Григорьев А.А. – Встреча



   Рассказ в стихах
 
              Посвящается А Фету
 
 1.
 
 Опять Москва, - опять былая
 Мелькает жизнь передо мной,
 Однообразная, пустая,
 Но даже в пустоте самой
 Хандры глубоко безотрадной
 В себе таящая залог -
 Хандры, которой русский бог
 Души, до жизни слишком жадной,
 Порывы дерзкие сковал, -
 Зачем? Он лучше, верно, знал,
 Предвидя гордую замашку
 Жить чересчур уж нараспашку,
 Перехвативши налету
 И пережив почти за даром,
 Что братья старшие в поту
 Чела, с терпением и жаром,
 Века трудились добывать,
 ... ... ... ...
 
     
 2.
 
 Одни верхушки, как известно,
 Достались нам от стран чужих.
 И что же делать? Стало тесно
 Нам в гранях, ими отлитых.
 Мы переходим эти грани,
 Но не уставши, как они:
 От их борьбы, от их страданий
 Мы взяли следствие одни.
 И русский ум понять не может,
 Что их и мучит, и тревожит,
 Чего им рушить слишком жаль...
 Ему, стоящему на гранях,
 С желаньем жизни, с мощью в дланях,
 Ясней неведомая даль,
 И видит он орлиным оком
 В своём грядущем недалеком
 Мету совсем иной борьбы -
 Иракла новые столбы.
 
     
     
 3.
 
 Теперь же - зритель равнодушный
 Паденья старых пирамид -
 С зевотой праздною и скучной
 На мир с просонья он глядит,
 Как сидень Муромец, от скуки
 Лежит да ждёт, сложивши руки...
 Зачем лежит? чего он ждёт?
 То знает бог... Он воззовёт
 К работе спящий дух народа,
 Когда урочный час придёт!
 Недаром царственного рода
 Скалы недвижней в нём оплот...
 Недаром бдят неспящим оком
 Над ним преемники Петра! -
 Придёт та славная пора,
 Когда в их подвиге высоком
 Заветы господа поймёт
 Избранный господом народ!
 
     
     
 4.
 
 И пусть покамест он зевает,
 В затылке роется подчас,
 Хандрит, лениво протирает
 Спросонья пару мутных глаз.
 Так много сил под ленью праздной
 Затаено, как клад, лежит,
 И в той хандре однообразной
 Залог грядущего сокрыт,
 И в песни грустно-полусонной,
 Ленивой, вялой, монотонной
 Порыв размашисто-живой
 Сверкает молнией порой.
 То жажда лесу, вольной воли,
 Размеров новых бытия -
 Та песнь, о родина моя,
 Предчувствие великой доли!..
 Проснёшься ты, - твой час пробьёт,
 Избранный господом народ!
 
     
     
 5.
 
 С тебя спадут оковы лени,
 Сонливость праздной пустоты;
 Вождём племён и поколений
 К высокой цели встанешь ты.
 И просияет светом око,
 Зане, кто зрак раба принял,
 Тебя над царствами высоко,
 О Русь, поставить предызбрал.
 И воспарит орёл державный,
 ...............
 
     
     
 6.
 
 Но в срок великого призванья,
 Всё так же степь свою любя,
 Ты помянешь, народ избранья,
 Хандру, вскормившую тебя,
 Как нянька старая, бывало...
 Ты скажешь: "Добрая хандра
 За мною по пятам бежала,
 Гнала, бывало со двора
 В цыганский табор, в степь родную
 Иль в европейский Вавилон,
 Размыкать грусть-кручину злую,
 Рассеять неотвязный сон".
 Тогда тебе хандры старинной,
 Быть может, будет даже жаль -
 Так степняка берёт печаль
 По стороне своей пустынной;
 Так первый я - люблю хандру
 И, вероятно, с ней умру.
 
     
     
 7.
 
 Люблю хандру, люблю Москву я,
 Хотел бы снова целый день
 Лежать с сигарою, тоскуя,
 Браня родную нашу лень;
 Или, без дела и без цели,
 Пуститься рыскать по домам,
 Где все мне страшно надоели,
 Где надоел я страшно сам
 И где, приличную осанку
 Принявши, с повестью в устах
 О политических делах,
 Всегда прочтённых на изнанку,
 Меня встречали... или вкось
 И вкривь - о вечном Nichts и Alles
 Решали споры. Так велось
 В Москве, бывало, - но остались
 В ней, вероятно, скука та ж,
 Вопросы те же, та же блажь.
 
     
     
 8.
 
 Опять проходят предо мною
 Теней китайских длинный ряд,
 И снова брошен я хандрою
 На театральный маскарад.
 Театр кончается: лакеи,
 Толчками все разбужены,
 Ленивы, вялы и сонны,
 Ругая барские затеи,
 Тихонько в двери лож глядят
 И карт засаленных колоды
 В ливреи прячут... Переходы
 И лестницы уже кипят
 Толпой, бегущею заране
 Ко входу выбираться, - она
 Уж насладилася сполна
 И только щупает в кармане,
 Еще ль футляр покамест цел
 Или сосед его поддел?
 
     
     
 9.
 
 А между тем на сцене шумно
 Роберта-Дьявола гремит
 Три"о последнее: кипит
 Страданием, тоской безумной,
 Борьбою страшной... Вот и (он),
 Проклятьем неба поражен
 И величав, как образ медный,
 Стоит недвижимый и бледный,
 И, словно вопль, несется звук:
 Gieb mir mein Kind, mein Kind zuruck!
 И я... как прежде, я внимаю
 С невольной дрожью звукам тем
 И, снова полон, болен, нем,
 Рукою трепетной сжимаю
 Другую руку... И готов
 Опять лететь в твои объятья -
 Ты, с кем мы долго были братья,
 Певец хандры, певец снегов!..
 
     
     
 10.
 
 О, где бы ни был ты и что бы
 С тобою ни было, но нам,
 Я твердо верю, пополам
 Пришлось на часть душевной злобы,
 Разубеждения в себе,
 Вражды ко псам святого храма,
 И, знаю, веришь ты борьбе
 И добродетели Бертрама,
 Как в годы прежние... И пусть
 Нас разделили эти годы,
 Но в час, когда больная грусть
 Про светлые мечты свободы
 Напомнит нам, я знаю, вновь
 Тогда явится перед нами
 Былая, общая любовь
 С ее прозрачными чертами,
 С сияньем девственным чела,
 Чиста, как луч, как луч, светла!
 
     
     
 11.
 
 Но вот раздался хор финальный,
 Его не слушает никто,
 Пустеют ложи; занято
 Вниманье знати театральной
 Совсем не хором: бал большой
 В известном доме; торопливо
 Спешат кареты все домой
 Иль подвигаются лениво.
 Пустеет кресел первый ряд,
 Но страшно прочие шумят...
 Стоят у рампы бертрамисты
 И не жалеют бедных рук,
 И вновь усталого артиста
 Зовет их хлопанье и стук,
 И вас (о страшная измена!)
 Вас, петербургская Елена,
 С восторгом не один зовет
 Московской сцены патриот.
 
     
     
 12.
 
 О да! Склонился перед вами,
 Искусством дивным увлечен,
 Патриотизм; он был смешон,
 Как это знаете вы сами.
 Пред вами в страх и строгий суд
 Парижа пал - ...
 Так что же вам до черни праздной,
 До местных жалких всех причуд?
 Когда, волшебница, в Жизели
 Эфирным духом вы летели
 Или Еленою - змеей
 Вились с вакхническим забвеньем,
 Своей изваянной рукой
 Зовя Роберта к наслажденьям,
 То с замирающей тоской,
 То с диким страсти упоеньем, -
 Вы были жрицей! Что для вас
 Нетрезвой черни праздный глас?
 
     
     
 13.
 
 Смолкают крики постепенно,
 Всё тихо в зале, убрались
 И бертрамисты, но мгновенно
 От кресел очищают низ,
 Партер сливается со сценой,
 Театр не тот уж вовсе стал -
 И декораций переменой
 Он обращен в громадный зал,
 И отовсюду облит светом,
 И самый пол его простой,
 Хоть не совсем глядит паркетом,
 Но всё же легкою ногой
 По нем скользить, хоть в польке шумной,
 Сумеют дамы... Но увы!
 Не знать красавицам Москвы
 Парижа оргии безумной.
 ... ... ... ... .
 ... ... ... ... .
 
     
     
 14.
 
 Уж полночь било... масок мало,
 Зато - довольно много шляп...
 Вот он, цыганский запевало
 И атаман - son nom m"echappe.
 Одно я знаю: все именье
 Давно растратив на цыган,
 Давно уж на чужой карман
 Живет, по общему он мненью;
 А вот - философ и поэт
 В кафтане, в мурмолке старинной...
 С физиономиею длинной,
 Иссохший весь во цвете лет,
 И целомудренный, и чинный...
 Но здесь ему какая стать?
 Увы - он ходит наблюдать:
 Забавы умственной, невинной
 Пришел искать он на балу,
 И для того засел в углу.
 
     
     
 15.
 
 Вот гегелист - филистер вечный,
 Славянофилов лютый враг,
 С готовой речью на устах,
 Как Nichts и Alles бесконечной,
 В которой четверть лишь ему
 Ясна немного самому.
 А вот - глава славянофилов
 Евтихий Стахьевич Панфилов,
 С славянски-страшною ногой,
 Со ртом кривым, с подбитым глазом,
 И весь как бы одной чертой
 Намазан русским богомазом.
 С ним рядом маленький идет
 Московский мистик, пожимая
 Ему десницу, наперед
 Перчатку, впрочем, надевая...
 Но это кто, как властелин,
 Перед толпой прошел один?
 
     
     
 < 16.
 
 Он головой едва кивает
 На многих дружеский привет,
 Ему философ и поэт
 С смущеньем руку пожимает.
 В замену получает он
 Один сухой полупоклон,
 Да нагло резкий, нагло длинный
 На синий охабень старинный
 Насмешки злобной полный взгляд,
 И дико пятится назад
 Пред ним славянофил сердитый,
 Нечесанный и неумытый...
 Но прямо он идет к нему
 С улыбкою великодушной,
 Дивится он его уму,
 Потом зевает равнодушно,
 Лишь только тот разинул рот,
 И дальше чрез толпу идет.
 
     
     
 17.
 
 Кто он? - вы спросите, читатель, -
 Кто он? - Во-первых, мой герой,
 Потом - хороший мой приятель,
 Сергей Петрович Моровой.
 Родясь полуаристократом -
 Немного с левой стороны, -
 Он, говоря витиеватым
 Казенным слогом, в дни весны,
 Хандрою мучась беспощадной,
 Свой миллионный капитал
 В четыре года промотал
 И, наслаждений вечно жадный,
 Кругом в долгах, еще живет,
 Как прежде, весело, покойно,
 Пустых не ведая забот
 И думая, что недостойно
 С умом и волею людей
 Перед судьбой упасть своей.
 
     
     
 18.
 ... ... ... ... .
 ... ... ... ... .
 Не одного уж язвой дома
 Его признал степенный град;
 И не один, дотоле мирный,
 Семейный круг расстроил он,
 И не один рогато-смирный
 Супруг покоя им лишен.
 Его бранят и проклинают,
 Он - давний ужас всех старух,
 И между тем - таков уж дух! -
 Его радушно принимают
 Во всех порядочных домах
 Богоспасаемого града,
 Где он на всех наводит страх,
 И в нем Москва - скандалу рада,
 Хотя по сказкам - шулер он.
 ... ... ... ... .
 
     
     
 19.
 
 Лукавство вкрадчивого змея,
 И математика расчет,
 И медный лоб, который лжет
 Спокойно, гордо, не краснея,
 И обаятельная речь,
 И злость насмешки страшно едкой,
 Всегда губительной и едкой
 И способ верный в сеть увлечь,
 Владенье вечное собою -
 Вот что герою моему
 Дало влиянье над толпою,
 Всегда покорною уму.
 Он к людям не скрывал презренья -
 Но их природу он постиг
 И нагло требовал от них,
 Как от рабов, повиновенья, -
 И, сам не зная почему,
 Покорен каждый был ему.
 
     
     
 20.
 
 Его победам нет и счета,
 Как говорит толпы язык, -
 Но от любви уж он отвык
 И любит только из расчета
 Или из прихоти; зато
 В искусстве дивном обольщенья
 С ним не сравняется никто,
 И он избытком пресыщенья,
 И сердца хладом ледяным,
 И зорким взглядом, вечно верным
 И равнодушно-лицемерным,
 Терпеньем старческим своим
 Царит над женскою толпою...
 Над ней лишь только тот один
 Всевластный, гордый властелин,
 Кто отжил жизнью молодою
 И чует хлад в своей крови,
 И только требует любви.
 
     
     
 21.
 
 Его расчет был слишком верен,
 И план рассчитан наперед.
 В себе вполне он был уверен
 И знал, что в прах он не падет
 Холодно-гордой головою
 Ни пред какою красотою
 Иль чистотой, ни пред каким
 Порывом девственно-святым.
 Давно отвык он удивляться,
 Давно не верил ничему,
 Давно не мог он предаваться
 Порыву сам ни одному,
 И, тактик вечно равнодушный,
 В порыве каждом видел он
 Открытье слабых лишь сторон,
 Да слишком длинный, слишком скучный
 Маневров и усилий ряд,
 Чему он вовсе не был рад.
 
     
     
 22.
 
 И тихо, верно, постепенно
 Умел до цели он дойти,
 И выжидал почти смиренно,
 Пока сокрытая в груди
 Страсть жертвы бедной незаметно
 Пробьет последний свой оплот,
 Пока безумно, беззаветно
 Она на грудь его падет.
 Но и тогда, собой владея,
 Он принимал холодный тон
 И, сострадательно жалея,
 Читал ей проповеди он;
 Он не любил ловить мгновенья,
 Он безгранично-роковой
 Хотел пре"данности одной,
 А не безумного забвенья.
 Притом - упреков не любил
 И нервами расстроен был
 
     
     
 23.
 
 Совсем иным его видали
 С девоткой строгой и сухой
 И с резвой, свежей, молодой,
 Еще не ведавшей печали
 Благоухающей душой.
 Любовью пламенной и томной,
 И с маской чуть ли не святой,
 И речью тихою и скромной
 Ловил он первую;... ...
 ... ... ... ... . .
 ... ... ... ... . .
 ... ... ... ... . .
 Но был с другою он другой:
 Он с ней свободно обращался,
 Брал на руки, как пожилой,
 Над ней, как над дитей, смеялся,
 И постепенно, день от дня,
 Вливал в нее струю огня.

Страниц: Страница 1 из 2 1 2 > >>

Скачать Григорьев А.А. – Встреча (.doc)


Просмотров: 1523 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru