся и тихо пошел по улице, цепляясь шпорами.
      Сторож неодобрительно постучал где-то в темноте под забором.
     

III


     
      Через четыре месяца Лиза Чумакова и Дора Варшавская ехали в Петербург. Паша Афанасьев уехал раньше и должен был встретить их на вокзале. Ехали они в третьем классе.
      Была уже осень, и погода стояла серая, дождливая, но еще светлая и тихая. Дождь шел целый день. Все было мокро - и вагоны, и рельсы, и начальники станций; шпалы почернели; проносившиеся мимо вздувшиеся речонки и лужи мелко рябили от дождя. Все было мокро и блестело, точно на каждом желтом листочке, на каждом столбе, на земле, на людях - была своя водяная прозрачная корочка. И все мелко дрожало и струилось под дождем.
      Дора сидела на своем месте в вагоне и читала, а Лиза стояла на закрытой площадке у окна и смотрела своими выпуклыми, немного вопросительными глазами назад, где дрожащий за сеткой дождя мокрый, серый горизонт сливался с белым, однообразным небом. И ей все казалось, что оставленный город, отец и мать, Сережа, лаечка, старый дом, все такое бесконечно дорогое, до боли милое, где-то тут, сейчас же за горизонтом, и что если приподняться повыше на цыпочки - увидишь.
      - Тра-та-та... тра-та-та... тра-та-та!.. - ритмически, с железной жестокостью стучал поезд, уносясь все дальше и дальше.
      - Траррарах!.. - загудел и задрожал мимо высокий железный мост над какой-то большой, желто-грязной рекой. Лиза заглянула вниз и далеко под собой увидела, показавшиеся ей игрушечно маленькими, лодки, барки, тянувшиеся одна за другой, мокрые дрова на барках, серых маленьких людей, что-то ворочавших длинными тонкими шестами, и мутную, широкую, желтую воду, медленно уплывавшую куда-то, крутясь мелкими воронками и струйками водоворотов. Было грязно и печально на этой желтой реке, в размытых желтых берегах, по которым чахло и мертвенно-неподвижно зубились елки и березки. Все было такое чужое, холодное, незнакомое.
      Лиза вдруг с ужасом подумала: "Что они там делают?.."
      Было непонятно, чуждо, а потому страшно ей то, что делали маленькие незнакомые люди с длинными шестами, куда и откуда текла мутная река, кто и как жил на размытых желтых берегах, за этими зубчатыми елками и березками.
      Когда стало смеркаться, Лиза вздохнула, пошла в вагон, где уже зажгли фонари и задвигались бестолковые огромные тени, и села возле Доры.
      "Куда мы едем?" - хотела всей грудью, всем существом своим спросить Лиза, но вместо того сказала своим низким, немного ленивым голосом:
      - Паша нас встретит, должно быть. Конечно... - ответила Дора.
      Она уже давно перестала читать, и ей было теперь тоскливо, страшно и жалко себя в огромном, угловато неуютном вагоне, где копошились, лущили семечки, говорили неестественно громкими голосами, играли на гармонике и сдержанно ругались какие-то новые, странно грязные и озлобленные на что-то люди. В эту минуту та неведомая, полная движения, шума и успеха жизнь, которая давно ярко рисовалась ее жгучему самолюбию, показалась ей несбыточно невозможною, нелепой и жалкой. Она обрадовалась Лизе и, не спуская блестящих глаз, смотрела из своего темного угла на ее знакомое, давно милое, понятное лицо.
      - Лизочка! - сказала Дора тихо.
      Она взяла ее мягкую теплую руку своими сухонькими узкими руками.
      Лиза внимательно посмотрела на нее и вдруг серьезным и широким движением обняла и притянула к себе.
      - Нет, ты посмотри еще, а тогда приходи на это место и потолкуем!.. - со злобой, резко выкрикнул кто-то из-за деревянной перегородки.
      - Тиу!.. - плачевно пискнула гармоника.
      Высокий, до странности худой мастеровой, в назинетовом пиджаке и в красной рубахе навыпуск, вышел из-за перегородки и, пошатнувшись, сел против Лизы.
      - Куда изволите ехать? - спросил он, помолчав. Слышно было, что от него сильно пахнет водкой.
      - В Петербург... - ответила Лиза.
      Через перегородку стал сверху смотреть другой человек, должно быть, солдат с крутыми рыжими усами и рябым лицом.
      - Так... - сказал мастеровой и стал тяжелым, пьяным глазом смотреть на Лизу, на лицо и на грудь. Стало страшно. Солдат вдруг засмеялся и фыркнул.
      - А чего вы там не видели? - спросил мастеровой, и по заплетающемуся звуку его голоса и покачиванию вперед стало видно, что он страшно пьян.
      - Лиза, - испуганно позвала Дора, - пойдем, постоим на площадке.
      - Что ж, вы со мной разговаривать не желаете? - ломаясь, враждебно спросил опять мастеровой.
      - Нет, отчего же... - торопливо ответила Лиза.
      - Я спрашиваю... люб... бопытно мне знать, для чего, например, в Петербург?..
      - Учиться... - покорно ответила Лиза. Солдат опять засмеялся.
      - Учиться? - переспросил мастеровой. - А не...?
      Солдат фыркнул, как лошадь, и от восторга упал лицом на перегородку.
      Дора испуганно заплакала. Лиза смотрела на мастерового серьезными внимательными глазами, и в груди у нее что-то пустое и холодное мучительно сжало сердце.
      - Вот я те как дам по уху, - неожиданно сказал с другой стороны вагона бородатый старый мужик в лаптях, - так будешь знать, как обижать зря, дурак!
      Мастеровой мутными глазами посмотрел на него.




Страниц: Страница 1 из 5 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Арцыбашев М.П. – Тени утра (.doc)


Просмотров: 1722 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru