Грин А.С. – Трюм и палуба



I

С медленным, унылым грохотом ворочались краны, торопливо стучали тачки, яростно гремели лебедки. Из дверей серых пакгаузов тянулись пестрые вереницы грузчиков. С ящиками, с бочонками на спине люди поднимались по отлогим трапам, складывали свою ношу возле огромных, четыреугольных пастей трюма и снова бежали вниз, цветные, как арлекины, и грязные, как земля. Албанское и анатолийское солнце покрыло их лица бронзовым загаром, пощадив зубы и белки глаз.

"Вега" оканчивала погрузку. Ее правильная, однообразная жизнь была известна всему городу: два рейса в месяц, один круговой и один прямой. Подчищенный и вымытый, украшенный с носа и кормы золотой резьбой, пароход этот производил впечатление туриста средней руки, окруженного грузчиками -угольными шхунами и нефтяными баркасами. Он был всем: гостиницей, буфетом, носильщиком, коммивояжером... скучный, каботажный* старик.

 

* Каботаж - плавание в пределах одного моря.

 

А невдалеке от него, у веселой и грязной набережной, в пыльном грохоте и звоне труда отдыхали сумрачные бродяги из Тулона и Гавра, Лондона и Ньюкэстля, Бомбея и Сингапура. Неведомое волнение тянуло к ним, как будто от грязных, стройных корпусов их летело дыхание океана и глухая музыка отдаленных бездн. Казалось, что в своем коротком плену, прикованные к стальным кольцам молов толстыми тросами, они спят, вспоминая тайны опасных странствий, бешенство тропических бурь, вулканы и рифы, цветущие острова, всю яркую роскошь тропиков, - истинно царский подарок, брошенный солнцем своей возлюбленной.

Когда розовый дым утреннего тумана гаснет над дрожащей от холода, тихой и зеленой водой, - подымаются сонные матросы и чистят плавучие гостиницы. Моют палубы, трут медные части, подкрашивают ватервейс*. Но бродяги спят еще в это время: они устали, и кокетство им не к лицу.

 

* Ватер-вейс - желоб для стока воды, проходит у бортов.

 

Вокруг "Веги" громоздились закопченные трубы пароходов, бесшумно выкидывая ленивый, густой дым. Из города, убегавшего вверх кольцеобразными, каменными уступами, несся шум экипажей и неопределенное звуковое содрогание жизни сотен тысяч людей.

Гавань сверкала и пела. Громадное напряжение звуков и красок, брошенное в небольшой уголок земли, как гнездо золота в расщелину кварца, утомляло, рассеивало мысли, воскрешало сказки. Эта неровная, голубая бухта с желтыми берегами и тысячами судов таила в себе жуткое, шумное очарование веками накопленных богатств, риска и опьянения, смерти и жизни.

"Вега" поглощала груз жадно и безостановочно. Бегали агенты, размахивая желтыми пачками ордеров, кричали и исчезали в складах. Взвивались стропы, охватывая двойной петлей сотни пудов, гремела цепь, грохотала лебедка; цепь натягивалась, вздрагивая под тяжестью добычи, кто-то кричал: "Майна!.."*, и, плавно колыхаясь, груз устремлялся в глубину трюма, где уже ждали десятки рук, отцепляли стропы, тащили мешки и ящики в темные, сырые углы и складывали их там плотными возвышениями.

 

* Майна - вниз (жарг.).

 

- Хабарда!* - кричали турки, стремительно пробегая с тяжестью на спине.

 

* Хабарда - берегись.

 

- Вира! - надрывались внизу, в трюме, глухие, гулкие голоса.

- Изюм в Анапу, двадцать четыре места!

- Пипа двести ящиков - Новороссийск!

- Железо в Туапсе!

- АБ или АС? - черт вас побери!

- Давай живей! Давай живей! Ходи веселей!

- Не лезьте под руку, говорят вам!

- А вы не толкайтесь!

- Хабарда!

- Говорят вам, не мешайте!

- Я желаю видеть старшего помощника.

- Помощника? Вакансий нет.

- Мне нужно старшего помощника.

- А вам зачем?

- Я не ищу вакансий. Я желаю видеть его по делу.

- Станьте же в сторону.

- Хорошо.

Вахтенный матрос поправил съехавшую на затылок фуражку, обтер рукавом вспотевшее лицо и устало покосился на собеседника. Тот встал подальше от трюма и рассеянно осмотрелся.

Это был плотный, медленный в движениях человек, слегка сутулый, в парусинном пиджаке и черных матросских брюках. Вместо жилета он носил тельник с широкими синими полосами и красный кушак. Черные, коротко остриженные волосы прикрывала серая "джонка", шапка английского покроя. Лицо его казалось типичным лицом человека случая, молодца на все руки: если нужно - кок или матрос, в нужде - поденщик, при случае - угольщик, иногда -сутенер, особенно в периоды "смертельного декофта"*, столь частого среди мелкого морского люда. Низкий лоб, серые глаза, полные угрюмой беспечности, загорелая кожа, короткий, тупой нос, редкие усы; в правом ухе маленькая золотая серьга.

 

* Декофт - голодовка.

 

Большая партия риса, сто сахарных бочек в Севастополь и машинное масло в Керчь подходили к концу. Все быстрее развертывался строп, ложась длинной петлей на раскаленные солнцем камни мола, и из трубы "Веги" повалил густой дым - разводили пары. Немногочисленные пассажиры толкались и бегали, устраивая свои пожитки на палубе и в классных каютах; сипло завыл гудок, первый сигнал отплытия.

- Эй, приятель! - сказал матрос. - Вот старший помощник!

Костлявая фигура с желчным лицом бродила на палубе, теребя узенькую бородку и щурясь от солнца. Парень неловко протискался среди ящиков и разного хлама, низко поклонился, сдернул свою джонку и просительно замигал. Круглая, стриженая голова бросилась в глаза моряку; он сморщился, точно собираясь чихнуть, и медленно процедил:

- Вакансий нет.

- Извините, - сказал парень, оглядываясь на пристань, - окажите божескую милость!

- Ну?

- Не откажите насчет проезда. За работу.

- Это бесплатно? Эй, не задерживай! - крикнул моряк кочегару, стоявшему у лебедки. - Нет!

- Никаких нет способов, господин помощник. Что будете делать? Третий месяц хожу без...

- Врешь ведь! - перебил моряк, пыхая папиросой. - Просто лодырь, а?

- Нет, я не лодырь, - спокойно возразил парень. - Я матрос.

- Куда едешь?

- В Керчь.

- Зачем?

- К матери и сестре.

- Очень ты им нужен. Нет, не могу.

- Я буду работать.

- А, черт с твоей работой! Проси в конторе.

- Три места в Батум! Осторожнее, эй! Верхом держи!

Парень оглянулся. Желтая бумажка ордера перешла из рук грузчика в руки штурмана. Юноша принял ее, сидя верхом на опрокинутой бочке.

- Что? - спросил желчный моряк.

- Стекло! посуда! - радостно объявил штурман и засмеялся. Ему было двадцать три года. Сейчас же и неизвестно почему нахмурившись, он крикнул с деловым видом: - Эй, вы, пустомели! - ходи, ходи!

Парень смотрел глазами и ушами. Лицо его сразу подобралось и вытянулось. Три больших ящика медленно выползали из-за борта по наклону деревянного щита и повисли над трюмом.

Потом глаза его стали равнодушными, а лицо печальным; казалось, жестокосердие моряка его сильно удручало. Он переступал с ноги на ногу, подвигаясь к трюму, и тихо повторил глухим, умоляющим голосом:

- Будьте такие добрые! Нет ни копейки, все...

- Отстань! - моряк досадливо передернул плечами. - Вас тут столько шляется, что хоть на балласт употребляй. Я не могу, сказано тебе это или нет?

Груз плавно колыхался в воздухе, вздрагивая и покачиваясь. Парень быстро осмотрел его: канат плотно охватывал ящики.

- Майна! - взревел турок.

Громыхнула цепь, и ящики ринулись вниз, мелькнув светлым пятном в сумрачном отверстии трюма. Через минуту из глубины долетел стук, и цепь, болтаясь, взвилась вверх, на крюке ее висел строп.

- А-ха-ха! - сказал парень, заглядывая в трюм. - Происшествие!

- Ты чего? - вскипел старший помощник. - Пошел вон!

- Шапку уронил, - растерялся проситель, нагибаясь еще ниже. - И как это я...

- Разиня! - бодро крикнул жизнерадостный штурман, смеясь глазами. -Куда смотрел?

Желчный моряк плюнул и отошел в сторону. Ему был противен этот слоняющийся бездельник, паразит гавани, живущий сегодняшним днем. Он не выносил бродяг, разъезжающих из порта в порт, пьяниц с сомнительной репутацией, людей, не умеющих держаться на судне более месяца. К тому же у него были свои заботы. Нельзя обременять людей пустяками.

- Полезем! - сказал стриженый человек, подходя к трапу. Выжидательная улыбка штурмана сопровождала его.

- Шапка тирял! - оскалился турок, подмигивая другим. - Караш малчык, шапка плохой!

- Эй! - закричали из трюма. - Шапка чья? Эй!

Парень ступил на отвесные перекладины трапа и стал опускаться, неловко перебирая руками. Внизу его ждали. Маленький, юркий матрос, растопырив на пальцах злополучную джонку, протягивал ее собственнику. Грузчики смотрели неодобрительно.

- Честь имею поднести - головка ваша, - сказал матрос. - Хорошая голова, складная!..

Кто-то, пыльный и темный, проворчал в углу:

- Не мог свое сокровище на палубе обождать!..

Парень молча надел шапку. Трюм был почти весь забит грузом, и только в середине, под самым люком, оставалась небольшая квадратная пустота. Было прохладно, слегка отдавало сыростью, мышами и сушеными фруктами. Ящики с посудой лежали на плоских, тугих мешках, каждый отдельно.

- Ну - вира* отсюда, приятель! - сказал матрос. - Головка при вас, айда!..

 

* Вира - вверх (жарг.).

 

Парень занес ногу на трап и спросил:

- Много грузить?

- Четырнадцать тысяч прессованных леших, - озабоченно проговорил матрос. - Нет, немного, кажись. Местов тридцать, не более, сюда еще пойдет.

- Так, - сказал парень. - Прощайте.

- Отчаливайте. Без вакансии?

- Нет, проехать хочу.

- Ага! Черти, легче майнать!

Отвергнутый пассажир влез на палубу и пошел домой с веселым лицом. Ящики не были завалены грузом - только это и нужно было ему знать: ехать он никуда не собирался.

II

- Из тебя никогда не будет толку, Синявский. Это я тебе верно говорю, безо всякой фальши. Я, брат, знаю людей.

- Ну вот извольте видеть, - уныло пробормотал мальчик, с ненавистью косясь на добродушное, жуликоватое лицо матроса. - Чем я виноват, что тебе хочется спать? Ты жалованье получаешь, а я сам плачу за харчи девять рублей!Очень хорошо с твоей стороны!

Трое остальных сидели мрачно и выжидательно, делая вид, что поведение Синявского крайне несправедливо. Из углов кубрика*, с узких, похожих на ящики, коек несся тяжелый храп уснувших матросов. В такт ударам винта вздрагивала лампа, подвешенная над столом, колыхая уродливые тени бодрствующих.

 

* Кубрик - общая матросская каюта.

 

- Мартын, - продолжал тот же матрос тихим, оскорбленным голосом: -посмотри на него, вот, возьми его, белого арапа, морскую чучелу, одесское ракло*...

 

* Ракло - вор.

 

- Биркин! - вскричал Синявский, - не ругайся, пожалуйста!

- А то я напишу папе и маме! - вставил быстроглазый Бурак, шмыгая рябым носом. - Эх ты, граммофон!

- Ты послушай, Синявский, - дружески улещал юношу Биркин, - я тебе что скажу! Ты, брат, молодой парень, жизни морской не знаешь, ты вообще, вкратце говоря, - что? Морское недоразумение. Промеж товарищей так не делают. Ну -убудет тебя, что ли? Постоишь час - потом дрыхни хоть целый день! Вот тебе крест! Да чего там, я твою вахту завтра отстою и квит! Чего зубы скалишь? Я, брат, правильный человек! Как боцман встанет, я к нему: - Алексеич! нехай спит Синявский! - Разрази меня на месте, если ты не будешь спать до Анапы!

- Биркин, да ты ведь врешь! - тоскливо зевнул Синявский. - Кто тебе поверит, тот трех дней не проживет!

- Кто врет - я? - Биркин величественно встал, драпируясь в клеенчатый дождевик - "винцераду". - Лопни моя печенка, тресни мои глаза, убей меня гром и молния, пусть моему деду... Дурень, кому ты нужен, такой красивый -обманывать?! Это вы уж - ох! при себе оставьте! Кроме того, - Биркин прищурил глаза и чмокнул, - в Батум придем - к грузинкам сведу, по духанам пойдем чихирь пробовать, налижемся, как свиньи... Ну, айда, Синявский, айда!..

Мальчик сонно зевал, нехотя одевая брюки и мысленно проклиная Биркина со всеми его родичами. Сон был такой сладкий, мертвый сон усталости, а на палубе так сыро и холодно. Врет Биркин или нет - все равно не отвяжется, еще сделает какую-нибудь пакость. Решив, в силу этого размышления, сменить Биркина не в очередь с вахты, Синявский встал и чуть-чуть не расплакался, вспомнив домашнее житье, сладкое и беспечное. Одно из двух: или Жюль Верн наглый обманщик, или он, Синявский, еще недостаточно окреп для морских прелестей. Палуба? Брр-р!..

Биркин успокоился, снял винцераду и шлепнулся на скамью против Мартына. Лицо его выражало ребяческое удовольствие и глубокое презрение к одураченному ученику, но надо было, хотя из приличия, сделать вид, что он, Биркин, только уступает справедливости.

- Ты, Синявский, у машины сиди, там теплее. - заботливо процедил он, плеснув в эмалированную кружку чаю из чайника и торопливо глотая мутную бурду. - Да того... дождевик мой возьми, слышь?..

Синявский продолжал молча возиться у койки, набивая папиросы, напяливая блузу и вообще бессознательно стараясь побыть дольше в теплом помещении.

- Ветер тронулся, - сказал Бурак. - Тумана не будет.

- Дует, да слабо! - Мартын важевато погладил бороду, скашивая глаза на мальчика. - Синявский, живей ворочайся, увидит помощник, что вахтенного нет - Биркину попадет!

- Наплевать! - отрезал Синявский, застегивая дождевик. - Я же еще должен заботиться! Так - час, Биркин?

- Час, дорогой мой, час! - предупредительно заторопился хитрец. - Иди с богом, дитятко, иди! Ну, понимаешь, Синявский, ломает меня всего, совсем нездоров... беда!

- А ну вас к чертям! - яростно закричал ученик, подымаясь из кубрика в сырую, промозглую тьму.

Когда он ушел, четвертый матрос, смуглый и молчаливый, пристально посмотрел на Биркина и, слегка усмехаясь, почесал затылок. Биркин нахмурился, отвернулся и забарабанил в доску стола суставами пальцев. Брови его сдвинулись, он размышлял, но это продолжалось недолго.

- Мартын! - сказал он, зевая, - твоя вахта под утро?

- Агу! В четыре. Ты что кнека* обеспокоил? Он ведь уснет, ей богу уснет. Ляжет на пассажира и уснет.

 

* Кнек - чугунный столбик с утолщением наверху, служит для заматывания вокруг него канатов, в переносном смысле - остолоп, чугунная башка.

 

- Не мое дело. - Биркин самодовольно рассмеялся. - Эх, жизнь!

- Что - жизнь? - отозвался Бурак. - Твоя жизнь, брат, как и наша: в четверг получка, в Одессе случка! Ну, как - сошьет тебе портной бушлат к сроку, а? Голова садовая - вбухал пятнадцать рублей на тряпку.

- Вот беда! - Биркин презрительно сощурил глаза. - Твои, что ли? Зато фасонисто, эх! Пойду козырем по бульвару - девки честь отдавать будут. Ну...и... на случай смертельного декофта тоже не худо - вещь! Пять рублей можно... за пять рублей везде продать можно.

Вечная, неутомимая зависть Биркина к воспитанникам всех мореходных классов в России была его слабостью и бичом. Завидовал он, впрочем, не возможности каждого ученика стать штурманом, помощником и даже, при счастье, - капитаном, а красивой форме - бушлату, т.е. пиджаку с золочеными якорями и пуговицами. Все жалованье этого матроса неизменно попадало в руки людей двух категорий: трактирщиков и портных. Портные шили Биркину щеголеватые брюки, жилеты с якорями на пуговицах, а сдача, после приобретения всех этих восхитительных предметов, пропивалась в компании пароходных забулдыг, с треском и дымом, с участками и скандалами.

- Вот я, - заявил Бурак, - бывал в самых критических положениях. Ядержал такие декофты, что ежели иной увидит во сне, так семь раз мокрый проснется. Но боже меня сохрани продать хотя пуговицу! Напротив, - всегда почищусь, ботинки блестят, причесан скандебобром*, хотя бы что! А никто не знает, что, может быть, вторые сутки мои зубы без всякого утешения.

 

* Скандебобр - волосы, выпущенные из-под фуражки на лоб полукруглой прядкой, матросское кокетство.

 

- Работал? - осведомился Скуба.

- Работал! - передразнил Бурак. - Так же, как и ты! Когда знакомые пароходы стояли в Одессе, я не тужил. Я жил, как пап, у меня знакомств больше, чем у тебя волос на голове. Я пил утренний чай на "Олеге", завтракал на "Рассвете", обедал, скажем, на "Веге", чистил зубы на "Кратере", кушал вечерний чан на "Гранвиле", а спал на дубке "Аксинья". Впрочем, его недавно прихватило с черепицей под Гирлами и, так сказать, повредило челюсти.

Бурак щеголевато плюнул и снисходительно посмотрел на товарищей. Левый его глаз выражал уважение к своему таланту жить по-воробьиному, правый совсем закрылся от восторга и открылся только при словах Скубы:

- А все-таки ты дурак.

- Это почему? - мирно осведомился апостол декофта. - Как могла эта несообразная мысль прийти в твою несоразмерную голову?

- Очень просто. Ты не умный человек.

- А ты умный?

- Я, брат, вполне умный, потому что мне выпить хочется.

- Эге! Ты, Скуба, я вижу, совсем балда. Такого-то разума у меня все трюмы полны.

- Чего налить вам? Пива или вина? - насмешливо спросил Мартын. -Подходи к чайнику!

- Позвольте! - откашлялся Скуба. - Вы, Мартын, с вашей репутацией, не тревожьте свою особу. Тут дело серьезное. Есть афера.

- Верно, есть! - вполголоса подтвердил Биркин. - Десять бочек с хересом в Новоросс...

- Тссс... сс... - зашипел Мартын, облизывая губы и оглядываясь на каюту боцмана. - Чего кричать, ну? Чего шуметь! Люди спят, а ты галдишь!

Взглянув еще раз на полуотворенную дверь каюты, Мартын уперся в стол подбородком, выпятив вперед бороду, и пронзительно зашептал, сверкая исподлобья острыми, ярославскими глазами:

- Взял трубку себе. Сам видел, как старый хрен вытащил трубку из-за божницы и сунул в карман, когда спать ложился.

Три тяжелых вздоха прорезали воздух единодушно и выразительно. Медная трубка, специально приготовленная для высасывания вина из бочек, оказывалась за пределами досягаемости, и в руках заговорщиков находился только буравчик, годный, конечно, для сверления дыр, но совершенно ненужный в качестве насоса.

Молчание было тягостное и непродолжительное. Биркин встал, повел плечами, взял в рот конец ленты от шапки, пососал ее, потом выплюнул, протянул руку и шепнул, указывая на каюту:

- У боцмана штаны есть?

- Нет, - серьезно ответил Бурак. - Он в юбку наряжается, да ведь...

- Мельница ты! - укоризненно перебил Биркин. - Снял он их, или нет?

- Агу! - крякнул Мартын. - А разве...

Биркин на цыпочках шмыгнул в дверь каюты, подкрался к боцманской койке и спокойно вытащил трубку из брюк, висевших на гвоздике. Вернувшись, он увидел три багровых от прыскающего смеха физиономии и многозначительно хмыкнул.

Мартын просиял и даже загорелся от нетерпения. Скуба взглядывал поочередно на него и Бурака, мурлыкая небезызвестную песенку:

Прекрасно создан божий свет.

Мы в нем набиты, как селедки.

Но совершенства в мире нет -

Бог создал море не из водки!

- Мартын - ну? - спросил Биркин.

В тоне, каким это было сказано, заключалась масса вопросов: пить или не пить, идти всем сразу или по одному, или же нацедить в чайник и принести сюда. Эгоистический характер Мартына, однако, быстро решил все: он встал, надел шапку, молча взял трубку из рук Биркина и прошептал:

- Разве мы будем жадничать или торопиться? Как, значит, я открыл местонахождение трубки, - то пойду пососать, скажем, я. А потом по очереди.

- Возьми Бурака, - предложил Скуба. - Я знаю твою повадку: будешь целоваться с бочкой до самой гавани... если тебя за ноги не оттащить. Бурак - смотри за ним в оба - он обручи ест!

Последние слова догнали Мартына в тот момент, когда пятки его исчезали в отверстии люка. Бурак подождал немного и выскочил вслед за ним. В кубрике стало совсем тихо; спящие не шевелились, храпя и посапывая.

Страниц: Страница 1 из 2 1 2 > >>

Скачать Грин А.С. – Трюм и палуба (.doc)


Просмотров: 1114 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru