Арцыбашев М.П. – Санин




      И Юрий уже не сознавал, что произошло в нем.

XLIV



      И те, кто знал, и те, кто не знал, и те, кто его любили, и те, кто презирали, и те, кто никогда о нем не думали, все пожалели Юрия Сварожича, когда он умер.
      Никто не мог понять, почему он сделал это, но всем казалось, что они понимают и в глубине души разделяют его мысли. Самоубийство казалось красивым, а красота вызывала слезы, цветы и хорошие слова.
      На похоронах не было родных, потому что отца Сварожича хватил удар, и Ляля не отходила от него. Был один Рязанцев, который и распоряжался похоронами. И еще грустнее становилось провожающим при виде одиночества покойника и еще выше, печальнее и значительнее вырастал его образ.
      Ему принесли множество осенних, красивых, без запаха, цветов, и среди их красных, белых и зеленых сплетений лицо мертвого Юрия, не сохранившее следов ни единого из пережитых чувств и дел, казалось действительно успокоенным.
      Когда гроб проносили мимо квартиры Дубовой и Карсавиной, обе они вышли и присоединились к провожающим. У Карсавиной был беспомощно-подавленный вид, как у девушки, ведомой на поругание и позорную казнь. Хотя она знала, что Юрию осталось неизвестным все, что с ней случилось, ей все казалось, что между его смертью и "тем" есть какая-то связь, навсегда остающаяся тайной. Великое бремя непонятной вины она взвалила себе на шею и чувствовала себя самой несчастной и преступной во всем мире. Всю ночь она проплакала, мысленно обнимая и лаская образ навсегда ушедшего человека, а к утру была полна безысходной любви к Сварожичу и ненависти к Санину.
      Безобразным сном представлялось ей их случайное сближение и еще безобразнее следующий день. Все, что говорил ей Санин и во что инстинктивно она поверила, показалось ей гнусностью и собственным падением в такую пропасть, из которой уже не будет возврата. Когда Санин подошел к ней, она взглянула на него глазами, полными отвращения и испуга, и сейчас же отвернулась.
      Мимолетное ощущение ее холодных пальцев в руке, поданной для крепкого дружеского пожатия, передало Санину все, что она теперь чувствовала и думала, и он сам почувствовал себя уже навсегда чужим ей. Он скривил губы, подумал и отошел к Иванову, который раздумчиво плелся позади всех, уныло свесив свои желтые прямые волосы.
      - Вон как Петр Ильич старается! - задумчиво сказал Санин.
      Далеко впереди, за колыхающейся крышкой гроба, высоко забирали похоронные печальные голоса, и октава Петра Ильича ясно и грустно дрожала и тянулась в воздухе.
      - Удивительное дело, - заговорил Иванов, - ведь слякоть был человек, а... вишь ты что!
      - Я думаю, друг, - ответил Санин, - что он за три секунды до выстрела не знал, что застрелится... Как жил, так и умер.
      - Такое дело!.. Значит, все-таки точку свою нашел человек! - непонятно сказал Иванов и вдруг встряхнул своими желтыми волосами и повеселел, очевидно, поймав что-то, что одному ему было понятно и его одного могло успокоить.
      На кладбище была уже совсем осень, и деревья казались осыпанными золотым и красным дождем. Только трава местами зеленела под слоем листьев, а на дорожках ветер смел их густою массой, и казалось, что по всему кладбищу текут желтые ручейки. Белели кресты, мягко чернели и серели мраморные памятники и золотились решетки, а между безмолвных могил чудилось чье-то невидимое, но грустное присутствие, точно только что, перед приходом возмутивших покой людей, кто-то печальный ходил по дорожкам, сидел на могилах и грустил без слез и надежды.
      Черная земля приняла Юрия и зарылась, а над ямой еще долго толпились люди, с жутким вопрошающим любопытством заглядывая в черную тьму своей участи и распевая жалобные песни.
      В тот страшный момент, когда не стало видно крышки гроба и между живыми и мертвым навсегда легла вечная земля, Карсавина громко зарыдала, и высокий женский голос в рыдании поднялся над тихим кладбищем и замолчавшими в тайной грусти и тревоге людьми.
      Она уже не думала о том, что люди узнают ее тайну. И все догадались о ней, но так был очевиден ужас смерти, навсегда оборвавшей связь между плачущей прекрасной молодой женщиной, хотевшей отдать ему всю жизнь, всю молодость и красоту, и мертвецом, ушедшим в землю, что никто черной мыслью не оскорбил раскрытой души женской, и только ниже наклонились головы в бессознательном уважении и жалости.
      Карсавину увели, и рыдания ее, переходя в тихий и безнадежный плач, затихли где-то вдали. Над ямой вырос продолговатый земляной бугор, зловеще напоминавший скрытое им человеческое тело, и сверху стали быстро и ровно укладывать зеленую ель.
      Тогда засуетился Шафров.
      - Господа, надо бы речь!.. Господа, что ж так? - деловито и вместе с тем жалобно говорил он то тому, то другому.
      - Санина попросите, - ехидно предложил Иванов.
      Шафров удивленно взглянул на него, но лицо Иванова было невозмутимо, и он поверил.
      - Санин, Санин... где Санин, господа? - заторопился он, всматриваясь близорукими глазами. А!.. Владимир Петрович... скажите вы несколько слов... что ж так!
      - Сами скажите, - сумрачно ответил Санин, прислушиваясь к замолкшему голосу Карсавиной.
      Этот высокий, богатый и в рыдании, голос все еще чудился ему в воздухе.
      - Если бы я мог сказать, то, конечно бы, сказал... Ведь это был, в сущности говоря, за-ме-чательный человек!.. Ну, пожалуйста... два слова!
      Санин в упор посмотрел на него и с досадой сказал:
      - Что тут говорить?.. Одним дураком на свете меньше стало, вот и все!
      Резкий громкий голос его прозвучал с неожиданной силой и отчетливостью. И сначала все как будто застыли, но в ту же секунду, когда многие еще не успели решить, услышать им или нет, Дубова рвущимся голосом крикнула:
      - Это подло!
      - Почему? - вздернув плечами, спросил Санин.
      Дубова хотела что-то крикнуть и потрясти рукой, но ее окружили какие-то барышни. Все зашевелились, задвигались. Раздались несмелые, но возмущенные голоса, замелькали красные возбужденные лица и, как будто ветер пахнул в кучу сухих листьев, толпа быстро метнулась прочь. Шафров куда-то побежал, потом вернулся. В отдельной кучке возмущенно размахивал руками Рязанцев.
      Санин невнимательно посмотрел в чье-то негодующее лицо в очках, зачем-то очутившееся у него под носом, но совершенно безмолвное, и повернулся к Иванову.
      Иванов смотрел неопределенно. Натравливая Шафрова на Санина, он отчасти предчувствовал какой-нибудь инцидент, но не то, что произошло. С одной стороны, вся эта история восхитила его своей резкостью, с другой стороны, чего-то стало жутко и неприятно. Он не знал, что сказать, и неопределенно смотрел поверх крестов, в далекое поле.
      - Дурачье, - с искренней тоской сказал Санин.
      Тогда Иванов устыдился, что мог колебаться над чем бы то ни было, и, притворяясь невозмутимым, поставил сзади себя палку, оперся на нее и сказал:
      - Черт с ними. Пойдем отсель!
      - Что ж, пойдем...
      Они прошли мимо враждебно смотревшего на них Рязанцева и кучки бывших с ним и пошли к выходу. Но еще издали Санин заметил группу малознакомой ему молодежи, столпившейся, как бараны, головами внутрь. В центре Шафров суетливо размахивал руками и говорил, но при виде Санина замолчал. Все лица повернулись к нему и на всех было странное выражение: смеси благородного возмущения, робости и любопытства.
      - Это против тебя злоумышление! - сказал Иванов.
      Санин вдруг нахмурился, и Иванов даже удивился, увидев выражение его лица. А когда из группы студентов и девиц, не то с испуганными, не то с восхищенными розовыми личиками, выделился Шафров и весь красный, как бурак, щуря близорукие глаза, направился к Санину, тот остановился в таком повороте, точно хотел ударить первого попавшегося.
      Шафров, должно быть, подумал именно так, потому что остановился дальше, чем нужно, и побледнел. Студенты и барышни, точно маленькое стадо за козлом, столпились за ним.
      - Чего вам еще? - негромко спросил Санин.
      - Нам ничего... - смешавшись, ответил Шафров, - но мы хотели от всей группы товарищей выразить вам свое порицание и...
      - Очень мне нужно ваше порицание! - сквозь зубы и с недобрым выражением возразил Санин, - вы меня просили, чтобы я сказал что-нибудь о покойном Сварожиче, а когда я сказал то, что думал, вы выражаете мне свое негодование?.. Ладно!.. Если бы вы не были глупыми и сентиментальными мальчишками, я бы сказал вам, что я прав, и Сварожич действительно жил глупо, мучил себя по пустякам и умер дурацкой смертью, но вы... а вы мне просто надоели своей тупостью и глупостью, и подите вы все к черту! Трогаю я вас?.. Марш!..
      И Санин пошел прямо, разрезав заслонивших ему дорогу.
      - Вы не толкайтесь, пожалуйста! - тоненьким голосом, в котором было что-то петушиное, запротестовал Шафров, красный до слез.
      - Это безобразие! - начал кто-то, но не кончил.
      Санин и Иванов вышли на улицу и довольно долго молчали.
      - Ты ж чего людей пужаешь! - заговорил Иванов, - зловредный ты человек опосля этого!
      - Если бы тебе всю жизнь так упорно лезли под ноги эти вольнолюбивые молодые люди, - серьезно ответил Санин, - так ты бы и не так их пугнул!.. А впрочем, черт с ними!
      - Ну, не плачь, друг! - не то серьезно, не то шутя возразил Иванов, - знаешь что... Пойдем-ка мы купим пивка и помянем раба божия Юрия! А?..
      - Что ж, пожалуй! - равнодушно ответил Санин.
      - Пока приедем, все разойдутся, - оживленно заговорил Иванов, - мы у него на могилке и выпьем... И покойничку почет, и нам удовольствие!
      - Так.
      Когда они вернулись на кладбище, там уже никого не было. Кресты и памятники стояли точно в ожидании, неподвижно придавив желтеющую землю. Ни одного живого существа не было видно и слышно и только, шурша опавшей листвой, проползла через дорожку скользкая черная змея.
      - Ишь ты, гадина! - вздрогнув, заметил Иванов.
      У свежей могилы Юрия, на которой пахло взрытой холодной землей, гнилью старых гробов и зеленой елкой, они вывалили на траву груду тяжелых пивных бутылок.

XLV



      - А знаешь, что... - сказал Санин, когда через час или два они вышли на темную сумеречную улицу.
      - Что?
      - Проводи меня на вокзал, да и поеду я отсюда. Иванов остановился.
      - Чего ради?
      - Скучно мне тут!..
      - Испужался, что ли?
      - Чего? Хочется уехать, и все тут.
      - Зачем?
      - Друг, не задавай глупых вопросов! Хочется, только и всего... Пока людей не знаешь, все кажется, что они дадут что-нибудь... Были тут интересные люди... Карсавина казалась новой, Семенов умирал, Лида как будто могла пойти необычной дорогой... А теперь скучно. Надоели все. Или тебе этого недостаточно? Понимаешь, я вытерпел этих людей, сколько мог терпеть... больше не могу.
      Иванов долго смотрел на него.
      - Ну, пойдем... - сказал он.
      - А с родными попрощаться?
      - А ну их... они-то и надоели мне больше всех.
      - Да вещи возьмешь же?
      - У меня их немного... Ты иди в сад, а я пойду в комнаты и подам тебе чемодан в окно. А то увидят, пристанут с расспросами, а что я им скажу такого, чтобы их утешило?
      - Та-ак... - протянул Иванов и на минуту потупился, потом махнул рукой. - Очень это для меня прискорбно, друг... ну да что уж там!
      - Поедем со мной.
      - Куда?
      - Да все равно куда. Там видно будет.
      - Да у меня и денег нет.
      - И у меня нет, - засмеялся Санин.
      - Нет, уж ступай сам... С пятнадцатого у меня и занятия начинаются. Так-то спокойнее!
      Санин молча посмотрел ему прямо в глаза и так же прямо посмотрел на него Иванов. И вдруг ему стало чего-то неловко и он съежился, точно в зеркале увидел отражение свое гнусным. Санин отвернулся.
      Они пошли через двор. Санин вошел в дом, а Иванов в потемневший сумеречный сад, где грустно встретили его тени осеннего вечера и запах тихого тления. По траве и кустам, шелестя листьями и хрустя сухими ветками, Иванов подошел к окну в комнату Санина. Оно было открыто и темно.
      А Санин тихо прошел через зал и остановился против балконной двери, услышав знакомые голоса.
      - Чего же ты от меня хочешь? - послышался с балкона голос Лиды, и Санина поразили его тусклые измученные нотки.
      - Я ничего не хочу, - ответил Новиков, и очевидно, против воли голос его звучал ворчливо и надоедливо, - мне только странно, что ты смотришь так, будто приносишь для меня жертву... Я ведь...
      - Ну хорошо... - сорвался голос Лиды, и хрустальные звуки близких слез неожиданно зазвучали в сумеречной тишине вечера - не я... ты приносишь жертву... ты!.. Я знаю!.. Чего же еще нужно от меня?
      Новиков хмыкнул недоумевающе и смущенно, но слышно было, что он чуть-чуть сконфузился и старается скрыть это.
      - Как ты не можешь меня понять?.. Я тебя люблю и потому это не жертва... Но если ты сама смотришь на наше сближение, как на жертву с чьей бы то ни было стороны, то тогда что ж это за жизнь будет у нас?
      Голос Новикова окреп и зазвучал убедительно и даже обрадованно, точно он вдруг нашел настоящее и рад был, что теперь уже наверное убедит Лиду.
      - Ты пойми... Мы можем жить только при одном условии: именно, чтобы ни с твоей стороны, ни с моей не было никакой жертвы... Что-нибудь одно: или мы любим друг друга и тогда наше сближение разумно и естественно, или мы не любим друг друга и тогда...
      Лида вдруг заплакала.
      - Чего же ты! - изумленно и раздраженно заговорил Новиков, - я не понимаю... я, кажется, не сказал ничего оскорбительного... Перестань!.. Я имел в виду и тебя и себя равно... Это черт знает что!.. Да чего же ты плачешь!.. Ничего сказать нельзя!..
      - Я не знаю... не знаю...
      Задушенный и жалкий женский голос тоненькой жалобой, бессильной и бессловесной, прозвучал невыносимо печально.
      Санин поморщился и вошел в свою комнату.
      "Ну, Лиде, пожалуй, конец! - подумал он, - может, и лучше сделала бы она, если бы тогда и вправду утопилась!.. А может, и перевернется... Не угадаешь!"
      Иванов за окном слышал, как он торопливо шарил, шелестел бумагой, что-то уронил.
      - Скоро ты? - нетерпеливо спросил он.
      Ему стало скучно и жутко стоять под темным окном, в бледном сумраке осенней зари, перед лицом темного загадочного сада. Шорох напомнил ему его сон.
      - Сейчас, - ответил Санин так близко от окна, что Иванов вздрогнул. Темнота в окне заколебалась, и из нее выдвинулся чемодан и белое лицо Санина.
      - Держи!
      Санин легко спрыгнул на землю и взял чемодан.
      - Ну, идем!
      Они быстро пошли через сад.
      Там был бледный сумрак и тонкий холодный запах холодеющей земли. Деревья сильно обнажились, и оттого было чересчур пусто и просторно. За рекою догорала заря, и вода блестела одиноко, забытая и заброшенная в конце уже никому не нужного сада.
      Когда они пришли к вокзалу, на бесконечных черных путях горели сигнальные огоньки, и поезд мерно пыхтел локомотивом. Бегали люди, стучали дверьми, перекликались и ругались грубыми злыми голосами, точно всем было грустно и тяжело и хотелось скрыть свое чувство от других под нарочитой злостью. Толпа темных и растерянных мужиков с узлами копошилась на платформе.
      У буфета Санин и Иванов выпили.
      - Ну, счастливого пути! - грустно сказал Иванов.
      - У меня, друг, путь всегда одинаков, - улыбнулся Санин, - я у жизни ничего не прошу, ничего и не жду. А конец никогда не бывает счастливым: старость и смерть, только и всего!
      Они вышли на платформу и стали на свободном месте.
      - Ну, прощай!
      - Прощай!
      И невольно для обоих вышло так, что они поцеловались.
      Поезд, лязгая и скрежеща, тронулся.
      - Эх, брат! Как я тебя полюбил, как полюбил! - неожиданно закричал Иванов, - одного настоящего человека только и видел!
      - Один ты и полюбил! - усмехнулся Санин. Он вскочил на подножку проходящего вагона.
      - Поехали, - весело закричал он, - прощай! Прощай!
      Быстро побежали вагоны мимо Иванова, точно вдруг сговорившись убежать куда-то. Мелькнул в темноте красный фонарь и долго, как будто не удаляясь, краснел в черноте.
      Иванов посмотрел вслед поезду, и ему стало грустно и скучно. Уныло брел он по улицам города и смотрел на его жидкие аккуратные огоньки.
      - Запить, что ли? - спросил он себя, и бледный длинный призрак долгой бесцветной жизни пошел с ним в трактир.

XLVI



      В духоте и тесноте задыхались вагонные фонари и среди колеблющихся дымных теней и пятен тусклого света копошились измятые истрепанные люди.
      Санин сидел рядом с тремя мужиками. При его входе они говорили о чем-то и один, плохо видный в темноте, сказал:
      - Так, говоришь, плохо?
      - Чего же плоше, - высоким надтреснутым голосом ответил старый косматый мужик рядом с Саниным. Они свою линию гнут, для нас пропадать не станут. Говорить можно, что угодно, а когда до шкуры дойдет, кто посильнее, тот и выпьет кровь!
      - А вы чего ж ждете? - спросил Санин, сразу догадываясь, о чем идет тяжкий и нудный разговор.
      Старик повернулся к нему и развел руками. А что станешь делать?
      Санин встал и ушел на другое место. Он знал этих людей, живущих, как скоты, и не истребивших до сих пор ни себя, ни других, а продолжающих влачить скотское существование в смутной надежде на какое-то чудо, которого им не дождаться и в ожидании которого умерли уже миллиарды им подобных.
      Ночь шла. Все спали, и только против Санина мещанин в чуйке злобно ругался с женою, боязливо отмалчивающейся и только судорожно поводившей испуганными глазами.
      - Погоди, дай срок, я тебе, стерва, докажу! - шипел, как придавленная гадюка, мещанин.
      Санин уже задремал, когда женщина, болезненно охнув, разбудила его. Мещанин проворно отдернул руку, но Санин успел увидеть, как он крутил пальцами грудь женщины.
      - Экая же ты, братец, скотина! - сердито сказал Санин.
      Мещанин испуганно молчал, оторопело глядя на него маленькими злыми глазами и как будто скаля зубы.
      Санин с отвращением посмотрел на него и ушел на площадку. Проходя по вагону, он видел множество почти навалившихся друг на друга людей. Уже светало, и в окно вагона падал бледный синеватый свет; причем лица их казались мертвыми, и какие-то робкие и печальные тени ходили по ним, придавая бессильное и страдальческое выражение.
      На площадке Санин всей грудью вдохнул свежий рассветный воздух.
      "Противная штука человек!" - не подумал, а почувствовал он, и ему захотелось сейчас же, хоть на время уйти от всех этих людей, от поезда, из спертого воздуха, от дыму и грохота.
      Заря уже явственно занималась на горизонте. Последние ночи, бледные и больные, бесследно убегали назад в синюю тьму, таявшую в степи.
      Недолго думая, Санин сошел на подножку поезда и, махнув рукой на свой пустой чемодан, спрыгнул на землю.
      С грохотом и свистом промелькнул мимо поезд, земля выскочила из-под ног, и Санин упал на мокрый песок насыпи. Красный задний фонарь был уже далеко, когда Санин поднялся, смеясь сам себе.
      - И то хорошо! - сказал он громко, с наслаждением издав свободный громкий крик.
      Было широко и просторно. Еще зеленая трава тянулась во все стороны бесконечным гладким полем и тонула в далеких утренних туманах.
      Санин дышал легко и веселыми глазами смотрел в бесконечную даль земли, широкими сильными шагами уходя все дальше и дальше, к светлому и радостному сиянию зари. И когда степь, пробудившись, вспыхнула зелеными и голубыми далями, оделась необъятным куполом неба и прямо против Санина, искрясь и сверкая, взошло солнце, казалось, что Санин идет ему навстречу.




Страниц: Страница 28 из 28 << < 24 25 26 27 28

Скачать Арцыбашев М.П. – Санин (.doc)


Просмотров: 16014 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru