Григорьев А.А. – Офелия



                       Одно из воспоминаний Виталина

 

   Продолжение рассказа без начала, без конца и в особенности без морали

 

                                     I

 

     ... Мы были одни с Виталиным. Склонской почему-то не было.  Мы  страшно

скучали - и долго предоставляли один другому полную свободу  скучать,  лежа,

по обыкновению, на двух диванах.

     - Знаешь ли, однако, Виталин, - сказал я наконец, бросая сигару, -  что

скука...

     - Удивительно скучна!.. - перервал  он  и  натянуто,  улыбнулся  своему

остроумию...

     - Нет! заразительна... - отвечал я ему.

     - Старая истина, - сказал он, - что ж далее?

     - Что далее? мало ли что далее? Но дело в том: отчего нет Склонской?

     - Больна, или занята, верно.

     - Ты думаешь? - спросил я, смотря  на  него  так  глубокомысленно,  как

только может смотреть человек,  у  которого  в  голове  нет  никакой  мысли.

Привычку к подобного рода взглядам вывез я из Москвы, где она чрезвычайно  в

ходу и служит заменой мышления, знания и т. д.

     Виталин не отвечал мне на мой  вопрос  и,  заложивши  руку  за  голову,

погрузился в прежнюю апатию. Находили на этого  человека  минуты,  когда  он

становился невыносим даже для меня, потому что, когда человек упорно  молчит

с вами, вы невольно подумаете, что он или сердится на вас, или таит  от  вас

что-нибудь неприятное, или считает вас, наконец, слишком ограниченным.

     Не желая показать ему, что меня тревожит его хандра, я также погрузился

в размышления о тленности всего земного... с четверть  часа  мы  оба  упорно

молчали.

     - А в самом  деле,  странно,  что  ее  нет?  -  начал  наконец  Виталин

зевнувши. - Скучно, Г**.

     - Да, скучно, - отвечал я флегматически покойно.

     - И гадко даже, - продолжал Виталин почти с досадою.

     - Ну!.. - заметил я.

     - Да, гадко! - сказал опять Виталин, приподнявшись и проведши рукою  по

лбу, как бы желая выгнать упорно засевшую мысль.

     - Что же с этим делать? - спросил я равнодушно.

     - Да ничего, разумеется... Но  ты  спрашивал  о  Склонской:  она  будет

вечером.

     - Согласись, что без нее нам было бы слишком часто вот такое состояние.

     - Твоя правда. Мы с тобою  две  ровные  стороны  треугольника,  которые

соединяются третьего. Число три, впрочем, необходимо для всего.

     Я вам говорил уже, что Виталин был наклонен к мистицизму.

     - Кстати, - продолжал он, - в состоянии ли ты любить Склонскую?

     - Как сестру - да!

     - Только?.. но любить, любить...

     - Нет, - а ты? Но что за глупый вопрос? Разумеется, тоже нет.

     - Но отчего? - спросил Виталин с какой-то грустью.  -  Чего  нам  нужно

еще? Она умна, она прекрасна, она - равна нам.

     - Прибавь еще, что, несмотря на это равенство, ты  не  найдешь  женщины

женственнее ее...

     - И между тем... ее нельзя любить страстно, хотя вся она полна страсти.

     - Полно, страсти ли? - заметил я. - Страсть и страстная  натура  -  две

вещи разные. Страсть - болезнь. Положим, что новейшая медицина вполне права,

считая болезни односторонним развитием чего-нибудь, лежащего в нас самих,  а

не вне нас...

     - Итак, ты думаешь, - прервал Виталин начатый мною период, - что она не

способна быть больною?

     - Вовсе нет, но что она не была еще больна.

     - Гм!.. - произнес он. - Впрочем - это  правда.  Но  все-таки  остается

вопрос, почему нельзя такой женщины любить страстно, почему нам всем,  более

или менее, нужны болезнь и страдание?

     - Ну, уж это мы оставим в стороне покамест: интереснее знать, нужны  ли

ей самой болезнь и страдание? Если бы она была  девочка  лет  семнадцати,  с

недосозданною душою {2} и потому с недосозданною наружностию или, пожалуй, с

недосозданною наружностию и потому  с  недосозданною  душою,  я  бы  отвечал

головою, что она еще будет больна, но...

     - Ты думаешь, следовательно, что она вполне развита? -  перервал  снова

Виталин.

     - Знаешь ли? Je suis presque tente de croire, {Я почти  склонен  думать

(франц.).} что, если она не развита, то, по крайней мере, остановлена.

     Виталин улыбнулся.

     Чтобы пояснить вам мои слова, я должен поневоле говорить о моей  теории

женщины  -  этого  единственного  предмета,  для  которого   у   меня   есть

какая-нибудь теория {3} и  который  один,  может  быть,  стоит  какой-нибудь

теории.

     Душа женщины, жизнь женщины - водяная влага, бездна без образов, до тех

пор, пока зиждительный дух мужчины не повеет на нее.  Душа  женщины,  натура

женщины глубока и бездонна, как бездна, но и  темна,  как  бездна,  пока  не

осветит ее свет любви мужчины. Душа женщины,  глаза  женщины  -  зеркало,  в

котором отражается воля мужчины, в котором может успокоиться его беспокойный

пламень в блаженстве самосозерцания... Темна моя теория, читатели, не правда

ли? что же делать? она соответствует  предмету...  Скажу  вам  еще  более...

Женщина - те же мы сами, наше я, но отделившееся  для  того,  чтобы  наше  я

могло любить себя, могло смотреть в себя, могло видеть себя и могло страдать

до часа слияния бытия и тени, жизни и смерти.

     По крайней мере, из моей теории ясно одно только, что мы таковы, каковы

мы теперь, можем любить только тех женщин, в которых мы отражаемся.

     Склонская была существо менее всего болезненное, - но между тем  я  был

прав, сказавши Виталину, что в ее страстной натуре лежит предрасположение  к

болезни, т. е. к одностороннему развитию или, по моей  теории,  к  отражению

одностороннего  развития,  и  был  прав  также,  думая,  что  развитие   это

остановлено, что в этой душе отразился когда-то не образ, но призрак образа,

что бедная обманутая  душа,  не  успевши  уловить  неуловимого,  не  успевши

полюбить и вместить в себя своей любви,  и  между  тем,  желая  жить,  желая

любить, принуждена была отразить в себе самую себя, выйти из самой себя.

     Но самой себя у нее не было, и она отразила в себе весь божий  мир,  со

всем его бесконечным разнообразием.

     И она любила все, не любя ничего.

     И она жертвовала всему, не принося ничего в жертву. Ибо на свою красоту

смотрела она, как на часть целого мироздания, и целое мироздание являлось ей

громадным храмом, которого она была жрицею.

     Ее любовь, ее жизнь  не  была  современною  любовью.  Это  была  любовь

будущего - светлая, спокойная влага, способная принимать все, отражать все.

     Своею красотою она считала себя обязанною всем и каждому, она  способна

была бросить мгновение счастия уроду... но только мгновение.

     Она  не  понимала  ревности:  она  была  жрицею  своей  красоты,  своей

женственности.

     Виталину,  которому  щедрее  всех  других  расточала  она  свои   дары,

Виталину, которого любила эта женщина с  слепою  преданностию,  ему  первому

рассказывала она о каждой своей новой любви.

     И он слушал ее внимательно, играя ее  белокурыми  локонами,  -  ибо  он

отстрадал уже, ибо он также, хотя другим путем, дошел или, по крайней  мере,

доходил до того, чтобы любить все, понимать все.

     Когда-то он так полно любил  одно,  так  глубоко  проник  одно,  что  в

глубине этого одного нашел основу всеобщего  и  разумом,  по  крайней  мере,

поклонился всеобщему, полюбил все.

     Они оба равно любили все, они оба равно были равнодушны, - но Склонской

легко досталось это равнодушие, - Виталину же слишком тяжело.

     Когда он дошел до любви ко всему, он был так измучен  и  болен,  что  в

душе его осталось место для одной  только  отрицательной  любви,  для  одной

ненависти к тому, что скрыло от нас общее, что убило тождество и  похоронило

его в грубом гробе предрассудков.

     И долгий, и тернистый путь прошел бедный мученик  до  того  несчастного

места всего, где погребено слово создания...

     И когда он обрел это слово, он должен был  скрыть  его  в  неприступных

тайниках души, - ибо, простое и нагое, оно ослепило бы людские очи...

     Моя теория о женщинах меня завлекла слишком далеко, и я в свою  очередь

погрузился в самого себя. Нельзя иначе: может  быть,  с  разгадкою  создания

связана разгадка бытия женщины.

     Виталин вывел меня из этого состояния.

     - Я никогда не говорил тебе, - обратился он ко мне, - об одной женщине,

об одном воспоминании моей молодости, об Офелии?

     - Нет, - отвечал я довольно рассеянно, не  в  силах  еще  вырваться  из

самопогружения.

     - Помнишь ли ты Инесу?..

     - Инесу черноглазую?..  {4}  -  отвечал  я  словами  Лепорелло,  и  мне

невольно пришли на  память  эти  немногие  слова,  которыми  великий  мастер

очертил  существо,  может  быть,  самое  болезненное  изо   всех   созданных

когда-либо поэтами.

 

                     . . . . . . . . . . Голос

                     У ней был тихий, слабый...

                     А муж у ней был негодяй суровый...

                     . . . . . . . . Бедная Инеса!

 

     - Вижу, что помнишь, - с улыбкою заметил Виталин, - мы разговорились  о

болезненных натурах, и по этому поводу мне пришло в голову  рассказать  тебе

об одной женщине: хочешь?

     - Пожалуй,

     - Предваряю тебя только, что я должен буду  начать  с  самого  себя,  с

своей ранней молодости.

     - И с первой любви? Не так ли, милый? - спросил я полунасмешливо.

     - Да, и с первой любви, - отвечал Арсений серьезно и грустно. - Кстати,

ты, вероятно, любил несколько раз?

     - То есть, что ты назовешь любовью? Серьезно я не любил никогда.

     - Все равно, хоть и не серьезно, но несколько раз?

     - Да.

     - Я также, но скажи, пожалуйста,  когда  ты  начинал  любить  вторую  и

третью, был ли ты вполне уже равнодушен к первой?

     - Не скажу... Впрочем, не знаю, - а ты?

     - Я?.. - отвечал Виталин. - Как  тебе  это  объяснить?  Чувство  только

засыпало в моей груди, усыпленное новым чувством и готовое пробудиться вновь

при известных обстоятельствах. Зажгись теперь опять ореола около чела первой

женщины, которую я любил, - и я опять буду любить ее. Да и нельзя иначе: все

что прекрасно - неизменно.

     - Эгоизм! -

     - Почему же?

     - Потому, что ты не допускаешь ошибок в своем понятии о прекрасном.

     Виталин улыбнулся с невольным самодовольствием. Он  всегда  чрезвычайно

любил, когда его уличали в эгоизме. Да и как не  любить  эгоизма?  Эгоизм  -

начало жизни, ибо эгоизм есть любовь.

     И нет иной любви, кроме эгоизма.

     Ибо эгоизм знает сам себя ж любит в себе только то, что достойно любви,

что прекрасно.

     Это назовут  парадоксом,  но  я  уже  давно  привык  к  моей  репутации

парадоксального  человека,  как  прозвал  меня  один   знакомый   мне   юный

столоначальник, подающий блистательные  надежды  и  исполненный  совершенств

столько же, сколько Лаэрт в описаниях Осрика. {5}

     - Рассказывай же! - сказал я Виталину, - но прежде вели сделать чаю.

     _Вследствие  сего_  мы  прежде  напились  чаю,  т.   е.   удовлетворили

материальным  потребностям,  и  потом  уже  решились   "чем-нибудь   высоким

заняться", {6} по выражению Хлестакова.

     Передаю вам без всяких перемен рассказ Виталина; может быть,  я  должен

был  бы  изменить  в  нем  многое  неинтересное  или  для  многих   чересчур

интересное, но.

     Предоставляю выкидывать самим читателям и пересказываю буквально.

 

                                     II

                              РАССКАЗ ВИТАЛИНА

 

     Мне было восемнадцать лет. У меня было еще семейство,  т.  е.  я  хотел

еще, чтоб оно у меня было.

     Семейство! В этом слове столько радостей и страданий - страданий всегда

и во всяком случае... Человек - свободный житель божьего  мира  -  заперт  в

тесный кружок, прикован исключительно к одной частице  этого  беспредельного

мира, и горе ему,  если  из  своей  тесной  клетки  видит  он  светлую  даль

необозримого небосклона!..

     Так или иначе он вырвется всегда из своей клетки и увидит, что  прежняя

маленькая клетка, вместе с другими  такими  же  заключена  в  другой,  более

просторной, а эта другая еще в третьей, и что едва ли не выбьется он из сил,

разбивая преграды, пока над его головою  засияет  чистое  безоблачное  небо,

усеянное светилами, его старшими братьями.

     Немногие прорываются в соседство к  светилам.  Большая  часть  разводят

гнезда и сами себе строят клетки, - и потом еще  удивляются,  как  можно  не

жить в клетках.

     А старшие братья текут спокойно, мерно, в вольной беспредельности  и  с

божественной иронией смотрят на бедных тружеников...

     Но я заговорил о том, что у меня было семейство для того только,  чтобы

показать тебе, что я был еще молод, очень молод...

     Но, впрочем, был ли я молод  когда-нибудь?  Молодость  -  эпоха  жизни,

когда еще девственные инстинкты души жадно пьют наслаждение, не разбирая, из

какого источника, а я?..

     Ребенком двенадцати лет я жаждал уже жизни, не  видал  в  мире  ничего,

кроме женщины, и ждал жизни, ждал женщины, мой боже... и в длинные бессонные

ночи проходили перед моими  очами  легкие  воздушные  образы,  полузакрытые,

целомудренные, страстные... и голова горела, и сердце билось, как маятник, и

уста сохли от жажды, и страстный трепет пробегал по всему существу,  и  руки

стремились уловить воздушные призраки и ловили один воздух... И изнеможенный

тщетными усилиями падал я на свое изголовье.

     И я ждал тщетно любви и жизни - я был заперт в моей клетке.

     И я в пятнадцать лет страдал уже пустотою и пресыщением - ибо силы  мои

были истощены жизнию призраков.

     И поневоле мысль о _лишении_, как о долге человека, явилась тогда  мне,

и вся жизнь предстала мне длинной цепью лишений, ибо таково всегда следствие

пресыщения - физического или нравственного. Я  сделался  мечтателем,  но  не

таким, который ненавидит все, что несогласно с требованиями разума, и  гордо

враждует с  предрассудками,  а  мечтателем,  который  принял  за  факт  свое

бессилие, принял за неизменно необходимое все  несообразности  с  разумом  и

бросил якорь спасения в безбрежное море сна, пустоты, несуществующего.

     Все, что окружало меня, все, что душило меня,  я  признавал  за  высшее

себя, за ложе Прокруста, по мерке  которого  я  должен  был  вытягивать  или

обрезывать себя. Я страдал, но смиренное страдание казалось мне единственным

уделом человека на земле; мир представал мне  чистилищем,  душа  человека  -

узником, запертым в душной темнице, жизнь - бременем.



Страниц: Страница 1 из 4 1 2 3 4 > >>

Скачать Григорьев А.А. – Офелия (.doc)


Просмотров: 1806 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru