Горький М. – Фома Гордеев



-- Это тебе тетка, что ли, рассказала? -- спросил Игнат, любуясь оживлением сына.

-- Она, а что?

-- Ничего! -- смеясь, сказал Игнат. -- То-то ты и отца в разбойники произвел...

-- А может, ты был давно когда? -- опять возвратился Фома к своей теме, а по лицу его было видно, что он очень хотел бы услышать утвердительный ответ.

-- Не был я... брось это..,

 -- Не был?

-- Ну, говорю ведь -- не был! Экой ты какой... Разве хорошо --разбойником быть? Они... грешники все, разбойники-то. В бога не веруют...церкви грабят... их проклинают вон, в церквах-то... Н-да... А вот что, сынок, -- учиться тебе надо! Пора, брат, уж... Начинай-ка с богом. Зиму-то проучишься, а по весне я тебя в путину на Волгу с собой возьму...

-- В училище буду ходить? -- робко спросил Фома.

-- Сперва дома с теткой поучишься...

И скоро мальчик с утра садился за стол и, водя пальцем по славянской азбуке, повторял за теткой:

-- Аз... буки... веди...

Когда дошли до -- бра, вра, гра, дра, мальчик долго не мог без смеха читать эти слоги. Эта мудрость давалась Фоме легко, и вот он уже читает первый псалом первой кафизмы псалтыря:

-- "Бла-жен му-ж... иже не иде на... со-вет не-че-сти-вых..."

-- Так, миленький, так! Так, Фомушка, верно! -- умиленно вторит ему тетка, восхищенная его успехами...

-- Молодец Фома! -- серьезно говорил Игнат, осведомляясь об успехе сына... -- Едем весной в Астрахань, а с осени -- в училище тебя!

Жизнь мальчика катилась вперед, как шар под уклон. Будучи его учителем, тетка была и товарищем его игр. Приходила Люба Маякина, и при них старуха весело превращалась в такое же дитя, как и они. Играли в прятки, и жмурки; детям было смешно и приятно видеть, как Анфиса с завязанными платком глазами, разведя широко руки, осторожно выступала по комнате и все-таки натыкалась на стулья и столы или как она, ища их, лазала по разным укромным уголкам, приговаривая:

-- Ах, мошенники... Ах, разбойники... где это они тут забились?

Солнце ласково и радостно светило ветхому, изношенному телу, сохранившему в себе юную душу, старой жизни, украшавшей, по мере сил и уменья, жизненный путь детям...

Игнат рано утром уезжал на биржу, иногда не являлся вплоть до вечера, вечером он ездил в думу, в гости или еще куда-нибудь. Иногда он являлся домой пьяный, -- сначала Фома в таких случаях бегал от него и прятался, потом -- привык, находя, что пьяный отец даже лучше, чем трезвый: и ласковее, и проще, и немножко смешной. Если это случалось ночью -- мальчик всегда просыпался от его трубного голоса:

-- Анфиса-а! Сестра родная! Допусти ты меня к сыну, -- к наследнику --допу-усти!

А тетка уговаривала его укоризненным, плачущим голосом:

-- Иди, иди, дрыхни, знай, леший ты, окаянный! Ишь назюзился! Седой ведь уж ты...

-- Анфиса! Сына я могу видеть? Одним глазом?..

-- Чтоб у тебя лопнули оба от пьянства твоего...

Фома знал, что тетка не пустит отца, и снова засыпал под шум их голосов. Когда ж Игнат являлся пьяный днем -- его огромные лапы тотчас хватали сына, и с пьяным, счастливым смехом отец носил Фому по комнатам и спрашивал его:

-- Фомка! Чего хочешь? Говори! Гостинцев? Игрушек? Проси, ну! Потому ты знай, нет тебе ничего на свете, чего я не куплю. У меня -- миллен! И еще больше будет! Понял? Все твое!

И вдруг восторг его гас, как гаснет свеча от сильного порыва ветра. Пьяное лицо вздрагивало, глаза, краснея, наливались слезами, и губы растягивались в пугливую улыбку.

-- Анфиса! Ежели он помрет -- что я тогда сделаю?

И вслед за этими словами бешенство овладевало им.

-- Сожгу все! -- ревел он, дико уставившись глазами куда-нибудь в темный угол комнаты. -- Истреблю! Порохом взорву!

-- Бу-у-дет, безобразная ты образина! Али ты младенца напугать хочешь? Али, чтобы захворал он, желаешь? -- причитала Анфиса, и этого было достаточно, чтоб Игнат поспешно исчезал, бормоча:

-- Ну-ну-ну! Иду, иду... Ты только не кричи! Не пугай его...

А если Фоме нездоровилось, отец его, бросая все свои дела, не уходил из дома и, надоедая сестре и сыну нелепыми вопросами и советами, хмурый, с боязнью в глазах, ходил по комнатам сам не свой и охал.

-- Ты что бога-то гневишь? -- говорила Анфиса. -- Смотри, дойдет роптанье твое до господа, и накажет он тебя за жалобы твои на милость его к тебе...

-- Эх, сестра! -- вздыхал Игнат. -- Ты пойми, -- ведь ежели что -- вся жизнь моя рушится!, Для чего жил?.. Неизвестно...

Подобные сцены и резкие переходы отца от одного настроения к другому сначала пугали мальчика, но он скоро привык к ним и, видя в окно отца, тяжело вылезавшего из саней, равнодушно говорил:

-- Тетя! Опять пьяный приехал тятька-то.

Пришла весна -- и, исполняя свое обещание, Игнат взял сына с собой на пароход, и вот пред Фомой развернулась новая жизнь.

Быстро несется вниз по течению красивый и сильный "Ермак", буксирный пароход купца Гордеева, и по оба бока его медленно движутся навстречу ему берега Волги, -- левый, весь облитый солнцем, стелется вплоть до края небес, как пышный, зеленый ковер, а правый взмахнул к небу кручи свои, поросшие лесом, и замер в суровом покое.

Между ними величаво простерлась широкогрудая река; бесшумно, торжественно и неторопливо текут ее воды; горный берег отражается в них черной тенью, а с левой стороны ее украшают золотом и зеленым бархатом песчаные каймы отмелей, широкие луга. То тут, то там, по горе и в лугах являются селенья, солнце сверкает в стеклах окон изб и на парче соломенных крыш, сияют, в зелени деревьев, кресты церквей, лениво кружатся в воздухе серые крылья мельниц, дым из трубы завода вьется в небо. Толпы ребятишек в синих, красных и белых рубашках, стоя на берегу, провожают громкими криками пароход, разбудивший тишину на реке, из-под колес его к ногам детей бегут веселые волны. Вот куча ребят уселась в лодку, они спешно гребут на средину реки, чтоб покачаться на волнах. Из воды смотрят вершины деревьев, иногда целые купы их затоплены разливом и стоят среди волн, как острова. Откуда-то с берега тяжелым вздохом доносится заунывная песня:

-- О-э -- о-о -- ещо -- о -- разок!

Пароход обгоняет плоты, заплескивая их волной. Бревна ходуном ходят под ударами набежавших волн; плотовщики в синих рубахах, пошатываясь на ногах, смотрят на пароход, смеются и что-то кричат. Дородная красавица-беляна боком идет по реке; желтый тес, нагруженный на ней, блестит золотом и тускло отражается в мутной вешней воде. Пассажирский пароход идет навстречу и свистит -- гулкое эхо свиста прячется в лесу, в ущельях горного берега, умирает там. Посредине реки сшибаются волны двух судов, бьются о борта их, и суда покачиваются. На пологом склоне горного берега раскинуты зеленые ковры озими, бурые полосы земли под паром и черные -- вспаханной под яровое. Птицы, маленькими точками, вьются над ними, ясно видны на голубом пологе неба; стадо пасется невдалеке, -- издали оно кажется игрушечным; маленькая фигурка пастуха стоит, опираясь на падог, и смотрит на реку.

Всюду блеск, простор и свобода, весело зелены луга, ласково ясно голубое небо; в спокойном движении воды чуется сдержанная сила, в небе над нею сияет щедрое солнце мая, воздух напоен сладким запахом хвойных деревьев и свежей листвы. А берега все идут навстречу, лаская глаза и душу своей красотой, и все новые картины открываются на них.

На всем вокруг лежит отпечаток медлительности; все -- и природа и люди -- живет неуклюже, лениво, -- но кажется, что за ленью притаилась огромная сила, -- сила необоримая, но еще лишенная сознания, не создавшая себе ясных желаний и целей... И отсутствие сознания в этой полусонной жизни кладет на весь красивый простор ее тени грусти. Покорное терпение, молчаливое ожидание чего-то более живого слышатся даже в крике кукушки, прилетающем по ветру с берега на реку... Заунывные песни точно просят о помощи... Порой в них звучит удаль отчаяния... Река отвечает песням вздохами. И задумчиво качаются вершины деревьев... Тишина...

Целые дни Фома проводил на капитанском мостике рядом с отцом. Молча, широко раскрытыми глазами смотрел он на бесконечную панораму берегов, и ему казалось, что он движется по широкой серебряной тропе в те чудесные царства, где живут чародеи и богатыри сказок. Порой он начинал расспрашивать отца о том, что видел. Игнат охотно и подробно отвечал ему, но мальчику не нравились ответы: ничего интересного и понятного ему не было в них, и не слышал он того, что желал бы услышать. Однажды он со вздохом заявил отцу:

-- Тетя Анфиса знает лучше тебя...

-- Что она знает? -- спросил Игнат, усмехаясь.

-- Все, -- убежденно ответил мальчик.

Чудесные царства не являлись пред ним. Но часто на берегах реки являлись города, совершенно такие же, как и тот, в котором жил Фома. Одни из них были побольше, другие -- поменьше, но и люди, и дома, и церкви -- все в них было такое же, как в своем городе. Фома осматривал их с отцом, оставался недоволен ими и возвращался на пароход хмурый, усталый.

-- Вот завтра приедем в Астрахань... -- сказал однажды Игнат.

-- А она -- такая же, как все?

-- Ну, известно!.. А то -- какая же?

-- А за ней что?

-- Море... Каспийское море называется.

-- А что в нем есть?

-- Рыба, чудак! Что может в воде быть?

-- Город-от Китеж в воде стоит...

-- То -- другое дело! То -- Китеж... В нем -- одни праведники жили.

-- А в море праведные города не бывают?

-- Не бывают... -- сказал Игнат и, помолчав, прибавил: -- Вода морская -- горькая, пить ее нельзя.,

 -- А за морем опять земля будет?

-- Известно! Море-то должно же края иметь. Оно -- как чашка...

-- И опять города там?

-- И опять города, -- а как же? Только там уж не наша земля будет, а персидская... Видал персияшек, которые вот на ярмарке-то -- шептала', урюк, фисташка?

-- Видал, -- ответил Фома и задумался.

Однажды он спросил отца:

-- Много еще земли-то?

-- Земли, брат, -- о-очень много!

-- А на ней все одинаковое?

-- То есть что?

-- Города и все...

-- Ну, конечно... Все одинаково...

После многих таких разговоров мальчик стал реже, не так упорно смотреть вдаль вопрошающим взглядом черных глаз...

Команда парохода любила его, и он любил этих славных ребят, коричневых от солнца и ветра, весело шутивших с ним. Они мастерили ему рыболовные снасти, делали лодки из древесной коры, возились с ним, катали его по реке во время стоянок, когда Игнат уходил в город по делам. Мальчик часто слышал, как поругивали его отца, но не обращал на это внимания и никогда не передавал отцу того, что слышал о нем. Но однажды, в Астрахани, когда пароход грузился топливом, Фома услыхал голос Петровича, машиниста:

-- Приказал валить столько дров, -- тьфу, несообразный человек! Загрузит пароход по самую палубу, а потом орет -- машину, говорит, портишь часто... масло, говорит, зря льешь...

Голос седого и сурового лоцмана отвечал:

-- А все жадность его непомерная -- дешевле здесь топливо, вот он и старается... Жаден, дьявол!

-- Жаден...

Повторенное несколько раз кряду слово запало в память Фомы, и вечером, ужиная с отцом, он вдруг спросил его:

-- Тятя!

-- Ась?

-- Ты жадный?

На вопросы отца он передал ему разговор лоцмана с машинистом. Лицо Игната омрачилось, и глаза гневно сверкнули.

-- Вот оно что!.. -- проговорил он, тряхнув головой. -- Ну, ты не того, -- не слушай их. Они тебе не компания, -- ты около них поменьше вертись. Ты им хозяин, они -- твои слуги, так и знай. Захочем мы с тобой, и всех их до одного на берег швырнем, -- они дешево стоят, их везде как собак нерезаных. Понял? Они про меня много могут худого сказать, -- это потому они скажут, что я им -- полный господин. Тут все дело в том завязло, что я удачливый и богатый, а богатому все завидуют. Счастливый человек -- всем людям враг...

Дня через два на пароход явились новые и лоцман и машинист. *

-- А где Яков? -- спросил мальчик.

-- Рассчитал я его... прогнал!

-- За то?

-- За то самое...

-- И Петровича?

-- И его.

Фоме понравилось то, что отец его может так скоро переменять людей на пароходе. Он улыбнулся отцу и, сойдя вниз на палубу, подошел к одному матросу, который, сидя на полу, раскручивал кусок каната, делая швабру.

-- А лоцман-то новый уж, -- объявил Фома.

-- Знаем... Доброго здоровьица, Фома Игнатьич! Как спал-почивал?

-- И машинист новый...

-- И машинист... Жалко Петровича-то?

-- Нет.

-- Ну? А он до тебя такой ласковый был...

-- А зачем он тятю ругал?

-- О? Али он ругал?

-- Ругал, я ведь слышал...

-- Мм... а отец-то тоже, значит, слышал?

-- Нет, это я ему сказал...

-- Ты... Та-ак... -- протянул матрос и замолчал, принявшись за работу.

-- А тятя мне говорит: "Ты, говорит, здесь хозяин... всех, говорит, можешь прогнать, коли хочешь..."

-- Такое дело!.. -- сказал матрос, сумрачно поглядывая на мальчика, оживленно хваставшего пред ним своей хозяйской властью. С этого дня Фома заметил, что команда относится к нему как-то иначе, чем относилась раньше: одни стали еще более угодливы и ласковы, другие не хотели говорить с ним, а если и говорили, то сердито и совсем не забавно, как раньше бывало. Фома любил смотреть, когда моют палубу: засучив штаны по колени, матросы, со швабрами и щетками в руках, ловко бегают по палубе, поливают ее водой из ведер, брызгают друг на друга, смеются, кричат, падают, -- всюду текут струи воды, и живой шум людей сливается с ее веселым плеском. Раньше мальчик не только не мешал матросам в этой шуточной и легкой работе, но принимал деятельное участие, обливая их водой и со смехом убегая от угроз облить его. Но после расчета Петровича и Якова он чувствовал, что теперь всем мешает, никто не хочет играть с ним и все смотрят на него неласково. Удивленный и грустный, он ушел с палубы наверх, к штурвалу, сел там и стал с обидой задумчиво смотреть на синий берег и зубчатую полосу леса. А внизу, на палубе, игриво плескалась вода и матросы весело смеялись... Ему очень хотелось к ним, но что-то не пускало его туда.

"Держись от них подальше, -- вспомнил он слова отца, -- ты им хозяин..."

Тогда ему захотелось что-нибудь крикнуть матросам -- что-нибудь грозное и хозяйское, так, как отец кричит на них. Он долго придумывал -- что бы? Ине придумал ничего... Прошло еще дня два, три, и он ясно понял, что команда не любит его. Скучно ему стало на пароходе, и все чаще и чаще из разноцветного тумана новых впечатлений выплывал пред Фомой затемненный ими образ ласковой тетки Анфисы с ее сказками, улыбками и мягким смехом, от которого на душу мальчика веяло радостным теплом. Он все еще жил в мире сказок, но безжалостная рука действительности уже ревностно рвала красивую паутину чудесного, сквозь которую мальчик смотрел на все вокруг него. Случай с лоцманом и машинистом направил внимание мальчика на окружающее; глаза Фомы стали зорче: в них явилась сознательная пытливость, и в его вопросах отцу зазвучало стремление понять, -- какие нити и пружины управляют действиями людей?

Однажды пред ним разыгралась такая сцена: матросы носили дрова, и один из них, молодой, кудрявый и веселый Ефим, проходя с носилками по палубе парохода, громко и сердито говорил:

-- Нет, уж это без всякой совести! Не было у меня такого уговору, чтобы дрова таскать. Матрос -- ну, стало быть, дело твое ясное!.. А чтобы еще и дрова... спасибо! Это значит -- драть с меня ту шкуру, которой я не продал... Это уж без совести! Ишь ты, какой мастер соки-то из людей выжимать.

Мальчик слушал эту воркотню и знал, что дело касается его отца. Он видел, что хотя Ефим ворчит, но на носилках у него дров больше, чем у других, и ходит он быстрее. Никто из матросов не откликался на воркотню Ефима, и даже тот, который работал в паре с ним, молчал, иногда только протестуя против усердия, с каким Ефим накладывал дрова на носилки.

-- Будет! -- хмуро говорил он. -- Чай, не на лошадь грузишь.

-- А ты, знай, молчи! Впрягли тебя, ну и вези, не брыкайся... И ежели кровь из тебя будут сосать -- тоже молчи, -- что ты можешь сказать?

Вдруг откуда-то явился Игнат, подошел к матросу и, став против него, сурово спросил:

-- Про что говоришь?

-- Говорю, стало быть, как умею... -- запинаясь, ответил Ефим. --Уговора, мол, не было... чтобы молчать мне...

-- А кто это кровь сосать будет? -- поглаживая бороду, спросил Игнат.

Матрос, поняв, что попался и увернуться некуда, бросил из рук полено, вытер ладони о штаны и, глядя прямо в лицо Игната, смело сказал:

-- А разве не правда моя? Не сосешь ты...

-- Я?

-- Ты.

Фома видел, как отец взмахнул рукой, -- раздался какой-то лязг, и матрос тяжело упал на дрова. Он тотчас же поднялся и вновь стал молча работать... На белую кору березовых дров капала кровь из его разбитого лица, он вытирал ее рукавом рубахи, смотрел на рукав и, вздыхая, молчал. А когда он шел с носилками мимо Фомы, на лице его, у переносья, дрожали две большие мутные слезы, и мальчик видел их...

Обедая с отцом, он был задумчив и посматривал на Игната с боязнью в глазах.

-- Ты что хмуришься? -- ласково спросил его отец.

-- Так...

-- Нездоровится, может?

-- Нету...

-- То-то... Ты, коли что, скажи...

-- Сильный ты!.. -- вдруг задумчиво проговорил мальчик.

-- Я-то? Ничего... Бог не обидел и силой.

-- Ка-ак ты его давеча треснул! -- тихо воскликнул мальчик, опуская голову.

Игнат нес ко рту кусок хлеба с икрой, но рука его остановилась, удержанная восклицанием сына; он вопросительно взглянул на его склоненную голову и спросил:

-- Это -- Ефимку, что ли?

-- Да... до крови!.. Как шел он потом, так плакал... -- вполголоса рассказывал мальчик.

-- Мм... -- промычал Игнат, пережевывая кусок. -- Жалеешь ты его?

-- Жалко! -- со слезами в голосе сказал Фома.

-- Н-да... Вишь ты что!.. -- сказал Игнат.

Потом, помолчав, он налил рюмку водки, выпил ее и заговорил внушительно:

-- Жалеть его -- не за что. Зря орал, ну и получил, сколько следовало... Я его знаю: он -- парень хороший, усердный, здоровый и --неглуп. А рассуждать -- не его дело: рассуждать я могу, потому что я --хозяин. Это не просто, хозяином-то быть!.. От зуботычины он не помрет, а умнее будет... Так-то... Эх, Фома! Младенец ты... ничего не понимаешь...надо учить тебя жить-то... Может, уж немного осталось веку моего на земле...

Игнат помолчал, еще выпил водки и снова вразумительно начал:

-- Жалеть людей надо... это ты хорошо делаешь! Только -- нужно с разумом жалеть... Сначала посмотри на человека, узнай, какой в нем толк, какая от него может быть польза? И, ежели видишь -- сильный, способный к делу человек -- пожалей, помоги ему. А ежели который слабый, к делу не склонен -- плюнь на него, пройди мимо. Так и знай -- который человек много жалуется на все да охает да стонет -- грош ему цена, не стоит он жалости, и никакой пользы ты ему не принесешь, ежели и поможешь... Только пуще киснут да балуются такие от жалости к ним... Живучи у крестного, насмотрелся ты там на разную шушеру: странники эти, приживальщики, несчастненькие... и разные гады... Об них забудь... это не люди, а так, скорлупа одна, ни на что они не годны... Это вроде клопы, блохи и другая нечисть... И не для бога они живут -- нету у них никакого бога, имя же его всуе призывают, чтобы дураков разжалобить да от их жалости чем-нибудь пузо себе набить. Для пуза своего живут они и кроме как -- пить, жрать, спать да стонать -- ничего не умеют делать... От них -- один развал души. Только запинаешься за них. И хороший человек среди них -- как свежее яблоко среди гнилых -- испортиться может... Мал ты, вот что, -- не можешь ты понимать моих слов.., Ты тому помогай, который в беде стоек... он, может, и не попросит у тебя помощи твоей, так ты сам догадайся, да помоги ему без его спроса... Да который гордый и может обидеться на помощь твою -- ты виду ему не подавай, что помогаешь... Вот как надо, по разуму-то! Тут -- такое дело: упали, скажем, две доски в грязь --одна гнилая, а другая -- хорошая, здоровая доска. Что ты должен сделать? В гнилой доске -- какой прок? Ты оставь ее, пускай в грязи лежит, по ней пройти можно, чтобы ног не замарать... А здоровую -- подними и поставь на солнце, она -- не тебе, так другому -- на что-нибудь годится. Так-то, сынок! Слушай меня да помни... А Ефимку жалеть не за что, -- он парень дельный, цену себе понимает... Из него плюхой душу не вышибешь... Вот я посмотрю недельку время, да к штурвалу его поставлю... А там, гляди, лоцманом будет... И ежели капитаном его сделать -- ловкий будет капитан! Вот как люди-то растут... Я, брат, сам эту науку проходил, -- тоже немало плюх съел в его-то годы... Нам, сынок, всем жизнь-то -- не мать родная, -- наша строгая хозяйка она...

Часа два говорил Игнат сыну о своей молодости, о трудах своих, о людях и страшной силе их слабости, о том, как они любят и умеют притворяться несчастными для того, чтобы жить на счет других, и снова о себе -- о том, как из простого работника он сделался хозяином большого дела.

Мальчик слушал его речь, смотрел на него и чувствовал, что отец как будто все ближе подвигается к нему. И хоть не звучало в рассказе отца того, чем были богаты сказки тетки Анфисы, но зато было в них что-то новое --более ясное и понятное, чем в сказках, и не менее интересное. В маленьком сердце забилось что-то сильное и горячее, и его потянуло к отцу. Игнат, должно быть, по глазам сына отгадал его чувства: он порывисто встал с места, схватил его на руки и крепко прижал к груди. А Фома обнял его за шею и, прижавшись щекой к его щеке, молчал, дыша ускоренно.

-- Сынишка!.. -- глухо шептал Игнат. -- Милый ты мой... радость ты моя!.. Учись, пока я жив... э-эх, трудно жить!

Дрогнуло сердце ребенка от этого шопота, он стиснул зубы, и горячие слезы брызнули из его глаз...

Пароход шел назад, вверх по Волге. Душной июльской ночью, когда небо было покрыто густыми, черными тучами и все на реке было зловеще спокойно, --приплыли в Казань и встали около Услона в хвосте огромного каравана судов. Лязг якорных цепей и крики команды разбудили Фому; он посмотрел в окно и увидал: далеко, во тьме, сверкали маленькие огоньки; вода была черна и густа, как масло, -- и больше ничего не видать. Сердце мальчика жутко вздрогнуло, и он стал внимательно слушать. Откуда-то долетала еле слышная жалобная песня, унывная, как причитание; на караване перекликались сторожа, сердито шипел пароход, разводя пары... Черная вода реки грустно и тихо плескалась о борта судов. Всматриваясь во тьму пристально, до боли в глазах, мальчик различал в ней черные груды и огоньки, еле горевшие высоко над ними... Он знал, что это были баржи, но знание не успокаивало его, сердце билось неровно, а в воображении вставали какие-то пугающие темные образы.

-- О-о... о!.. -- донесся издали протяжный крик и закончился похоже на рыдание... Вот кто-то прошел по палубе к борту парохода...

-- О-о-о... -- раздалось опять, но уже где-то ближе...

-- Яфим! -- вполголоса заговорили на палубе. -- Чорт! Вставай! Бери багор...

-- О-о-о!.. -- застонали где-то близко, и Фома, вздрогнув, откачнулся от окна.

Странный звук подплывал все ближе и рос в своей силе, рыдал и таял в черной тьме. А на палубе шептали:

-- Яфимка! Да встань -- гость плывет!

-- Де? -- раздался торопливый вопрос... По палубе зашлепали босые ноги, послышалась возня, мимо лица мальчика сверху скользнули два багра и почти бесшумно вонзились в густую воду...

-- Го-о-о-сть! -- зарыдали где-то близко, и раздался тихий, странный плеск воды.

Мальчик дрожал от ужаса пред этим грустным криком, но не мог оторвать своих рук от окна и глаз от воды.

-- Зажги фонарь... не видать ничего!..

И вот на воду упало пятно мутного света... Фома видел, что вода тихо колышется, рябь идет по ней, точно ей больно и она вздрагивает от боли.

-- Гляди... гляди!.. -- испуганно зашептали на палубе.

В то же время в пятне света на воде явилось большое, страшное человеческое лицо с белыми оскаленными зубами. Оно плыло и покачивалось на воде, зубы его смотрели прямо на Фому, и точно оно, улыбаясь, говорило:

"Эх, мальчик, мальчик... хо-олодно!.."

Багры дрогнули, поднялись в воздухе, потом снова опустились в воду.

-- Пихай его... веди!.. Смотри -- подобьет в колесо...

Багры скользили по борту и царапались об него со звуком, похожим на скрип зубов. Шлепанье ног о палубу постепенно удалялось на корму... И вот там вновь раздался стонущий заупокойно возглас:

-- Го-о-ость...

-- Тятя! -- закричал Фома. -- Тя-ятя...

Отец вскочил на ноги и бросился к нему.

-- Что там? Что они делают? -- кричал Фома. Огромными прыжками Игнат выскочил вон из каюты с диким ревом. Он возвратился скоро, раньше, чем Фома, качаясь на ногах и оглядываясь вокруг себя, добрался от окна до отцовской постели.

-- Испугали тебя, -- ну, ничего! -- говорил Игнат, взяв его на руки. --Ложись-ка со мной...

-- Что это? -- тихо спрашивал Фома.

-- Это, сынок, ничего... Это -- утопший... Утонул человек и плывет... Ничего! Ты не бойся, он уже уплыл...

-- Зачем они толкали его? -- допрашивал мальчик, крепко прижавшись к отцу и закрыв глаза от страха...

-- А -- так уж надо... Подобьет его вода в колесо... нам, к примеру...завтра увидит полиция... возня пойдет, допросы... задержат нас. Вот его и провожают дальше... Ему что? Он уж мертвый... ему это не больно, не обидно... а живым из-за него беспокойство было бы... Спи, сынок!..

-- Так он и поплывет?

-- Так и поплывет... Где-нибудь вынут -- схоронят...

-- А рыба его съест?

-- Рыба не ест человечье тело... Раки едят...

Страх Фомы таял, но пред глазами его все еще покачивалось на черной воде страшное лицо с оскаленными зубами.

-- А он кто?

-- Бог его знает! Ты скажи о нем богу: господи, мол, упокой душу его!

-- Господи, упокой душу его! -- шопотом повторил Фома.

-- Ну, вот... И спи, не бойся!.. Он уж теперь далеко-о! Плывет себе... Вот -- не подходи неосторожно к борту-то, -- упадешь этак -- спаси бог! -- в воду и...

-- А он тоже упал?

-- Известно, упал... Может, пьян был... А может, сам бросился... Есть и такие, которые сами... Возьмет да и бросится в воду... И утонет... Жизнь-то, брат, так устроена, что иная смерть для самого человека -- праздник, а иная -- для всех благодать!

-- Тятя...

-- Спи, родной...



Страниц: Страница 2 из 17 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Горький М. – Фома Гордеев (.doc)


Просмотров: 12827 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru