Горький М. – Фома Гордеев



3

В первый же день школьной жизни Фома, ошеломленный живым и бодрым шумом задорных шалостей и буйных, детских игр, выделил из среды мальчиков двух, которые сразу показались ему интереснее других. Один сидел впереди его. Фома, поглядывая исподлобья, видел широкую спину, полную шею, усеянную веснушками, большие уши и гладко остриженный затылок, покрытый ярко-рыжими волосами.

Когда учитель, человек с лысой головой и отвислой нижней губой, позвал:"Смолин, Африкан!" -- рыжий мальчик, не торопясь, поднялся на ноги, подошел к учителю, спокойно уставился в лицо ему и, выслушав задачу, стал тщательно выписывать мелом на доске большие круглые цифры.

-- Хорошо, -- довольно! -- сказал учитель. -- Ежов, Николай, --продолжай!

Один из соседей Фомы по парте, -- непоседливый, маленький мальчик с черными, мышиными глазками, -- вскочил с места и пошел между парт, за все задевая, вертя головой во все стороны. У доски он схватил мел и, привстав на носки сапог, с шумом, скрипя и соря мелом, стал тыкать им в доску, набрасывая на нее мелкие, неясные знаки.

-- Ти-ше, -- сказал учитель, болезненно сморщив желтое лицо с усталыми глазами. А Ежов звонко и быстро говорил:

-- Теперь мы узнали, что первый разносчик получил барыша семнадцать копеек...

-- Довольно!.. Гордеев! Что нужно сделать, чтобы узнать, сколько барыша получил второй разносчик?

Наблюдая за поведением мальчиков, -- так не похожих друг на друга, --Фома был захвачен вопросом врасплох и -- молчал.

-- Не знаешь?.. Объясни ему, Смолин...

Смолин, аккуратно вытиравший тряпкой пальцы, испачканные мелом, положил тряпку, не взглянув на Фому, окончил задачу и снова стал вытирать руки, а Ежов, улыбаясь и подпрыгивая на ходу, отправился на свое место.

-- Эх ты! -- зашептал он, усаживаясь рядом с Фомой и уж кстати толкая его кулаком в бок. -- Чего не можешь! Всего-то барыша сколько? тридцать копеек... а разносчиков -- двое... один получил семнадцать -- ну, сколько другой?

-- Знаю я, -- шепотом ответил Фома, чувствуя себя сконфуженным и рассматривая лицо Смолина, степенно возвращавшегося на свое место. Ему не понравилось это лицо -- круглое, пестрое от веснушек, с голубыми глазами, заплывшими жиром. А Ежов больно щипал ему ногу и спрашивал:

-- Ты чей сын -- Шалого?

-- Да...

-- Ишь... Хочешь, я тебе всегда подсказывать буду?

-- Хочу...

-- А что дашь за это?

Фома подумал и спросил:

-- А ты знаешь сам-то?

-- Я? Я -- первый ученик...

-- Вы, там! Ежов -- опять ты разговариваешь? -- крикнул учитель.

Ежов вскочил на ноги и бойко сказал:

-- Это не я, Иван Андреич, -- это Гордеев!

-- Оба они шепчутся, -- невозмутимо объявил Смолин.

Жалобно сморщив лицо и смешно шлепая своей большой губой, учитель пожурил всех их, но его выговор не помешал Ежову тотчас же снова зашептать:

-- Ладно, Смолин! Я тебе припомню за ябеду...

-- А ты зачем сваливаешь на новенького? -- не поворачивая к ним головы, тихо спрашивал Смолин.

-- Ладно, ладно! -- шипел Ежов.

Фома молчал, искоса поглядывая на юркого соседа, который одновременно и нравился ему и возбуждал в нем желание отодвинуться от него подальше. Во время перемены он узнал от Ежова, что Смолин -- тоже богатый, сын кожевенного заводчика, а сам Ежов -- сын сторожа из казенной палаты, бедняк. Это было ясно по костюму бойкого мальчика, сшитому из серой бумазеи, украшенному заплатами на коленях и локтях, по его бледному, голодному лицу, по всей маленькой, угловатой и костлявой фигуре. Говорил Ежов металлическим альтом, поясняя свою речь гримасами и жестами, и часто употреблял в речи свои слова, значение которых было известно только ему одному.

-- Мы с тобой будем товарищи, -- объявил он Фоме.

-- А ты зачем давеча учителю на меня пожаловался? -- напомнил ему Гордеев, подозрительно косясь на него.

-- Вот! Что тебе? Ты новенький и богатый, -- с богатых учитель-то не взыскивает... А я -- бедный объедон, меня он не любит, потому что я озорничаю и никакого подарка не приносил ему... Кабы я плохо учился -- он бы давно уж выключил меня. Ты знаешь -- я отсюда в гимназию уйду... Кончу второй класс и уйду... Меня уж тут один студент приготовляет... Там я так буду учиться -- только держись! А у вас лошадей сколько?

-- Три... Зачем тебе много учиться? -- спросил Фома.

-- Потому что -- я бедный... Бедным нужно много учиться, от этого они тоже богатыми станут, -- в доктора пойдут, в чиновники, в офицеры... Я тоже буду звякарем... сабля на боку, шпоры на ногах -- дрынь, дрынь! А ты чем будешь?

-- Н-не знаю!.. -- задумчиво сказал Фома, разглядывая товарища.

-- Тебе ничем не надо быть... А голубей ты любишь?

-- Люблю...

-- Какой ты фуфлыга! У-у! О-о! -- передразнивал Ежов медленную речь Фомы. -- Сколько у тебя голубей?

-- У меня нет...

-- Эх ты! Богатый, а не завел голубей... У меня и то три есть, --скобарь один, да голубка пегая, да турман... Кабы у меня отец был богатый, -- я бы сто голубей завел и все бы гонял целый день. И у Смолина есть голуби -- хорошие! Четырнадцать, -- турмана-то он мне подарил. Только -- все-таки он жадный... Все богатые -- жадные! А ты тоже -- жадный?

-- Н...не знаю, -- нерешительно сказал Фома.

-- Ты приходи к Смолину, вместе все трое и будем гонять...

-- Ладно... ежели меня пустят...

-- Разве отец-то не любит тебя?

-- Любит.

-- Ну, так пустит... Только ты не говори, что и я тоже пойду, -- со мной, пожалуй, и взаправду не пустит... Ты скажи -- к Смолину, мол, пустите... Смолин!

Подошел толстый мальчик, и Ежов приветствовал его, укоризненно покачивая головой:

-- Эх ты, рыжий ябедник! Не стоит с тобой и дружиться, -- булыжник!

-- Что ты ругаешься? -- спокойно спросил Смолин, разглядывая Фому неподвижными глазами.

-- Я не ругаюсь, а правду говорю, -- пояснил Ежов, весь подергиваясь от оживления. -- Слушай! Хотя ты и кисель, да -- ладно уж! В воскресенье после обедни я с ним приду к тебе...

-- Приходите, -- кивнул головой Смолин.

-- Придем... Скоро уж звонок, побегу чижа продавать, -- объявил Ежов, вытаскивая из кармана штанишек бумажный пакетик, в котором билось что-то живое. И он исчез со двора училища, как ртуть с ладони.

-- Ка-акой он! -- сказал Фома, пораженный живостью Ежова и вопросительно глядя на Смолина.

-- Ловкий, -- пояснил рыжий мальчик.

-- И веселый, -- добавил Фома.

-- И веселый, -- согласился Смолин. Потом они помолчали, оглядывая друг друга.

-- Придешь ко мне с ним? -- спросил рыжий.

-- Приду...

-- Приходи... У меня хорошо...

Фома ничего не сказал на это. Тогда Смолин спросил его:

-- У тебя много товарищей?

-- Никого нет...

-- У меня тоже до училища никого не было... только братья двоюродные... Вот теперь у тебя будут сразу двое товарищей...

-- Да, -- сказал Фома.

-- Когда есть много товарищей -- это весело... И учиться легче --подсказывают...

-- А ты хорошо учишься?

-- Я -- все хорошо делаю, -- спокойно сказал Смолин.

Задребезжал звонок, точно испуганный и торопливо побежавший куда-то...

Сидя в школе, Фома почувствовал себя свободнее и стал сравнивать своих товарищей с другими мальчиками. Вскоре он нашел, что оба они -- самые лучшие в школе и первыми бросаются в глаза, так же резко, как эти две цифры 5 и 7, не стертые с черной классной доски. И Фоме стало приятно оттого, что его товарищи лучше всех остальных мальчиков.

Из школы они трое пошли вместе, но Ежов скоро свернул в какой-то узкий переулок, Смолин же шел с Фомой вплоть до его дома и, прощаясь, сказал:

-- Вот видишь -- и ходить нам вместе!

Дома Фому встретили торжественно: отец подарил мальчику тяжелую серебряную ложку с затейливым вензелем, а тетка -- шарф своего вязанья. Его ждали обедать, приготовили любимые им блюда и тотчас же, как только он разделся, усадили за стол и стали расспрашивать.

-- Ну что, понравилось в училище? -- спрашивал Игнат, с любовью глядя на румяное и оживленное лицо сына.

-- Ничего... Славно! -- отвечал Фома.

-- Милый ты мой! -- умиленно вздыхала тетка. -- Ты, смотри, товарищам-то не поддавайся... Чуть они чем обидят тебя, ты сейчас учителю и скажи про них...

-- Ну, слушай ее! -- усмехнулся Игнат. -- Этого не делай никогда! Сам со всяким обидчиком старайся управиться, своей рукой накажи! Ребятишки-то хорошие?

-- Да, -- Фома улыбнулся, вспоминая об Ежове. -- Один такой бойкий --беда!

-- Чей таков?

-- Сторожа сын...

-- Боек, говоришь?

-- Страсть!

-- Ну -- бог с ним! А другой?

-- А другой -- ры-ижий весь... Смолин..,

 -- А! Митрия Иваныча сын, видно... Этого держись, компания хорошая... Митрий -- умный мужик... коли сын в него -- это ладно! Вот другой-то... Ты, Фома, вот что: ты пригласи-ка их в воскресенье в гости к себе. Я куплю гостинцев, угощать ты их будешь... Поглядим, какие они...

-- В воскресенье-то Смолин меня к себе зовет, -- объявил Фома, вопросительно взглянув на отца.

-- Ишь ты... Ну, поди! Это ничего, поди... Присматривайся, какие есть люди на земле... Один, без дружбы, не проживешь... Вот я с твоим крестным двадцать лет с лишком дружу -- многим от ума его попользовался. Так и ты, --старайся дружить с теми, которые лучше, умнее тебя... Около хорошего человека потрешься -- как медная копейка о серебро -- и сам за двугривенный сойдешь... -- И, смеясь своему сравнению, Игнат добавил: -- Это -- шучу я. Старайся не поддельным, а настоящим быть... Ум имей хоть маленький, да свой... Что, уроков-то много задали тебе?

-- Много! -- вздохнул мальчик, и вздоху его откликнулась тяжелым вздохом тетка...

-- Ну -- учи! Хуже других в науке не будь. Хоша скажу тебе вот что: в училище, -- хоть двадцать пять классов в нем будь, -- ничему, кроме как писать, читать да считать, -- не научат. Глупостям разным можно еще научиться, -- но не дай тебе бог! Запорю, ежели что... Табак курить будешь, губы отрежу...

-- Бога помни, Фомушка, -- сказала тетка. -- Господа нашего, смотри, не забудь...

-- Это верно! Бога и родителя -- чти! Но я про то хочу сказать, что книги-то учебные -- дело еще малое... Нужны они тебе, как плотнику топор да рубанок; они -- инструмент, а тому, как в дело их употребить, -- инструмент не научит. Понял?.. Скажем так: дан плотнику в руки топор и должен он им обтесать бревно... Рук да топора тут мало, надо еще уметь ударить по дереву, а не по ноге себе... Выходит, что одних книг мало: надо еще уменье пользоваться ими... Вот это уменье и есть то самое, что будет хитрее всяких книг, а в книгах о нем ничего не написано... Этому, Фома, надо учиться от самой от жизни. Книга -- она вещь мертвая, ее как хочешь бери, рви, ломай --она не закричит... А жизнь, чуть ты по ней неверно шагнул, неправильно место в ней себе занял, -- тысячью голосов заорет на тебя, да еще и ударит, с ног собьет.

Фома, облокотясь на стол, внимательно слушал отца и, под сильные звуки его голоса, представлял себе то плотника, обтесывающего бревно, то себя самого: осторожно, с протянутыми вперед руками, по зыбкой почве он подкрадывается к чему-то огромному и живому и желает схватить это страшное что-то...

-- Человек должен себя беречь для своего дела и путь своему делу твердо знать... Человек, брат, тот же лоцман на судне... В молодости, как в половодье, -- иди прямо! Везде тебе дорога... Но -- знай время, когда и за правеж взяться надо... Вода сбыла, -- там, гляди, мель, там карча, там камень; все это надо усчитать и вовремя обойти, чтобы к пристани доплыть целому...

-- Я доплыву! -- сказал мальчик, уверенно и гордо глядя на отца.

-- Ну? Храбро говоришь! -- Игнат засмеялся. И тетка тоже ласково засмеялась.

Со времени поездки с отцом по Волге Фома стал более бойким и разговорчивым с отцом, теткой, Маякиным. Но на улице или где-нибудь в новом для него месте, при чужих людях, он хмурился и посматривал вокруг себя подозрительно и недоверчиво, точно всюду чувствовал что-то враждебное ему, скрытое от него и подстерегающее.

Ночами иногда он вдруг просыпался и подолгу прислушивался к тишине вокруг, пристально рассматривая тьму широко раскрытыми глазами. Пред ним претворялись в образы и картины рассказы отца. Он незаметно для себя путал их со сказками тетки и создавал хаос событий, в котором яркие краски фантазии причудливо переплетались с суровыми тонами действительности. Получалось что-то огромное, непонятное; мальчик закрывал глаза, гнал от себя все это и хотел бы остановить игру воображения, пугавшую его. Но он безуспешно пытался уснуть, а комната все теснее наполнялась темными образами. Тогда он тихо будил тетку:

-- Тетя... А тетя...

-- Что? Христос с тобой...

-- Я приду к тебе, -- шептал Фома.

-- Пошто? Спи-ка, милушка моя... спи...

-- Я боюсь! -- сознавался мальчик.

-- А ты прочитай про себя "да воскреснет бог" и перестанешь бояться-то.

Фома лежит с закрытыми глазами и читает молитву. Тишина ночи рисуется пред ним в виде бескрайнего пространства темной воды, она совершенно неподвижна, -- разлилась всюду и застыла, нет ни ряби на ней, ни тени движения, и в ней тоже нет ничего, хотя она бездонно глубока. Очень страшно смотреть одному откуда-то сверху, из тьмы, на эту мертвую воду... Но вот раздается звук колотушки ночного сторожа, и мальчик видит, что поверхность воды вздрагивает, по ней, покрывая ее рябью, скачут круглые, светлые шарики... Удар в колокол на колокольне заставляет всю воду всколыхнуться одним могучим движением, и она долго плавно колышется от этого удара, колышется и большое светлое пятно, освещает ее, расширяется от ее центра куда-то в темную даль и бледнеет, тает. Снова тоскливый и мертвый покой в этой темной пустыне...

-- Тетя... -- умоляюще шепчет Фома.

-- Асиньки?

-- Я к тебе приду...

-- Да иди, иди, роднуша моя...

Перебравшись на постель к тетке, он жмется к ней и просит:

-- Расскажи что-нибудь...

-- Ночью-то? -- сонно протестует тетка.

-- Пожалуйста...

Ее не приходится долго просить. Позевывая, осипшим от сна голосом, старуха, закрыв глаза, размеренно говорит:

-- И вот, сударь ты мой, в некотором царстве, в некотором государстве жили-были муж да жена, и были они бедные-пребедные!.. Уж такие-то разнесчастные, что и есть-то им было нечего. Походят это они по миру, дадут им где черствую, завалящую корочку, -- тем они день и сыты. И вот родилось у них дите... родилось дите -- крестить надо, а как они бедные, угостить им кумов да гостей нечем, -- не идет к ним никто крестить! Они и так, они и сяк, -- нет никого!.. И взмолились они тогда ко господу: "Господи! Господи!.."

Фома знает эту страшную сказку о крестнике бога, не раз он слышал ее и уже заранее рисует пред собой этого крестника: вот он едет на белом коне к своим крестным отцу и матери, едет во тьме, по пустыне, и видит в ней все нестерпимые муки, коим осуждены грешники... И слышит он тихие стоны и просьбы их:

"О-о-о! Человече! спроси у господа, долго ли еще мучиться нам?"

Тогда мальчику кажется, что это он сам едет в ночи на белом коне, к нему обращены стоны и моления. Сердце его сжимается, слезы выступают на глазах, он крепко их закрыл и боится открыть, беспокойно возясь в постели...

-- Спи, дитятко мое, Христос с тобой! -- говорит старуха, прерывая свою повесть о муках людей.

Утром после такой ночи Фома вставал, торопливо мылся, наскоро пил чай и бежал в училище, снабженный сдобными и сладкими пирожками, -- их там ждал всегда голодный Ежов, питавшийся от щедрот своего богатого товарища.

-- Припер пожрать? -- встречал он Фому, поводя своим острым носом. --Давай, а то я ушел из дому без ничего... Проспал, черт е дери, -- до двух часов ночи все учился... Ты задачи сделал?

-- Не сделал.

-- Эх ты, карамора! Ну, я их тебе сейчас раскатаю!

Впиваясь в пирог мелкими, острыми зубами, он мурлыкал, как котенок, притопывал в такт левой ногой и в то же время решал задачу, бросая Фоме короткие фразы:

-- Видал? В час вытекло восемь ведер... а сколько часов текло -- шесть? Эх, сладко вы едите!.. Шесть, стало быть, надо помножить на восемь... А ты любишь пироги с зеленым луком? Я -- страсть как! Ну вот, из первого крана в шесть часов вытекло сорок восемь... а всего налили в чан девяносто...дальше-то понимаешь?

Ежов нравился Фоме больше, чем Смолин, но со Смолиным Фома жил дружнее. Он удивлялся способностям и живости маленького человека, видел, что Ежов умнее его, завидовал ему и обижался на него за это и в то же время жалел его снисходительной жалостью сытого к голодному. Может быть, именно эта жалость больше всего другого мешала ему отдать предпочтение живому мальчику перед скучным, рыжим Смолиным. Ежов, любя посмеяться над сытыми товарищами, часто говорил им:

-- Эх вы, чемоданчики с пирожками!..

Фома сердился на него за насмешки и однажды, задетый за сердце, презрительно и зло сказал:

-- А ты -- попрошайка, нищий!

Желтое лицо Ежова покрылось пятнами, и он медленно ответил:

-- Ладно, пускай!.. А вот я не буду подсказывать тебе -- и станешь ты бревном!

Дня три они не разговаривали друг с другом, к огорчению учителя, который должен был в эти дни ставить единицы и двойки сыну всеми уважаемого Игната Гордеева.

Ежов знал все: он рассказывал в училище, что у прокурора родила горничная, а прокуророва жена облила за это мужа горячим кофе; он мог сказать, когда и где лучше ловить ершей, умел делать западни и клетки для птиц; подробно сообщал, отчего и как повесился солдат в казарме, на чердаке, от кого из родителей учеников учитель получил сегодня подарок и какой именно подарок.

Круг интересов и знаний Смолина ограничивался бытом купеческим; рыжий мальчик любил определять, кто кого богаче, взвешивая и оценивая их дома, суда, лошадей. Все это он знал подробно, говорил об этом с увлечением.

К Ежову он относился так же снисходительно, как и Фома, но более дружески и ровно. Каждый раз, когда Гордеев ссорился с Ежовым, он стремился примирить их, а как-то раз, идя домой из школы, сказал Фоме:

-- Зачем ты ругаешься с Ежовым?

-- А что он больно зазнается? -- сердито ответил Фома.

-- То и зазнается, что ты учишься плохо, а он всегда помогает тебе... Он -- умный... А что бедный, так -- разве в этом он виноват? Он может выучиться всему, чему захочет, и тоже будет богат...

-- Комар он какой-то, -- пренебрежительно сказал Фома, -- пищит, пищит, да вдруг и укусит!

Но в жизни мальчиков было нечто объединявшее всех их, были часы, в течение которых они утрачивали сознание разницы характеров и положения. По воскресеньям они все трое собирались у Смолина и, взлезая на крышу флигеля, где была устроена обширная голубятня, -- выпускали голубей.

Красивые сытые птицы, встряхивая белоснежными крыльями, одна за другой вылетали из голубятни, в ряд усаживались на коньке крыши и, освещенные солнцем, воркуя, красовались перед мальчиками.

-- Шугай! -- просил Ежов, вздрагивая от нетерпения.

Смолин взмахивал в воздухе длинным шестом с мочалом на конце и свистал.

Испуганные голуби бросались в воздух, наполняя его торопливым шумом крыльев. И вот они плавно, описывая широкие круги, вздымаются вверх, в голубую глубину неба, плывут, сверкая серебром и снегом оперения, все выше. Одни из них стремятся достичь до купола небес плавным полетом сокола, широко распростирая крылья и как бы не двигая ими, другие -- играют, кувыркаются в воздухе, снежным комом падают вниз и снова, стрелою, летят в высоту. Вот вся стая их кажется неподвижно стоящей в пустыне неба и, все уменьшаясь, тонет в ней. Закинув головы, мальчики молча любуются птицами, не отрывая глаз от них, -- усталых глаз, сияющих тихой радостью, не чуждой завистливого чувства к этим крылатым существам, так свободно улетевшим от земли в чистую, тихую область, полную солнечного блеска. Маленькая группа едва заметных глазу точек, вкрапленная в синеву неба, влечет за собой воображение детей, и Ежов определяет общее всем чувство, когда тихо и задумчиво говорит:

-- Нам бы, братцы, так полетать...

Объединенные восторгом, молчаливо и внимательно ожидающие возвращения из глубины неба птиц, мальчики, плотно прижавшись друг к другу, далеко, --как их голуби от земли, -- ушли от веяния жизни; в этот час они просто --дети, не могут ни завидовать, ни сердиться; чуждые всему, они близки друг другу, без слов, по блеску глаз, понимают свое чувство, и -- хорошо им, как птицам в небе.

Но вот голуби опустились на крышу, утомленные полетом, загнаны в голубятню.

-- Братцы! Аида за яблоками?! -- предлагает Ежов, вдохновитель всех игр и похождений.

Его зов изгоняет из детских душ навеянное голубями мирное настроение, и вот они осторожно, походкой хищников, с хищной чуткостью ко всякому звуку, крадутся по задворкам в соседний сад. Страх быть пойманным умеряется надеждой безнаказанно украсть. Воровство есть тоже труд и труд опасный, все же заработанное трудом -- так сладко!.. И тем слаще, чем большим количеством усилий взято... Мальчики осторожно перелезают через забор сада и, согнувшись, ползут к яблоням, зорко и пугливо оглядываясь. От каждого шороха сердца их дрожат и замедляют биение. Они с одинаковой силой боятся и того, что их поймают, и того, что, заметив, -- узнают, кто они; но если их только заметят и закричат на них -- они будут довольны. От крика они разлетятся в стороны и исчезнут, а потом, собравшись вместе, с горящими восторгом и удалью глазами, они со смехом будут рассказывать друг другу о том, что чувствовали, услышав крик и погоню за ними, и что случилось с ними, когда они бежали по саду так быстро, точно земля горела под ногами.

В подобные разбойничьи набеги Фома вкладывал сердца больше, чем во все другие похождения и игры, -- и вел он себя в набегах с храбростью, которая поражала и сердила его товарищей. В чужих садах он держал себя намеренно неосторожно: говорил во весь голос, с треском ломал сучья яблонь, сорвав червивое яблоко, швырял его куда-нибудь по направлению к дому садовладельца. Опасность быть застигнутым на месте преступления не пугала, а лишь возбуждала его -- глаза у него темнели, он стискивал зубы, лицо его становилось гордым и злым. Смолин говорил ему, скашивая свой большой рот:

-- Очень уж ты форсишь...

-- Я не трус! -- отвечал Фома.

-- Знаю я, что не трус, а только форсят одни дураки... Можно и без форсу не хуже дело делать...

Ежов осуждал его с иной точки зрения:

-- Если ты будешь сам в руки соваться -- поди к черту! Я тебе не товарищ... Тебя поймают да к отцу отведут -- он тебе ничего не сделает, а меня, брат, так ремнем отхлещут -- все мои косточки облупятся...

-- Трус! -- упрямо твердил Фома.

И вот однажды Фома был пойман руками штабс-капитана Чумакова, маленького и худенького старика. Неслышно подкравшись к мальчику, укладывавшему сорванные яблоки за пазуху рубахи, старик вцепился ему в плечи и грозно закричал:

-- Попался, разбойник! Ага-а!

Фоме в то время было около пятнадцати лет, он ловко вывернулся из рук старика. Но не побежал от него, а, нахмурив брови и сжав кулаки, с угрозой произнес:

-- Попробуй... тронь!..

-- Я тебя не трону -- я тебя в полицию сведу! Ты чей?

Этого Фома не ожидал, и у него сразу пропала вся храбрость и злоба. Путешествие в полицию показалось чем-то таким, чего отец никогда не простит ему. Он вздрогнул и смущенно объявил:

-- Гордеев...

-- И... Игната Матвеича?..

-- Да...

Теперь смутился штабс-капитан. Он выпрямился, выпятил грудь вперед и зачем-то внушительно крякнул. Потом плечи его опустились, и отечески вразумительно он сказал мальчику:

-- Стыдно-с! Наследник такого именитого и уважаемого лица... Недостойно-с вашего положения... Можете идти... Но если еще раз повторится происшедшее... принужден буду сообщить вашему батюшке... которому, между прочим, имею честь свидетельствовать мое почтение!..

Фома, наблюдая за игрой физиономии старика, понял, что он боится отца. Исподлобья, как волчонок, он смотрел на Чумакова; а тот со смешной важностью крутил седые усы и переминался с ноги на ногу перед мальчиком, который не уходил, несмотря на данное ему разрешение.

-- Можете идти, -- повторил старик и указал рукой дорогу к своему дому.

-- А в полицию? -- угрюмо спросил Фома и тотчас же испугался возможного ответа.

-- Это я -- пошутил! -- улыбнулся старик. -- Напугать вас хотел...

-- Вы сами боитесь моего отца... -- сказал Фома и, повернувшись спиной к старику, пошел в глубь сада.

-- Боюсь? А-а! Хорошо-с! -- крикнул Чумаков вслед ему, и по звуку голоса Фома понял, что обидел старика.

Ему стало стыдно и грустно; до вечера он прогулял один, а придя домой, был встречен суровым вопросом отца:

-- Фомка! Ты к Чумакову в сад лазил?

-- Лазил, -- спокойно сказал мальчик, глядя в глаза отцу.

Игнат, должно быть, не ждал такого ответа и несколько секунд молчал, поглаживая бороду.

-- Дурак! Зачем ты это? Мало, что ли, тебе своих яблоков?

Фома опустил глаза и молчал, стоя против отца.

-- Вишь -- стыдно стало! Поди-ка, Ежишка этот подбил? Я вот его проберу, когда придет... а то и совсем прекращу дружбу-то вашу...

-- Это я сам, -- твердо сказал Фома.

-- Час от часу не легче! -- воскликнул Игнат. -- Да зачем тебе?

-- Так...

-- Квак! -- передразнил отец. -- А ты уж, коли что делаешь, так умей объяснить это и себе и людям... Подь сюда!

Фома подошел к отцу, сидевшему на стуле, и стал между колен у него, а Игнат положил ему руки на плечи и, усмехаясь, заглянул в его глаза.

-- Стыдно?..

-- Стыдно!.. -- вздохнув, сказал Фома.

-- Вот то-то, дурень! Позоришь и себя и меня...

Прижав к груди своей голову сына, он погладил его волосы и снова спросил:

-- На что это нужно -- яблоки чужие воровать?

-- Да -- я не знаю! -- сказал Фома смущенно. -- Играешь, играешь... все одно и то же... надоест! А это...

-- За сердце берет? -- спросил отец, усмехаясь.

-- Берет...

-- Мм... пожалуй, так!.. Но однако ты, Фома, -- брось это! Не то я с тобой круто обойдусь...

-- Никогда я больше никуда не полезу, -- уверенно сказал мальчик.

-- А что ты сам за себя отвечаешь -- это хорошо. Там господь знает, что выйдет из тебя, а пока... ничего! Дело не малое, ежели человек за свои поступки сам платить хочет, своей шкурой... Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь -- я сам... Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе... Что, -- Чумаков-то... не того... не ударил тебя? --с расстановкой спросил Игнат сына.

-- Я бы ему ударил! -- спокойно объявил Фома.

-- Мм... -- промычал его отец.

-- Я сказал ему, что он тебя боится... вот он почему пожаловался... А то он не хотел идти-то к тебе...

-- Ну?

-- Ей-богу! Почтение, говорит, отцу передайте...

-- Это он?

-- Да...

-- Ах... пес! Вот, гляди, каковы есть люди: его грабят, а он кланяется -- мое вам почтение! Положим, взяли-то у него, может, на копейку, да ведь эта копейка ему -- как мне рубль... И не в копейке дело, а в том, что моя она и никто не смей ее тронуть, ежели я сам не брошу... Эх! Ну их! Ну-ка говори -- где был, что видел?

Мальчик сел рядом с отцом и подробно рассказал ему впечатления дня. Игнат слушал, внимательно разглядывая оживленное лицо сына, и брови большого человека задумчиво сдвигались.

-- А в овраге спугнули мы сову, -- рассказывал мальчик. -- Вот потеха-то была! Полетела это она, да с разлету о дерево -- трах! даже запищала, жалобно таково... А мы ее опять спугнули, она опять поднялась и все так же -- полетит, полетит, да на что-нибудь и наткнется, -- так с нее перья и сыплются!.. Уж она трепалась, трепалась по оврагу-то... насилу где-то спряталась... мы и искать не стали, жаль стало, избилась вся... Она, тятя, совсем слепая днем-то?

-- Слепая, -- сказал Игнат. -- Иной человек вот так же, как сова днем, мечется в жизни... Ищет, ищет своего места, бьется, бьется, -- только перья летят от него, а все толку нет... Изобьется, изболеет, облиняет весь, да с размаха и ткнется куда попало, лишь бы отдохнуть от маеты своей... Эх, беда таким людям -- беда, брат!

-- А отчего они так?

-- Отчего?.. Трудно это сказать... Иной -- оттого, что отемнен своей гордыней, -- хочет многого, а силенку имеет слабую... иной -- от глупости своей... да мало ли отчего?..

Так, день за днем, медленно развертывалась жизнь Фомы, в общем --небогатая волнениями, мирная, тихая жизнь. Сильные впечатления, возбуждая на час душу мальчика, иногда очень резко выступали на общем фоне этой однообразной жизни, но скоро изглаживались. Еще тихим озером была душа мальчика, -- озером, скрытым от бурных веяний жизни, и все, что касалось поверхности озера, или падало на дно, ненадолго взволновав сонную воду, или, скользнув по глади ее, расплывалось широкими кругами, исчезало.



Страниц: Страница 3 из 17 << < 1 2 3 4 5 6 7 > >>

Скачать Горький М. – Фома Гордеев (.doc)


Просмотров: 12510 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru