Григорьев А.А. – Великий трагик



               Рассказ из книги "Одиссея о последнем романтике"

 

     В мирном и славном городе Флоренске, как зовет его Лихачев,  {1}  посол

царя Алексея Михайловича к Дуку Фердинандусу, -  я  жил  в  одной  из  самых

темных его улиц... или нет,  не  улиц.  Улица  -  это  via,  via,  например,

Ghibellina, via Кальцайола, а я жил в Борго, в Borgo Sant-Apostoli, т. е.  в

улице, состоявшей из  нескольких  улиц,  перерываемых  множеством  узеньких,

маленьких, грязненьких  _кьяссо_,  {2}  которые  были  отдушинами  Борго  на

Лунгарно, т. е. на набережную Арно. Отдушины  эти  -  нельзя  сказать  чтобы

отличались благовонием, тем более что в них  вы  не  встретили  бы  ни  разу

обычной надписи: Si il nome christiano portate {Если вы носите  христианское

имя (итал.).} {3} и т. д. Нельзя  сказать  также,  чтобы  кьяссо  отличались

особенными изяществом и роскошью. Из них под вечер  выскакивают  обыкновенно

на Лунгарно или оборванные синьоры "с чужим  ребенком  на  руках"  {4}  и  с

припевом, действующим ужасно на человеческие нервы, если только эти нервы не

канаты или не укреплены какой-нибудь крепко всаженной в них теорией  -  хотя

бы теорией, например, английской о вреде  безразличной  помощи  ближним  или

нашей доморощенной об исключительной помощи  соотечественникам.  Но  теория,

как известно, мастерски вьет из человеческих нервов канаты, на которые ничто

не действует,  даже  болезненный,  пожалуй,  выученный,  но  лучше  сказать,

вымученный тон стона синьоры в отребиях, {5}  преследующей  вас  своим  sono

fame,  signer,  sono  fame    голодна,  синьор,  я  голодна  (итал.).}  от

Понте-Веккио до Понте делла Тринита и  гораздо  далее,  нагло  -  но  как-то

жалко-нагло цепляющейся вам за рукав, поспевающей за  вами,  как  бы  вы  ни

ускоряли ваши шаги. Не могу также добросовестно сказать, чтобы  кьяссо  были

замечательны  относительно  целомудрия  их  обитателей.  Pst,  pst  -   этот

призывный клич слышится вам из окон почти во всякое  время  дня  и  ночи  и,

право, едва ли не болезненней Jo sono fame действует на вас, особенно  когда

вы только что вышли из галереи _Уффиции_ или шли из-за  Ольтр-Арно,  {6}  из

палаццо  Питти,  где  женственная  красота  и   чистота   столь   бесконечно

разнообразными идеалами наполняли вашу душу, так уверили вас в своем  бытии,

такие гармонические ответы дали на ваши вопросы.

     А задние окна моей комнаты, как нарочно,  выходили  на  один  из  таких

кьяссо,  и  я  мог  всегда,  когда  только  захочу,  иметь   перед   глазами

отрицательную поверку идеалов.

     Был апрель. Итальянская весна дышала всем, чем ей дано дышать и  целыми

стенами роз по стенам садов в городе и по дорогам за горе дом,  и  блестящей

совсем молоденькой, разноотливистой зеленью в Кашинах, и целыми роями ночных

светляков в траве, скачущих, летающих, кружащихся перед вашими глазами,  как

маленькие огненные _эльфы_. Была весна... но, впрочем, что я говорю -  была,

лучше сказать - стала весна, основательно  утвердилась,  потому  что  еще  и

прежде в конце февраля, в начале марта, она вдруг, нежданно высовывала  иным

утром из-за травки, из-за листьев деревьев свою светленькую кудрявую головку

и вдруг обдавала вас жгучим пламенным  взглядом.  Не  шутя  я  помню  совсем

весенний, дышащий росой и свежестью вечер в один  из  первых  дней  великого

поста и совсем весеннее, сияющее, обдающее  жаром  утро  с  палящими  лучами

солнца, нагревшими ожидавшую меня у Сан-Донатской церкви карету. Итак, весна

стала...

     Толковать о том, какое тревожное, немного страстное, немного  тоскливое

чувство развивает  в  душе  северного  человека  весна,  -  будет,  кажется,

совершенно излишне; на тысячу ладов и всегда разнообразно пересказывали  нам

об этом странном чувстве наши поэты, особенно трое из них. {7} Лучше их  мне

не сказать - смешные бы это были претензии повторять ими сказанное,  сводить

в новую мозаическую картинку помеченные ими черты, уловленные  ими  оттенки,

одним словом, сочиняя по печатным источникам физиологию весенних чувств... -

это повело б нас бог знает как далеко, в целую этюду, а таковой мне писать в

настоящую  минуту  не  хочется.  Скажу  вам  только  то,  что  сам  особенно

почувствовал. Иногда мне казалось,  что  либо  наша  весна  лучше,  или  мы,

северные люди, глубже чувствуем. А в сущности ни то ни  другое.  Наша  весна

приходит резче,  приходит  с  талыми  ручьями,  возбуждая  больше  ожиданий,

сильнее раздражает нервы, изменяя радикально  все  природы,  обращая  ее  из

белой в зеленую, из сжатой и суровой в растаявшую, распускающуюся, сильнее и

тревожнее дышащую всеми порами после долгого усыпления под снежным  саваном.

Одним словом - вот поневоле обратишься к любимым поэтам - весной у нас

 

                      Еще лежит, белеясь средь полей,

                      Последний снег и постепенно тает, {8}

 

и оттого-то таким криком радости, ликования приветствуем мы ее:

 

                        Весна идет! Весна идет! {9}

 

и оттого-то:

 

                          Какой-то странной жаждою

                             Невольно грудь полна,

                          И над душою каждою

                             Проносится весна... {10}

 

     Да, "май вылетает к нам" из "царства вьюг и снега". {11} Мы его  ценим,

мы  ценим  весну  как  гостя,  -  а  в  Италии  она  вечный  жилец,   только

притаивающийся на  время.  Весна  в  Италии,  как  шалун  мальчик,  которого

поставили в угол:  нет-нет-  да  вдруг  и  выкинет  он  гримасу,  в  которой

проглянет самая безнадежная неисправимость,  самая  неистовая  жажда  жизни.

Зимой я часто дрог благодаря безобразию каминов, ибо до печей итальянцы,  по

милой распущенности своей, не дошли, да и никогда  не  дойдут,  несмотря  на

многократные опыты холодов до замерзания маленьких ручьев; мужчины греются в

кофейных, а женщины... но зачем женщины коптят  себя  проклятыми  жаровнями?

Кабы вы знали, как это неприятно, особенно принимая во внимание прирожденную

неопрятность всякой синьоры и синьорины!  !..  Итак,  зимою  бывало  страшно

холодно... Выйдешь продроглый на  Лунгарно,  на  солнце  -  лучи  его  сияют

по-весеннему и поневоле долой верхнее платье... Сошед с Лунгарно, углубишься

немного в эти узкие улицы, с их  мрачными  и  сырыми  каменными  комодами  и

сундуками,  носящими  название  домов,  -  и   опять   дрожишь   до   нового

пространства, до нового просвета ярких, всегда весенних  лучей  солнца...  Я

помню, раз в самом разгаре зимы вздумалось мне ехать в  Сиенну;  только  что

вышел я за городские ворота, на пространство между зданием железной дороги и

_Кашинами_... всякая зима исчезла у меня из глаз и помышлений. Налево зелень

_Кашин_, - толпы легко отдетых женщин  пешком,  экипажи  с  дамами,  которые

только из явного кокетства набросили на плеча опушенные мехом или даже вовсе

не опушенные мантильи... Солнце жжет -  а  это  было  в  конце  января.  Мои

читатели, не бывавшие в Италии, подумают, что я им сказки сказываю?.. Не так

ли?

     Но мое путешествие в Сиенну обращает меня к предмету моего  рассказа...

Дело в том, что  с  начала  апреля  я  особенно  хандрил  -  не  только  что

вследствие влияния весны на нервы, но потому еще, что был один. Приятель мой

Иван Иванович тоже уехал в Сиенну после святой недели. Другой мой  приятель,

несмотря на свое богатырское сложение, раскис до  противности  от  тоски  по

отъезде любимого предмета и при каждом свидании терзал меня -  Господи!  что

_влюбление_  может  сделать  даже  из  умного  и  порядочного   человека   -

маниловскими  мечтами  о  мечте  семейных  радостей...  и  замучил   совсем,

заставляя раз  по  пяти  при  свидании  аккомпанировать  себе,  когда  он  с

искренним  неистовством  пел  что-то  такое  из  опер  Донидзетти,   в   чем

беспрерывно звучали слова: "Vedi im angelo, un angelo  in  Ciel"  {"Я  видел

ангела, ангела в небесах" (итал.).} - это что-то  было,  коли  хотите,  вещь

прелестная, равно как и одна  весенняя  серенада,  сочинение  флорентийского

маэстро, аббата _Федериги_ (аббаты там нередко композиторы весьма страстные,

по старой памяти), - и пел все это мой друг так хорошо, как поют  соловьи  в

весеннюю пору, но от повторения все это приелось... Я жаждал Ивана Ивановича

с его эксцентрическими движениями, едкой хандрой, "метеорскими" выходками  и

тонкими замечаниями - даже с его цинизмом, наконец, с его дикими, противными

"_загулами_".

     Я заметил вообще, что мы  особенно  жаждем  того,  что  или  скоро  нам

дается, или уж вовсе никогда не дастся, так что наша жажда есть или  простое

чутье собаки на трюфли, {12} или неугомонная работа червя, подтачивающего  и

без того уже гнилое дерево.

     Иван Иванович дался мне очень скоро - стало быть, жажда моя была  чутье

пса.

     В один прекрасный день - употребляя это казенное выражение вовсе  не  в

казенном его смысле, ибо день в самом деле был прекрасный,  -  отобедавши  в

ближайшей от меня траттории {13} delle  antiche  Carozze,  я  решительно  не

знал, что с собою делать  до  самого  вечера,  когда  я  мох  идти  к  одной

прелестной до самых зрелых  лет  и  впечатлительной  -  вероятно,  до  самой

дряхлости - женщине;  и  такие  экземпляры,  надобно  заметить,  встречаются

только между северными женщинами: да и туда  как-то  против  обыкновения  не

манило. Разговор наш с нею принимал всегда такое  серьезное,  почти  суровое

направление, так искренно касался глубоких вопросов души и жизни, что мне не

хотелось серьезного разговора - мной владели лень и апатия, из которой может

вывести душу только новое впечатление,  а  уж  никаким  образом  не  анализ.

Правда - и честь за это женщинам вообще, честь глубине  и  мягкости  женской

натуры - мне случалось выносить из бесед  с  моей  доброй  соотечественницей

чувство светлое, примиряющее; но в самом светлом чувстве было что-то унылое,

как свет сумерек, что-то похожее на затихшую боль, на усталое и  готовое  за

что угодно ухватиться сомнение. Такого впечатления я не хотел  -  да  и,  во

всяком случае, его надобно было ожидать до вечера, а было еще только  четыре

часа. Идти в монастырь Сан-Марко и отдаться всей душой  великой  религиозной

поэме фресков _Беато_ Анджелико... Для этого  надобно  было  быть  способным

хоть на минуту  переселиться  сердцем  в  ее  пролог,  в  страстное  упоение

страдания, с которым его Доминик судорожно обнимает  крест  Распятого,  -  а

способность переселяться в подобные миры

 

                          Лишь в лучшие мгновенья

                          Бытия слетает к нам... {15}

 

как сказал наш Беато Анджелико, Жуковский.

     ...Когда я вошел в свою комнату, куда решился  возвратиться  на  время,

она, с ее холодным мрамором каминов, окон и столов - в Италии  нипочем  ведь

мрамор; вы его часто встретите там, где уж никак не ожидаете,  -  показалась

мне еще унылее, еще серее, в противуположности с тем ярким весенним  светом,

который заливал половину площади del gran Duca. Бессмысленно прислонился я к

окну и бессмысленно стал глядеть на мрачную и узкую улицу; явления были  все

известные: santo padre {святой отец, монах (итал.).} с кружкою и с  закрытым

лицом, немного покачиваясь справа налево, тянул с сильным горловым  акцентом

однообразную  _литанию_,  {16}   испрашивая   подаяния   бедным,   разносчик

безжалостно-звонко, всей ужасной полнотою итальянского грудного крика  орал:

"Carciofi, carciofi". {"Артишоки, артишоки!"  (итал.).}  Проревел,  наконец,

трижды и ослик под грузом  какой-то  тяжести;  прошли,  громко  рассуждая  и

размахивая руками, трое тосканских солдат, да какая-то растрепанная  синьора

густыми контральтовыми нотами обругала - или, как говорится у нас в  Москве,

обложила куплетами - засаленного и босого на одну ногу мальчишку... Во  всех

этих звуках было что-то такое полное и сильное, что бывает подчас совершенно

_непереносно_  и  для  наших  северных  нервов...  Мне  не   раз   случалось

чувствовать истинную злобу на разносчиков и торговцев Флоренции, на какое-то

ужасное,  зверское,  разбойничье   выражение   лиц   их,   при   беспощадном

сиповато-грудном крике, - как в другие минуты случалось ценить и любить  эту

силу, мощь, порыв итальянской  природы  -  разлитые  всюду:  в  человеческом

голосе, в реве осла, в стрекотанье итальянских  кузнечиков,  которые  всегда

мне  казались  задатками  итальянских  теноров,  -  ибо,  право,  у  каждого

итальянского кузнечика бычачья грудь _невыпевшегося_, но сильнейшего  тенора

Ремиджио Бертолини, которого слышал я целый осенний сезон... Но в этот  день

я бы не вынес и Ремиджио Бертолини, и кузнечиков: тем неприятнее действовали

на меня звуки, несшиеся из улицы. Попробовал отойти от окна и  приняться  за

чтение - как раз оказалось, что дело неподходящее... Глаза  читали,  а  душа

была далеко - где именно, и сама она не знала с точностью; а была далеко,  в

каких-то весенних снах, в тех легких и прозрачных снах  отрочества,  которых

невозможность так тяжела в тридцать пять лет... На часах пробило пять. Вошла

синьора Линда с кувшином горячей воды per il the, {для чаю (итал.).} ибо я и

в Италии сохранил привычку пить  три  раза  в  день  китайский  напиток,  от

которого итальянцы, если вы его  им  предложите,  отказываются  со  словами:

Gratia, signore, non voglio purgar  mi...  {Благодарю,  синьор,  я  не  хочу

слабительного (итал.).} На этот раз я сам отказался  от  чаю,  ибо  даже  на

меня,  привыкшего,  как  москвич,  к  его  употреблению,  он   стал   сильно

действовать  весною,  только  не  в  том  отношении,  в  каком  боятся   его

итальянцы... Вместо того чтобы пить чай,  я  вдруг  спросил  синьору  Линду:

"Carissima signora, dite mi - avete un amante?" {"Дражайшая синьора, скажите

мне - есть ли у вас возлюбленный?" (итал.).}

     Линда,  крошечное,  добродушно-миленькое,  хотя  немножко  рябенькое  и

значительно неопрятное существо, нимало не  смутилась  от  моего  вопроса  и

тотчас же отвечала с  самою  наивною  радостью,  как  будто  бы  выиграла  в

тосканскую лотерею 300 пиастров:

     - Si, signor!! {- Да, синьор!! (итал.).}

     Право - что-то такое детски-радостное было в этом ответе, что... да что

тут говорить - мне стало просто досадно.

     Чтобы дать, однако, какую-нибудь приличную причину моему кому  вопросу,

я достал несколько пар затасканных перчаток "l'amante della signora".  {"для

возлюбленного синьоры" (итал.).}

     "Signora" ушла в истинном восторге, - а я... опять остался один.

     Наконец я решился на крайнее, последнее, отчаянное средство - я пошел в

Кашины.

     Вовсе не гиперболически называю я  это  крайним,  последним,  отчаянным

средством. Большая часть моих читателей  не  знают  конечно,  такое  Кашины.

Кашины (Cashine) - герцогский загородный скотный двор, с прекрасным  парком,

с прекрасными узенькими дорожками для пешеходов и с широкими  для  экипажей.

Там присутствует  ежедневно  вся  фешенебельная  Флоренция  и  даже  вся  не

фешенебельная зимой от трех до шести  часов,  летом  от  пяти  до  семи.  Не

фешенебельная  гуляет  по   лесу   и   по   берегу   Арно...   Фешенебельная

сосредоточивается на пьяццоне. Место  прекрасное,  нечто  вроде  берлинского

Тиргартена, если вы его знаете, и  наших  Сокольников,  которые  вы  наверно

знаете, только гораздо лучше Тиргартена и несравненно хуже  Сокольников.  Во

всяком случае, из этого описания Кашин читатели никак не поймут, почему  мне

так трудно было  собраться  в  Кашины.  Все  зависит,  извольте  видеть,  от

обстоятельств. Идя в Кашины, я имел два шанса: или попасть на берег  Арно  и

неминуемо встретить доброго приятеля, мечтающего о мечте семейных  радостей,

или  героически  решиться  на  _пьяццоне_,  на   эту   небольшую   площадку,

загроможденную стоящими экипажа: всегда  одними  и  теми  же,  напоминающими

всегда одни и те же попы интриги, de secrets, que  tout  le  monde  connait,

{тайны,  всем  известные  (франц.).}  которые  известны   тому,   что   сами

интригующие об этом  всем  рассказывают.  Чтобы  понять  все  то  омерзение,

которое чувствовал я к пьяццоне, надобно знать хоть немного, хоть по  слуху,

- что такое Флоренция - не та Флоренция, которая  раскидывается  перед  вами

своими сурово-стильными памятниками прошедшего, которую полюбите вы искренно

в  театрах,  кофейнях  и  на  узких  улицах,  несмотря  на  все  неистовство

итальянского  горлана.  Нет!  а   болотная,   сонная,   праздная,   делающая

"_ничего_", "il far niente" (это совсем не  то,  что  ничего  не  делающая),

погрязшая в маленьких интригах и пошлых сплетнях, не могущая жить  и  дышать

без этих сплетен. Отнимите от Флоренции ее вековечное прошедшее и в  настоят

поглубже лежащие пласты ее населения - и вы получите в результате губернский

город Т. или В. или какой хотите. Пока вы - как со мной было целых полгода -

видите и знаете только верхние, снаружи  лежащие  пласты  жизни,  вы  готовы

сказать, что жизнь здесь одряблела, pазменялась на  мелочь,  на  бесконечную

пошлость, однообразную,  безличную,  как  стертая  монета.  По  этим  наружи

лежащим пластам  жизни  проходит  именно  наша  губернская  струя:  с  одной

стороны,  всеобщая  радость  всякому  маленькому  скандалу,   с   другой   -

добродушное правило: "кому какое дело, что кума с кумом сидела", -  и  этим,

коли вы хотите, объясняется предпочтение  Флоренции  другим  городам  Италии

всеми праздношатающимися лицами обоего пола из разных иностранных наций.  Во

Флоренции - безграничная терпимость в отношении ко всяким скандалам и вместе

с тем вечный толк о скандалах,  интересы  губернских  сплетен,  стертость  и

пошлость мелочной, дрянью удовлетворяющейся жизни... Но об этом когда-нибудь

после. Теперь же сделал я черную заметку потому, что мне хотелось  объяснить

вам все мое отвращение к пьяццоне, этому  губернаторскому  саду  губернского

города Флоренска.

     А все-таки из двух зол я предпочел идти на пьяццону... В  чужих  мечтах

есть что-то раздражающее, что-то вызывающее на отрицание  всегда  более  или

менее крайнее, преувеличенное, стало быть, всегда более или менее ложное, за

что после упрекаешь самого себя, как за некоторую позировку. Человек так  уж

устроен, что, когда он становится в близкое отношение  к  другому  человеку,

ему хочется всегда заставить ближнего быть  зеркалом,  в  котором  он  может

глядеться, когда захочет, и весьма редко удается одержать такую  победу  над

самим собою, чтобы обратиться самому в зеркало для ближнего. Я, может  быть,

еще более других - говорю это без малейшей натяжки - способен быть  зеркалом

для  чужой  радости,  чужого  горя  и  чужих  интересов  -   но   ненадолго:

отрицательное или, проще, не возвышенным слогом говоря,  самолюбивое  начало

берет верх, и зеркало начинает показывать доверчиво смотрящемуся ближнему на

лицо его и гримасы лица. Хорошо это или дурно - право, я не  знаю.  В  былую

пору я назвал бы это критическим  отношением  к  личностям,  да  этим  бы  и

порешил, как будто сказал дело; в былую пору я стал бы даже уверять, что сам

готов вытерпеть в отношении  к  собственной  особе  то,  что  один  приятель

называет продергиванием и в чем он, между прочим, большой мастер, но  говоря

так, я бы только добросовестно надувал самого себя и других... Я знал  целый

кружок, в котором _продергивание_, критическое отношение друг к другу - было

чисто догматом, и в ту пору я искренно негодовал на одного весьма желчного и

раздражительного господина, который говаривал, что  ни  одного  ближнего  не

следует баловать до того, чтобы он когда угодно мог  безнаказанно  запускать

лапы, часто довольно грязные, во  внутренность  _искренней_  души.  Кто  был

правее: кружок или желчный господин, для меня доселе осталось еще  загадкою;

знаю только, что в самом кружке каждый любил систему продергивания только  в

отношении к другим и никак не мог сохранить надлежащего  спокойствия,  когда

очередь доходила до его собственной особы; знаю, с другой стороны, что  и  в

правиле  желчного  господина  отражалось  оскорбленное  самолюбие,  что  это

правило вело к чистому самопоклонению.

Страниц: Страница 1 из 6 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Григорьев А.А. – Великий трагик (.doc)


Просмотров: 2739 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru