Гиляровский В.А. – Трущобные люди



   Безотчетно, голодный, прошел он к столу, протянул руку за хлебом, а другою взял нож, чтоб отрезать ломоть, в эту минуту вошел дворник...

   Через два дня после этого в официальной газете появилась заметка под громким заглавием: "Взлом сторожки и арест разбойника".

   13 декабря, в девятом часу вечера, дворник дома Иванова, запасный рядовой Евграфов, заметил неизвестного человека, вошедшего на двор, и стал за ним следить. Неизвестный подошел к запертой на замок двери, после чего вошел в сторожку. Дворник смело последовал за ним, и в то время, когда оборванец начал взламывать сундук, где хранились деньги и вещи Евграфова, последний бросился на него. Оборванец, видя беду неминучую, схватил со стола нож, с твердым намерением убить дворника, но был обезоружен, связан и доставлен в участок, где оказалось, что он ни постоянного места жительства, ни определенных замятий не имеет. При разбойнике нашелся паспорт, выданный из волости, по которому тот оказался крестьянином Вологодской губернии, Грязовецкого уезда, Никитой Ефремовым. Паспорт, по-видимому, фальшивый, так как печать сделана слишком дурно и неотчетливо. В грабеже, взломе и покушении на убийство дворника разбойник не сознался и был препровожден под усиленным конвоем в частный дом, где содержится под строгим караулом в секретной камере. Разбойник гигантского роста и атлетического телосложения, физиономия зверская. Дворник Евграфов представлен к награде".

   Такое известие не редкость! Его читали и ему верили...

 

 

 

СПИРЬКА

 

   Это был двадцатилетний малый, высокого роста, без малейшего признака усов и бороды на скуластом, широком лице. Серые маленькие глаза его бегали из стороны в сторону, как у "вора на ярмарке".

   В них и во всем лице было что-то напоминающее блудливого кота. Одевался Спирька во что бог пошлет. В первый раз -- это было летом -- я встретил его бегущего по Тверской с какими-то покупками в руке и папироской в зубах, которой он затягивался немилосердно. На нем была рваная, вылинявшая зеленая ситцевая рубаха и короткие, порыжелые, плисовые, необыкновенной ширины шаровары, достигавшие до колен; далее следовали голые ноги, а на них шлепавшие огромные резиновые калоши, связанные веревочкой. Шапки на голове у Спирьки не было. У меблированных комнат, где служил Спирька самоварщиком, его остановил швейцар:

   -- Спирька! Как тебе не стыдно так ходить? Ведь гостиницу срамишь!

   -- Что это? Чем-с?! Украл, что ли, я что? -- отвечал тот, затягиваясь дымом.

   -- Кто говорит, украл! А ходишь-то в чем... Стыдно!

   -- Чего стыдно! Всяк знает, что я при месте нахожусь! Вот коли бы без места ходил этак, стыдно бы было, вот что! -- И еще раз пыхнув папироской, Спирька в два прыжка очутился на верху лестницы.

   Я жил в тех же нумерах.

   -- Что это, у нас служит? -- спросил я швейцара.

   -- У нас, Владимир Алексеич, самоварщиком; самый что ни на есть забулдыжный человек и пьяница распре-горчайший, пропащий!

   -- Зачем же держать такого?

   -- Сами изволите знать, хозяин-то какой аспид у нас -- все на выгоды норовит, а Спирька-то ему в аккурат под кадрель пришелся -- задарма живет. Ну и оба рады. Хозяин -- что Спирька денег не берет, а Спирька -- что он при месте! А то куда его такого возьмут, оголтелого. И честный хоть он и работящий, да насчет пьянства -- слаб, одежонки нет, ну и мается.

   Я жил в одном номере с товарищем Григорьевым. Придя домой, я рассказал ему о Спирьке.

   -- Да, я его видал. Любопытный человек, он меня заинтересовал давно; способный, честный, но пьяница.

   Этим разговор о Спирьке и кончился. Потом я его несколько раз встречал в коридоре и на улице.

   Как-то пришлось мне уехать на несколько дней из Москвы. Когда я возвратился, мой товарищ сказал мне:

   -- А у нас, Володя, семейства прибавилось.

   -- Что такое?

   -- Спирьку я к себе в лакеи взял.

   -- Ну?! -- удивился я.

   -- Да, верно; третьего дня его хозяин прогнал, идти человеку некуда, ну я его и взял. Славный малый, исполнительный, честный.

   В это время дверь отворилась, и с покупками в руках явился Спирька. Положив покупки и сдачу с десятирублевой ассигнации, он поздоровался со мной.

   -- Здравствуйте, барин, -- рикамендуюсь вам, что мы теперь у вас в услужении будем.

   -- Рад за тебя, служи.

   -- Нет, вы, барин, на меня поглядите-сь, каким я теперь -- хоть сейчас под венец, -- обратился ко мне Спирька, охорашиваясь и поправляя полы спереди узкого, короткого сюртука.

   -- Барин подарил-с, -- сказал он. Действительно, Спирьку нельзя было узнать. На нем была поношенная, но чистенькая триковая пара и порядочные, вычищенные до блеска сапоги. Он был умыт, причесан, и лицо его сияло.

   -- Эх, то есть вот как теперь меня облагодетельствовали, что всю жизнь свою не забуду, по гроб слугой буду, то есть хоть в воду головой за вас... Ведь я сроду таким господином не был. Вот родители-то полюбовались бы...

   -- Ну и покажись им, -- сказал я.

   -- Это родителям-то-с? Да у меня их никогда и не бывало; я ведь из шпитонцев взят прямо.

   -- Как не бывало?

   -- Мы шпитонцы; из ошпитательного дома... бог его знает, кто у меня родитель -- може, граф, може, князь, а може, и наш брат Исакий!

   -- Ну, последнее вернее, -- сказал мой товарищ, глядя на лицо Спирьки.

   Стал у нас Спирька служить. Жалованье ему положили пять рублей в месяц.

   Два месяца Спирька живет -- не пьет ни капли. Белье кой-какое себе завел, сундук купил, в сундук зеркальце положил, щетки сапожные... С виду приличен стал, исполнителен и предупредителен до мелочей. Утром -- все убрано в комнате, булки принесены, стол накрыт, самовар готов; сапоги, вычищенные "под спиртовой лак", по его выражению, стоят у кроватей, на платье ни пылинки.

   Разбудит нас, подаст умыться и во все время чаю стоит у притолоки, сияющий, веселый.

   -- Ну что, Спиридон, как дела? -- спросишь его.

   -- Слава тебе господи, с бродяжного положения на барские права перешел! -- ответит он, оглядывая свой костюм.

   -- А выпить хочется тебе?

   -- Нет, барин, шабаш! Было попито, больше не буду, вот тебе бог, не буду! Все эти прежние художества побоку... Зарок дал -- к водке и не подходить: будет, помучился век-то свой! Будет в помойной яме курам да собакам чай собирать!

   -- Так не будешь?

   -- Вот-те крест, не буду.

   Спустя около месяца после этого разговора Спирька является к моему сотоварищу и говорит ему:

   -- Петр Григорьич, дайте мне четыре рубля, жисть решается!

   -- Как так?

   -- Невесту на четыре рубля сосватал! С приданым, и все у нее как следно быть, в настоящем виде.

   -- Что ты?

   -- Будь сейчас четыре рубля, и жена готова!

   -- На что же четыре рубля?

   -- Свахе угощение, и ей тоже надо. Сделайте милость, будьте, барин, отец родной, составьте полное удовольствие, чтобы жениться -- остепениться!

   Ему дали четыре рубля. Это было в три часа дня, Спиридон разоделся в чистую сорочку, в голубой галстук, наваксил сапоги и отправился.

   На другой день Спирька не являлся. Вечером, когда я вместе с Григорьевым возвратился домой после спектакля, Спирька спал на диване в своих широчайших шароварах и зеленой рубахе. Под глазом виднелся громадный фонарь, лицо было исцарапано, опухло. Следы страшной оргии были ясно видны на нем.

   -- Вот так женился! -- сказал Григорьев, рассматривая лежавшего.

   -- Да, с приданым жену взял!

   Спирька, услыхав разговор, поднял голову, быстро опомнился, вскочил и пошел в переднюю, не сказав ни слова.

   -- Спиридон! -- громко окликнул его Григорьев, едва сдерживаясь от смеха.

   -- Чего изволите? -- прохрипел тот в ответ, останавливаясь у двери и жмурясь.

   -- Что с тобой? А?

   -- Загуляли, барин! -- Спирька махнул энергично правой рукой.

   -- А свадьба когда?

   -- Не будет! -- пресерьезно ответил он и скрылся за дверями.

   Григорьев решил его еще раз одеть и не прогонять.

   -- Авось исправится, человеком будет! -- рассуждал он.

   Однако слова его не оправдались. Запил Спирька горькую. Денег нет -- ходит печальный, грустный, тоскует, -- смотреть жаль. Дашь ему пятак -- выпьет, повеселеет, а потом опять. Видеть водки хладнокровно не мог. Платье дашь -- пропьет.

   Наконец, Григорьев прогнал его. После, глубокой осенью, в дождь и холод, я опять встретил его, пьяного, в неизменных шароварах, зеленой рубахе и резиновых калошах. Он шел в кабак, пошатывался и что-то распевал веселое...

 

 

 

БАЛАГАН

 

   Ханов более двадцати лет служит по провинциальным сценам.

   Он начал свою сценическую деятельность у знаменитого в свое время антрепренера Смирнова и с бродячей труппой, в сорокаградусные морозы путешествовал из города в город на розвальнях. Играл он тогда драматических любовников и получал двадцать пять рублей в месяц при хозяйской квартире и столе. Квартирой ему служила уборная в театре, где в холодные зимы он спал, завернувшись в море или в небо, положивши воздух или лес под голову. Утром он развертывался, катаясь по сцене, вылезал из декорации весь белый от клеевой краски и долго чистился.

   Лет через десять из Ханова выработался недюжинный актер. Он женился на молодой актрисе, пошли дети. К этому времени положение актеров сильно изменилось к лучшему. Вместо прежних бродячих трупп, полуголодных, полураздетых, вместо антрепренеров-эксплуататоров, игравших в деревянных сараях, явились антрепренеры-помещики, получавшие выкупные с крестьян. Они выстроили в городах роскошные театры и наперебой стали приглашать актеров, платя им безумные деньги.

   Пятьсот и шестьсот рублей в месяц в то время были не редкость.

   Но блаженные времена скоро миновали. Помещичьи суммы иссякли. Антрепренерами явились актеры-скопидомы, сумевшие сберечь кой-какие капиталы из полученных от помещиков жалований.

   Они сами начали снимать театры, сами играли главные роли и сильно сбавили оклады. Время шло. Избалованная публика, привыкшая к богатой обстановке пьес при помещиках-антрепренерах, меньше и меньше посещала театры, а общее безденежье, тугие торговые дела и неурожай довершили падение театров. Дело начало падать. Начались неплатежи актерам, между последними появились аферисты, без гроша снимавшие театры; к довершению всех бед великим постом запретили играть.

   В один из подобных неудачных сезонов в городе, где служил Ханов, после рождества антрепренер сбежал. Труппа осталась без гроша. Ханов на последние деньги, вырученные за заложенные подарки от публики, с женой и детьми добрался до Москвы и остановился в дешевых меблированных комнатах.

   Продолжая закладываться, кое-как впроголодь, он добился до масленицы. В это время дети расхворались, жена тоже простудилась в сыром номере. А места все не было, и в перспективе грозил голодный пост.

   -- И зачем это я русский, а не немец, не француз какой-нибудь! -- восклицал за рюмкой водки перед своими товарищами Ханов.

   -- Да, вот иностранцам скабрезные шансонетки можно петь, а нам, толкователям Гоголя и Грибоедова, приходится под заграничные песни голодом сидеть...

   -- И сидишь, и жена и дети сидят, а заработки никакой... Пойду завтра дрова колоть наниматься...

   -- Зачем дрова! Еще в балагане можно заработать, -- заметил комик Костин, поглаживая свою лысинку.

   -- В балагане? -- удивился Ханов.

   -- Ну да, в балагане под Девичьим...

   -- Стыдно, брат, в балагане...

   -- Стыдно? Дурак! Да мы на эшафоте играли!

   -- Что-о? -- протянул сквозь зубы столичный актер Вязигин, бывший сослуживец и соперник Ханова по провинциальным сценам, где они были на одних ролях и где публика больше любила Ханова.

   -- На эшафоте, говорю, играли... Приехали мы в Кирсанов. Ярмарка, все сараи заняты, играть негде. Гляжу я -- на площади эшафот стоит: преступников накануне вывозили.

   -- Ну и...

   -- Ну и к исправнику сейчас. Так, мол, и так, ваш-скородие, уступите эшафот на недельку, без нужды стоит. Уступил, всего по четыре с полтиной за помещение в вечер взял, и дело сделали, и "Аскольдову могилу" ставили.

   -- Эт-то на эш-шаф-фоте? -- ломался Вязигин.

   -- На эшафоте...

   -- Странно...

   -- Ей-богу, брат Ханов, не брезгай балаганом... -- советовал Костин.

   -- Па-слушайте, Ханов, я тоже советую; там, батенька мой, знаменитости играли, да-с.

   -- Я согласен, господа, как бы ни заработать честным трудом... но как попасть туда?

   -- А, пустяки... Я карточку дам Обиралову, содержателю балагана... Он мой... да... ну, я знаю его.

   -- Спасибо, Вязигин, я пойду...

   -- За здоровье балаганных актеров! -- крикнул Ханов, поднимая рюмку.

   -- Костин, вечно ты балаганишь! -- как-то странно, сквозь зубы процедил Вязигин...

 

 

* * *

 

   Был холодный, вьюжный день. Кутаясь в пальто и нахлобучив чуть не на уши старомодный цилиндр, Ханов бодро шагал к Девичьему полю.

   Он то скользил по обледенелому тротуару, то чуть не до колена вязнул в хребтах снега, навитых ветром около заборов и на перекрестках; порывистый ветер, с силой вырывавшийся из-за каждого угла, на каждом перекрестке, врезывался в скважины поношенного пальто, ледяной змеей вползал в рукава и чуть не сшибал с ног. Ханов голой рукой попеременно пожимал уши, грел руки в холодных рукавах и сердился на крахмаленные рукава рубашки, мешавшие просунуть как следует руку в рукав.

   Вот, наконец, и Девичье поле, занесенное глубоким снегом, тучами крутящимся над сугробом.

   Посередине поля плотники наскоро сшивали дощатый балаган. Около него стоял пожилой человек, в собольей шубе, окруженный толпой полураздетых, небритых субъектов и нарумяненных женщин, дрожавших от холода.

   Он отбивался от них.

   -- Да не надо, говорят, не надо, у меня труппа

   полна:

   -- Иван Иванович, да меня возьмите хоть, ведь я три года у вас Илью Муромца представлял, -- приставал высокий, плотный субъект с одутловатым лицом.

   -- Ты только дерешься, да пьянствуешь, да ругаешься неприлично на сцене, и так чуть к мировому из-за тебя не попал, а еще чиновник. Не надо, не надо.

   -- Иван Иванович, нас-то вы возьмите, Христа ради, ведь есть нечего, -- упрашивали окружающие.

   -- Не надо.

   Ханов приосанился, принял горделивую позу, приподнял слегка цилиндр и спросил:

   -- Иван Иванович Обиралов -- вы?

   -- Я, что угодно?

   -- Вязигин просил вам передать.

   Тот взял визитную карточку, прочитал и подал руку Ханову.

   -- Очень приятно-с... От Вязигина? Мой приятель...

   Дела делали... пожалуйте в трактир-с!

   -- Иван Иванович, как же, возьмете? -- упрашивала толпа.

Страниц: Страница 5 из 13 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>

Скачать Гиляровский В.А. – Трущобные люди (.doc)


Просмотров: 9214 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru