Григорьев А.А. – Листки из рукописи скитающегося софиста



                                   ХХ

 

     Я вышел из дому в шесть часов и уж конечно не с тем  намерением,  чтобы

прямо явиться туда: избави боже! Взял извозчика и  отправился  в  Знаменский

переулок. {1}  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  .

"Руки  ваши  горячи   -  а  сердце  холодно".  Да! может быть, это и правда:

молод  и  стар в одно и то же время, моею теперешнею жизнию я догоняю только

жизнь  духа,  которая ушла уже далеко, далеко. Все что я ни чувствую - я уже

все   это  перечувствовал  давно  жизнью  снов,  жизнью воображения. Все это

я   знаю   наизусть  -  и  вот  что  скучно.  Измученный лихорадочною жизнию

снов, я приношу в жизнь действительную одно утомление  и скуку.

     В половине девятого я был там. Первый вопрос Нины:  {2}  "Вы  одни?"...

Меня обдало холодом, страшным холодом. Я солгал, разумеется,  сказавши,  что

заезжал к Кав<елин>у и что он нынче быть никак не может; я не сделал этого -

но отчего? Неужели от мелкой ревности? а ведь почти так, если  не  хуже.  Ее

вопрос сделал меня глупым на целый вечер... Если я ошибся? если я для нее то

же, что Кав<ели>н? Если  это  страдание,  эта  болезнь  внутренняя,  которая

грызет ее, - не мое создание?..  Но  тогда  к  чему  же  все  наши  странные

разговоры, в которых недоставало только  ясно  сказанного  слова  признания?

Faut-il que je sois dupe?.. {Суждено ли мне быть обманутым? (франц.).}

     Наехало много народу, - весь почти этот круг, которому  я  так  страшно

чужд, в котором так возмутительно ложно мое положение. Что общего между ними

и мною? Все общее основано на обмане, на  ожидании  от  меня  чего-то  в  их

роде... Боже мой! кто бы заставил меня выносить  это  положение  клиентства,

если бы, подвергаясь всевозможному нравственному унижению, я не надеялся  на

несколько минут разговора с нею?.. Еще одно: зачем дано мне видеть все  это,

зачем во мне нет Suffisance?.. {самодовольства (франц.).} Я сам знаю, что  я

становлюсь невыносим моей хандрою, моей гордой неловкостью,  всем,  всем.  -

Vous etes bien triste aujourd'hui, {Вы сегодня очень печальны  (франц.).}  -

заметила мне Лидия. {3} "Comme a l'ordmaire"... {Как всегда (франц.).}

     Приехал Щепин {4} - и начался музыкальный вечер, т. е. Нина, бледная  и

расстроенная, села за климперкастен, {5}  а  Щепин  со  скрипкой  поместился

подле нее. Мне это было невыносимо смешно и  досадно,  досадно  на  всю  эту

комедию, в которой такое искреннее участие принимали Матушка {6}  и  Никита,

{7} - досадно на нее, что в ней есть жалкое самолюбие, досадно  на  себя  за

то, что мне досадно. Я стал [против нее] у печки и смотрел на нее  прямо,  с

самою злою иронией. Лидия подошла ко  мне  и  попросила  перейти  на  другое

место; я стал у двери. Началось: интродукция дуэта Осборна  и  Берио  прошла

благополучно, но в вариациях она сбилась. Я не мог удержаться  от  невольной

улыбки, которую мать, кажется, заметила, к несчастию, - да и в  самом  деле,

это было не только невыносимо, но даже неприлично... Когда она кончила  -  и

совершенно смущенная ушла в другую комнату, мне было нисколько не  жаль  ее.

Потом она воротилась, и я начал смеяться над ее смущением: Non! се n'est pas

de pareils triumphes qu'il Vous faut... Laissez les a m-lle  Aslanovitsch...

{Нет! не такие триумфы нужны вам...  Оставьте  их  мадемуазели  Аслановнч...

(франц.).} Все остальное время вечера прошло благополучно. Только за  ужином

мне было по обыкновению гадко и неловко  до  невозможности:  я  сидел  подле

Никиты Ивановича и должен был рассуждать о чем-то - когда мне,  право,  было

не до рассуждений, - когда мне было  все  гадко  и  ненавистно,  кроме  этой

женщины, которую люблю я страстью бешеной собаки.

     Дядя {8} еще не спал, когда  я  воротился  домой,  потому  что  недавно

приехал из клуба, и мы говорили с ним долго, только не  об  этом  вечере,  о

котором сказал я слова два, не больше, а об моих  семейственных  отношениях.

Это наш вечный разговор...

     Чем все это кончится?

     Мне хотелось, глубоко хотелось молиться, но кому  -  и  об  чем?  Fatum

{Судьба, фатум  (лат.).}  -  одно  Fatum,  которое  опутало  меня  какими-то

безысходными сетями, которое с такою страшною  постепенностию  вело  меня  к

этому состоянию трагической иронии. {9}  Да!  религия  моя,  как  и  религия

целого современного общества, - просто религия Одина, {10} религия борьбы  с

сознанием падения, религия страдания беспредельного,  стремления  бесцельною

во имя человеческого благородства и величия.

 

                                    XXI

 

     Образчик цеховой деликатности. {11} Когда я зашел нынче к m-me Ksch

после обеда - там был Н. И. {12} Между прочим, он спросил меня: званы  вы  к

Крюкову? - нет! "Да! ведь я и забыл  -  что  он  держится  аристократических

убеждений - и у него только профессора"... Что было отвечать  на  это?..  Не

знаю - по крайней мере, я не сказал того, что вчера Крюков звал меня обедать

и я не поехал... Теперь вопрос: на чем основано мое отношение с  К<рыловым>?

Не принимают ли меня par  grace  {из  милости  (франц.).}?  Нина  не  совсем

здорова - при мне приезжал доктор Брок. Я ушел скоро.

 

                                    XXII

 

     Нынче был день рождения Любовь Ф<едоровн>ы: поутру я, как следует,  был

с поздравлением. "Что же вечерком-то - я чай, будете?" - Как же-с.

     По обыкновению - бездна  народу,  весь  круг  цеховых.  {13}  Я  пришел

поздно, в половине девятого, но все не позже К<авелин>а. Нина села, как  это

бывает часто, на козетке в спальне. Забавнее всего  то,  что  когда  человек

что-нибудь знает за собою, ему кажется, что  и  все  это  непременно  знают.

К<авелин> говорит с ней свободно, садится подле нее и не отходит целый вечер

- а я с каждым днем глупею и глупею до невыносимости. Какими-то тактическими

маневрами я наконец пробрался туда  и  стал  против  нее,  стараясь  придать

своему положению и  тону  как  можно  более  равнодушия  и  спокойствия.  Мы

говорили о вздоре, между прочим об Koat-ven - Сю; и но что  с  нею?  ее  так

видимо  грызет  глубокое,  невыносимое  страдание.  Приехал  К<авелин>:  так

свободен, так непринужден, так  умен...  Поговоря  несколько  минут  с  m-me

Korsch, он перешел к нам и очень спокойно сел против  нее.  Потом  он  почти

заставил ее пересесть на свое место, как более далекое от окна: отчего же  я

не догадался об этом прежде?.. Для чего я так  глупо  создан,  что  не  могу

совладеть с тяготящею меня хандрою?.. Софья Кум<анин>а беспрестанно говорила

со мною, и я почти молчал, как идиот, - и это  положение  вольной  и  вместе

невольной глупости было мне до бесконечности тяжко. Да  -  я  сказал  раз  и

повторю теперь, что только две вещи - гений и богатство  могли  бы  закрыть,

сделать сносною уродливость моего характера... Скучать  оттого,  что  имеешь

что-нибудь, - c'est comme il faut du moins, {это прилично, по  крайней  мере

(франц.).} но скучать и хандрить от чувства ложности  своего  положения,  но

знать это, но думать, что другие, что, наконец, эта  женщина  знает  это,  -

боже мой - это невыносимо. Моя страсть к  ней  дошла  до  последней  степени

самоотречения, и она никогда не узнает и  не  должна  узнать  об  этом...  Я

ненавижу каждого, кто подойдет к ней на два шага, - и презираю себя  за  эту

ненависть... И если б она любила прежде  -  я  точно  так  же  ненавидел  бы

прошедшее, как настоящее, и эта мысль об ее прошедшем меня давит и мучит.

     Меня просили играть им кадриль - или (к чему бояться слов?) мне  только

намекнули об этом - и я сел. "Боже мой - вы такой добрый!",  -  сказала  мне

Любовь Ф<едоровн>а: это меня  добило  окончательно  -  я  вспомнил  конфету,

которая была мне дана Ниной за мою доброту. И в самом деле - не с ума  ли  я

сошел быть рыцарем?..  Но  я  играл  им  кадриль  с  каким-то  торжествующим

самоотречением...

     И, может быть, я сам отравляю для себя все, может быть, они и  в  самом

деле считают меня почти членом своей семьи, своим, что называется?

     После меня сел Крюков, а я танцевал с Ниной... - Vous etes vierge de la

liberte aujourd'hui? - Comment done? - Mais Vous avez les trois couleurs. {-

Вы сегодня дева свободы? - Как это? - На вас ведь три цвета (франц.).  {15}}

Она засмеялась... Но зачем мне всегда жужжат в ушах проклятые слова  Гоголя:

"...или заговорит, что Россия - государство пространное"... {16}

     Ужин был для меня еще невыносимее, чем у m-me Korsch,  накануне  Нового

года... Я сидел с цеховыми, Кавелин - между двух сестер и говорил целый  час

без умолку. Несколько раз я почти изменял себе... Ребенок!

     Воротился домой в два - и был очень рад, что дядя мой  спал.  Мне  было

невыносимо грустно: заснуть не мог до утра - в голове такая чушь -  мечты  о

миллионах - да об эксцентрических подвигах. Рыцарство смешно в  наше  время,

но отчего я не нахожу в нем ничего смешного, ничего невозможного. К чему мне

лицемерить перед собою?..

     Еще раз - глупо я создан; но не я виноват в этом. В самом деле, моя  ли

вина, что для меня все сосредоточено в эксцентрическом, что я не могу верить

в неэксцентрическое?..

 

                                   XXIII

 

     Нынче вечером мы долго говорили с К<авелиным> о бессмертии. Сначала то,

что я говорил, казалось ему делом, но потом -  он  объявил,  что  этого  его

Логика не допускает, что  надобно  иметь  на  мои  доказательства  особенную

мистическую настроенность... "Тебе надобно жизни, жизни"...

     Вот в чем и ошибка-то - он считает меня способным к перемене. Едва  ли?

Каков я был ребенком, таков я и теперь.  Древняя  ли  история,  которую  так

любил я в детстве, вечно ли изолированная жизнь этому причиною, - но je suis

un homme tout fait. {я человек  законченный  (франц.).}  Изменения,  которые

происходят во мне, происходят по непреложным законам моего личного бытия, да

и нельзя их даже назвать  изменениями:  это  все  формы  одного  и  того  же

идеализма. С чего бы я ни начал - я  приду  всегда  к  одному:  к  глубокой,

мучительной потребности верить в идеал и в jenseits. {потустороннее (нем.).}

Всё другие вопросы проходят мимо меня: сенсимонизм в своих последних или, по

их, разумных результатах  мне  противен,  -  ибо  я  не  могу  ничего  найти

успокоительного в мысли о китайски-разумном идеале жизни. Оттого - ко  всему

я в состоянии божественной иронии, ко всему, кроме jenseits. Нормальным  мне

кажется не общежитие, но отрешенная, мистически-изолированная жизнь  самости

в себе. Но это не ведет меня к  правилу  тибетского  мистицизма,  что  лучше

спать, чем жить. Нет

     жить, но не для того, чтобы жить, а чтоб жизнию  стремиться  к  идеалу,

ибо все существует только потолику, поколику существует в идеале, в Слове.

     Потом мы говорили об ней.  "Ее  грызет  страдание  -  она  должна  была

испытать несчастную страсть"... Но кто же, кто создал в ней это страдание? Я

знаю всех, кто ее окружает, знаю, что она была за год до этого времени. Есть

один человек только, кто, кроме меня, мог быть ею" любимым. Это Щ*** {17}  -

и странно! одного только этого человека я не  мог  бы  ненавидеть:  светлая,

открытая природа, хотя многие назовут его пустым человеком...  Но  ее  душа,

какова она теперь, создана мною, создана теми вечерами прошлого года,  когда

равнодушный к ней, равнодушный ко всему - я был так умен, так свободен,  так

зол, создана всего  более  -  теми  восторженными,  лихорадочными  намеками,

которые я не переставал делать  ей  при  каждой  встрече,  начиная  с  нашей

прогулки в аэрьене, {18} где я в первый  раз  сказал  ей,  что  она  -  Нина

Лермонтова, {19} до вечера 23 декабря, когда я, на ее с лихорадочною  дрожью

сказанные слова: "Я не могу ни от чего прийти в восторг", - спокойно и  тихо

прочел ей строфу "Сказки для детей".

     Знает ли она, что я люблю ее и люблю так безумно? Думаю, что  знает.  Я

помню тот  прекрасный  весенний  вечер,  когда,  возвращаясь  из  цыганского

концерта (это было во время пребывания в Москве Листа), {20} она вошла к нам

во всей полноте девственной прелести, окруженная  какою-то  ореолою  белого,

чистого сияния... Я невольно потупил глаза, когда взглянул на нее, -  и  она

видела это... - и на ее губах прозмеилась  улыбка  женского  торжества...  И

снова перебирая в памяти недавнее прошедшее, я не могу и подумать, чтобы она

не знала о моей страсти к ней...

 

                                    XXIV

 

     Приехали наши родные... Кроме того, что я вообще не охотник  до  всяких

семейных сцен - я был рассержен еще тем, что мне помешают идти к  К<орш>.  Я

эгоист - да! но я сам  мучусь  своим  эгоизмом,  я  бы  так  хотел  быть  не

эгоистом: что же мне делать, что многое, вместо  того  чтобы  трогать  меня,

просто только меня мучит, бесит и смешит.

     И, однако, я все-таки туда отправился, только не застал  там  ни  Софьи

Г<ригорьевн>ы, ни Нины.  Было  скучно.  Н.  И.  рассуждал  о  "_нравственных

лицах_". Господи боже мой - не надоест же человеку, подумаешь.

     Мне было скучно.

 

                                    XXV

 

     Она опять больна... Дела мои по службе идут плохо {21} - и странно! чем

хуже делается, тем больше предаюсь я  безумной  беспечности.  Только  успех,

только счастье могут придать мне жизни и деятельности:  неудачи  -  никогда.

Оттого-то, как я часто говорил ей, "можно молиться только в минуты счастья".

 

                                    XXVI

 

     Заходил к ним после обедни... Она - больна, бледна, расстроена; просила

прислать  ей  "Индиану"  и  "La  derniere  Aldini".   {"Последняя   Альдини"

(франц.).} {22} "Индиану" послал, но "La derniere Aldini"  надобно  взять  у

Готье. Взять - но на что? Долги мои растут страшно и безнадежно.

 

                                   XXVII

 

     Оставя у всенощной тетушку, забежал  к  ним  хотя  на  полчаса,  твердо

решась быть точно так же веселым и злым, как вчера,  -  что  и  удалось  мне

вполне. Но она - что с нею? Она не хотела сказать со мною ни одного слова.

 

                                   XXVIII

 

     Заходил на минуту К<авелин> - и удивил меня: "На тебя  сердятся".  -  И

прекрасно! - "И знаешь за что?" -  Вероятно,  за  то,  что  не  прислал  "La

derniere Aldini"?.. - "Да;  с  этих  пор,  говорит  она,  избави  меня  боже

попросить его о чем  бы  то  ни  было.  Знаешь  ли,  это  природа  гордая  и

раздражительная"...

     "Я очень рад, очень рад - ты ничем бы не мог меня так  порадовать,  как

этим"... "Что ж ты, пошлешь - а то я пошлю?" - Посылай...

     И между тем я был расстроен.

 

                                    XXIX

 

     На вечере у Менщикова - я был очень в духе, врал без  умолку  и  плясал

без устали.  Человек  минуты  -  я  готов  предаваться  каждому  мимолетному

впечатлению;  но  нашептывать,  как  демон,  первой   встретившейся   свежей

девственной душе несбыточные грезы и тревожные сны - стало у меня  маниею...

Бывают  минуты,  когда  я  становлюсь  даже  остер  до  последней   степени:

немудрено, что К-й, которая  только  что  вышла  из  пансиона,  мне  удалось

вскружить голову до того, что под конец она слушала мой вздор, не спуская  с

меня больших и, надобно сказать, прекрасных черных глаз.

     Завтра к Л-у, {23} которого жена не ухвалится мною за нынешний вечер.

 

                                    XXX

 

     Я был совсем не то,  что  вчера.  Я  хорош  только  тогда,  когда  могу

примировать, {24} т. е. когда что-нибудь заставит  меня  примировать...  Все

это вытекает во мне из одного принципа, из гордости, которую всякая  неудача

только злобит, но поднять не в силах. В эти минуты я становлюсь подозрителен

до  невыносимости.  Дайте  мне  счастие  -  и  я  буду   благороден,   добр,

человечествен. Если б я родился аристократом, я был бы  совершенно  Эгмонтом

Гете, но теперь я только оскорблен и раздражен тем, что я не аристократ.

     Здесь был Н. И. с женой и Лидией...  Лидия  до  бесконечности  добра  и

нежна со мною. Кстати - на меня не сердятся,  потому  что  поручили  просить

меня прислать "Роберта". {25}

     Мы ехали оттуда с К<авелиным>. Разговор наш  был  об  ней  -  и  как-то

печален, как туман и холод, которые нас окружали. Он спрашивал меня:  как  я

люблю ее, с надеждою или без надежды? Я отвечал отрицательно. Да и  в  самом

деле,  неужели  можно  считать  надеждами  несколько  слов  a  double  sens,

{двусмысленных (франц.).} которые притом могли относиться к другому? И между

тем отчего же не могу я вполне отказаться от этой мысли - и между тем к чему

же позволяли мне говорить всё,  что  я  говорил?  Боже  мой!  ужели  она  не

понимала ничего этого, не видала моих мук,  моего  лихорадочного  трепета  в

разговоре с нею, когда я сказал ей:  "Человек  становится  невыносимо  глуп,

когда хочет скрыть то, чего скрыть нельзя", - принимала за общие  места  мои

упреки, моления - всё, что я так ясно высказывал в разговоре с ее матерью  о

_женщинах_, - не понимала, с какою безумною страстью читал я ей: "Они любили

друг друга так долго и  нежно..."?..  {26}  "Но  если  эта  женщина  полюбит

кого-нибудь, она будет готова следовать за ним на  край  света",  -  говорил

Кавелин. Я молчал: меня  сжимал  внутренний  холод  -  мне  было  нестерпимо

грустно.

 



Страниц: Страница 1 из 3 1 2 3 > >>

Скачать Григорьев А.А. – Листки из рукописи скитающегося софиста (.doc)


Просмотров: 1488 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru