Гиляровский В.А. – Трущобные люди



   Взвод хохотал, и Копьев не унимался, он каждый сигнал пел по-своему.

   -- А ну-ка, ребята, играй четвертой роте! -- Та-та-ти-а-тат-та-да-то!

   -- Словами!

   -- "Вот зовут четвертый взвод!"

   -- А у нас так пели: "Настассия-попадья", а то: "Отрубили кошке хвост!".

   И Копьев рад, ликует, глядя на улыбающихся солдат.

   Зато если ошибались в сигналах -- беда. Нос его багровел больше прежнего, ноздри раздувались, и половина взвода назначалась не в очередь на работу или "удила рыбу". Так называлось двухчасовое стоянье "на прицелке" с мешком песку на штыке. Воронов ни разу не был наказан ни за сигналы, ни за словесность, ни за фронтовое ученье. В гимнастике и ружейных приемах он был первым в роте, а в фехтовании на штыках побивал иногда "в вольном бою" самого Ермилова, учебного унтер-офицера, великого мастера своего дела.

   -- Помни, ребята, -- объяснял Ермилов ученикам-солдатам, -- ежели, к примеру, фихтуешь, так и фихтуй умственно, потому фихтование в бою есть вещь первая, а главное, помни, что колоть неприятеля надо на полном выпаде в грудь, коротким ударом, и коротко назад из груди штык вырви... Помни, из груди коротко назад, чтобы ён рукой не схватал... Вот так: р-раз -- полный выпад и р-раз -- назад. Потом р-раз -- д-ва, р-раз -- д-ва, ногой коротко притопни, устрашай его, неприятеля, р-раз -- д-ва!

   И Воронов мастерски коротко вырывал штык из груди воображаемого неприятеля и, энергично притопывая ногой, устрашал его к крайнему удовольствию Ермилова, любившего его "за ухватку".

   -- Что тебя скрючило? Живот болит, что ли, мужик? -- кричал, бывало, Ермилов на скорчившегося с непривычки к боевой стойке солдатика.

   -- А? Что это? Ты вольготно держись, как генерал в карете, развались, а ты как гусь на проволоке...

   Любили Воронова и солдаты за то, что он рад был каждому помочь, чем мог, и даром всем желающим писал письма в деревню.

   -- У нас в роте и такой-то писатель, такой-то писатель объявился из молодых, что страсть, -- говорили солдаты шестой роты другим, -- такие письма складные пишет, что хоть кого хошь разжалобит, и денег пришлют из деревни...

   Прослужил Воронов девять месяцев, все более и более свыкаясь со службой и заслуживая общую любовь. В караул его назначали в первый раз, к пороховому погребу...

   Воронов со страхом оглядывался, стоя на своем посту, и боязливо жался к будке, крепко сжимая правой рукой ложе винтовки...

   Ночь была тихая и темная, хоть глаз выколи. Такие ночи нередко бывают во второй половине августа месяца в нашей средней полосе России.

   Прямо перед ним громоздился черный город, в котором в виде красноватых точек, обрамленных радужными кругами, виднелись несколько фонарей, а направо и налево не видно зги.

   Часовой обернулся лицом по направлению к кладбищу, снял шапку и перекрестился.

   "Отец мой и мать здесь лежат..." -- подумалось ему...

   "А тут, налево, подле еврейского кладбища, жида-знахаря хоронили... Похоронили, а он все по ночам ходил, так осиновый кол ему в спину вбили"... Вспомнились Воронову предания, слышанные в детстве...

   "Тут вот, у нашего кладбища, солдатик расстрелянный закопан... А здесь..."

   Вдруг какие-то радужные круги завертелись в глазах Воронова, а затем еще темнее темной ночи из-под земли начала вырастать фигура жида-знахаря, насквозь проколотая окровавленным осиновым колом... Все выше и выше росла фигура и костлявыми, черными, как земля, руками потянулась к нему... Воронов хочет перекреститься и прочесть молитву "Да воскреснет бог", а у него выходит:

   -- Солдат есть имя общее, знаменитое...

   А фигура все растет и все ближе тянется к нему руками. Он закрыл глаза, но и сквозь закрытые веки он еще яснее видит и землистые руки, и, как у кошки, блестящие, где-то вверху, зеленые глаза, и большой, крючковатый нос жида...

   А сзади раздаются чьи-то тяжелые шаги и тихие, за душу берущие стоны.

   Целый рой приведений встает перед часовым: и жид-знахарь с землистыми руками и зелеными глазами оскаливает белые, длинные, как у старого кабана, клыки, и фигура расстрелянного солдатика в белом саване лезет из-под земли, и какие-то звери с лицами взводного офицера Копьева.

   Он чувствует, как стучат зубы и как волосы поднимают дно его фуражки. Он еще крепче сжал ружье и еще крепче прижался к будке.

   А фигуры, всё одна страшней другой, носились перед ним, а сзади что-то тихо, тихо стонало, будто под землей.

   Он поднял руку, чтобы перекреститься, но в тот момент ружье выпало у него из рук и пропало. Ему показалось, что ружье провалилось сквозь землю...

   Не помня, что делает, не сознавая, что с ним, Воронов бросился бежать. Он мчался, как вихрь, едва касаясь земли, а привидения гнались за ним со стонами, свистом, гиканьем. Ему ясно слышались неистовые возгласы, вой, рев, и громче всех голос Копьева: "Вррешь -- не уйдешь!"

   Он бежал, а над головой его мелькала мохнатая, землистая рука жида-знахаря и его черная фигура, головой упирающаяся в небо. Вдруг из-под земли вырос кто-то в белом саване и обхватил его...

   Пронизывающий холодок привел Воронова в чувство. Он открыл глаза.

   Над ним свесились ветки деревьев с начинающими желтеть листьями. Красноватые лучи восходящего солнца яркой полосой пробегали по верхушкам деревьев, и полоса становилась все шире и шире. Небо, чистое, голубое сквозило сквозь ветки.

   Воронов привстал и оглянулся. Кругом могильные холмики и кресты. Рядом с ним белый, только что выкрашенный крест. Он снова опустился на землю и на момент закрыл глаза, не понимая, что с ним, где он. Рука его упала на пояс и нащупала патронную суму.

   Воронов что-то сообразил, и ужас отразился в его глазах.

   -- Да ведь я с часов бежал! -- невольно сорвалось у него с языка.

   "Часовому воспрещается сидеть, спать, есть, пить, курить, разговаривать с посторонними, делать в виде развлечения ружейные приемы, выпускать из рук или отдавать кому-либо ружье и оставлять без приказания сменяющего пост. Часовой, оставивший в каком бы то ни было случае свой пост, подвергается расстрелянию", -- промелькнула в уме его фраза, заученная со слов Копьева. Рас-стре-лянию!

   Он закрыл глаза и увидал памятную ему с детства картину, здесь же, близ кладбища, расстреливали солдата. Несчастный стоял привязанный к столбу в белом саване. Перед ним стояла шеренга солдат. Молодой, рыжий, с надвинутой на затылок кепи офицер махнул белым платком, и двенадцать ружей блеснули на ярком утреннем солнце светлыми стволами, и в одну линию, параллельно земли, вытянулись впереди солдат, сделавших такое движение, будто бы они хотели достать концами острых штыков солдатика в саване, а ноги их примерзли к земле.

   Рыжий офицер опять махнул платком. Из стволов вырвались одновременно двенадцать огненных язычков, затем клубов белого дыма, слившихся в сплошную массу, и белый саван на привязанном солдатике дрогнул, всколыхнулся раза три, а голова его в белом колпаке бессильно повисла на груди.

   Воронов с такими же, как он, ребятишками смотрел из огорода на казнь. Это было лет десять назад, очень рано утром. Утро было такое же солнечное, ясное, как и теперь. Воронов вздрогнул, и голова его опустилась так же бессильно на грудь, как у расстрелянного солдатика.

   -- Вот так же и меня! -- Он еще два раза поднял и опустил голову на грудь, будто репетируя, как опустить голову, когда его будут расстреливать, и каждый раз, как он опускал голову, чувствовал, что в грудь вонзались пули...

   Он вдруг открыл глаза и вскочил на ноги.

   -- А может быть, еще не хватились, может, и смена не приходила, -- вскрикнул Воронов и выбежал на опушку кладбища, на вал и, раздвинув кусты, посмотрел вперед. Далеко перед ним раскинулся горизонт. Налево, весь утопающий в зелени садов, город с сияющими на солнце крестами церквей, веселый, радостный, не такая темная масса, какой он казался ночью... направо мелкий лесок, левей его дерновая, зеленая горка, а рядом с ней выкрашенная в казенный цвет, белыми и черными угольниками, будка, подле порохового погреба.

   Взор Воронова остановился на будке. Около нее стоял недвижимо, как статуя, новый часовой.

   У дверей погреба ходил офицер и несколько солдат. Офицер осматривал печати и что-то размахивал руками. Солдаты держали под козырек.

   Воронов посмотрел на город, на поляну, где расстреливали солдатика, перекрестился и ползком, между кустарниками, дрожа от страха, добрался до лесу...

   Перед ним открывалась бесконечная лесная трущоба.

   Воронов обернулся назад и посмотрел в сторону города.

   "Расстрелянию", -- мелькнуло в его уме.

   Он махнул рукой и скрылся в дебрях леса.

 

 

 

ОБРЕЧЕННЫЕ

 

I

 

   На самом краю города Верхневолжска, на высоком, обрывистом берегу Волги, стоит белильный завод, принадлежащий первогильдейному купцу миллионеру Копейкину. Завод этот, состоящий из целого ряда строений деревянных и каменных, закоптелых, грязных снаружи и обнесенных кругом высоким забором, напоминает собою крепость. Мрачно, неприветливо выглядывает он снаружи... острожным холодом веет от него...

   У высоких решетчатых железных ворот завода бессменно, день и ночь, сидит сторож, обыскивая каждого выходящего изнутри и спрашивая каждого входящего, "зачем?" и "к кому он идет?".

   В один из холодных январских воскресных вечеров холодного 187... года к воротам завода подходил, или, вернее сказать, подбегал, молодой человек, с интеллигентным лицом, одетый в рубище, в опорках вместо сапог, надетых на босые ноги. Подошедший постучал в калитку большим железным кольцом, и на стук вышел сторож, усатый солдат, с добродушно-строгим выражением чисто русского, курносого лица.

   -- Что тебе?

   -- Насчет места... нет ли у вас на заводе... -- под аккомпанемент щелкавших от холода зубов вымолвил подошедший.

   -- Замерз, босая команда!.. Ну ступай в сторожку, погрейся уж! -- не отвечая на вопрос, добродушно сказал солдат, окидывая его взглядом.

   Молодой человек вошел в маленькую сторожку, теплую, как баня, от накалившейся железной маленькой печки, и поместился у притолоки.

   -- Садись к печке, погрейся, -- пригласил его солдат, что и было немедленно исполнено.

   -- Ну, пропился, что ли, коли на копейкинские хлеба пришел? Впервой сюда?

   -- Да, ни разу еще нигде не работал, хоть с голоду умирай, спасибо еще добрые люди послали, а то хоть и топиться так в пору!

   -- А сам из каких? Приказчик прогорелый или из трактирщиков?

   -- Нет, юнкером на Кавказе служил, офицерского чина не получил, вышел в отставку, приехал сюда место искать и прожился...

   Сторож переменил тон. На его лице мелькнула улыбка, выражавшая горькое сожаленье и вместе с тем насмешку.

   -- Что ж делать, барин! Не вы первый, не вы последний! Трудно только вам будет здесь без привычки, народ-от мрет больно! Вот сейчас подпоручика Шалеева в больницу увезли, два года вытрубил у нас, надо полагать не встанет, ослаб!

   -- Неужели рабочим, простым рабочим был подпоручик?

   -- Эх, барин! Да что подпоручик, капитан, да еще какой, работал у нас! Годов тому назад пяток, будем говорить, капитан был у нас, командир мой, на Капказе вместе с ним мы горцев покоряли, с туркой дрались...

   -- Капитан?

   -- Как есть; сижу я это словно как теперь в сторожке... перед рождеством было дело, холодно... Вдруг, слышу, в ворота кто-то стучится -- выхожу. Стоит это он у ворот, дрожит. Сапожонки ледащие, шапчонка на голове робячья, махонькая, кафтанишка -- пониток рваный, тело сквозь видать, -- не узнал я его сразу, гляжу, знакомое лицо, так и хочется сказать: Левонтий Яковлевич, здравья желаю! Да уж изменился больно ён, прежде-то, при мундире, да при орденах, красавец лихой был, а тут осунулся, почернел, опять и одежа... одначе я таки признал его, по рубцу больше: на левой щеке рубец был, в Дегестане ему в набеге шашкой вдарили... Ну, признал я его и говорю: "Вашскобродие, вы ли Левонтий Яковлевич?" А я с ним в охотниках под горца хаживал, так все его по имени звали... Любили больно уж... Взглянул ён на меня да как заплачет.

   -- Здравствуй, -- гырт, -- Размоляев! -- Заплакал и я тут... Повел его в сторожку, чайком, водочкой угостил...

   -- И теперь здесь? -- спросил молодой человек.

   -- Нет, барин, зиму-то он выжил кой-как, а весной приказчика поколотил, ну его и прогнали... Непокорливый он был! Да и то сказать опять, человек он заслуженный, а тут мужика-приказчика слушайся! Да и что! Господам офицерам на воле жить плохо, особливо у хозяев ежели служить: хозяин покорливости от служащего перво-наперво требует, а они сами норовят по привычке командовать! Вот нашему брату не в пример вольготней: в сторожа ли, в дворники -- везде ходит, потому нам что прикажут, без рассуждений исполняем... Одначе и из нашего брата ныне путных мало: как отслужил службу, так и шабаш, домой землю орать не заманишь, всё в город на вольные хлеба норовит! Вон у нас на заводе все, почитай, солдаты...

   В сторожку вошел высокий, одетый в оборванный серый кафтан солдат.

   -- Здорово, Капказский, садись! -- приветствовал его сторож.

   -- Здорово! -- молвил вошедший и опустился на лавку.

   -- Новенький? -- спросил он.

   -- Да, наш капказец, юнкарь! -- ответил Размоляев и вышел из сторожки вместе с барином.

   -- Вот пожалуйте в контору, там есть приказчик, так к нему обратитесь, -- указал он на белое одноэтажное здание с вывеской "контора".

   В конторе за большим покрытым черным сукном столом сидел высокий рыжий мужчина.

   -- Что тебе?

   -- Насчет места...

   -- В кубовщики, четыре рубля в месяц!.. Ванька, введи его в третий номер, -- крикнул сидевший за столом мальчику, который стоял у притолоки и крутил в руках обрывок веревки.

   -- Сегодня гуляй, а завтра в четыре утра на работу! -- крикнул вслед уходившим приказчик.

 

 

II

 

 

   Иван показал Луговскому корпус номер третий, находившийся на конце двора.

   Это было длинное, желтого цвета, грязное и закопченное двухэтажное здание, с побитыми стеклами в рамах, откуда валил густой пар. Гуденье сотни голосов неслось на двор сквозь разбитые стекла.

   Луговский отворил дверь; удушливо-смрадный пар, смесь кислой капусты, помойной ямы и прелого грязного белья, присущий трущобным ночлежным домам, охватил Луговского и вместе с шумом голосов на момент ошеломил его, так что он остановился в двери и стоял до тех пор, пока кто-то из сидевших за столом не крикнул ему:

   -- Эй, черт, затворяй дверь-то! Лошадей воровал, так небось хлев затворял!

   Луговский вошел. Перед ним была большая казарма; по стенам стояли столы, длинные, грязные, обсаженные кругом народом. В углу, налево, печка, в которой были вмазаны два котла для щей и каши. На котле сидел кашевар с черпаком в руках и разливал в чашки какую-то водянистую зеленую жидкость. Направо, под лестницей, гуськом, один за другим, одетые в рваных рубахах и опорках на босую ногу, толпились люди, подходя к приказчику, который, черпая стаканчиком из большой деревянной чашки водку, подносил им. Каждый выпивал, крякал и садился к столу. Приказчик заметил Луговского.

   -- Новенький, что ли?

   -- Да, сейчас нанялся!

   -- Ну, иди, пей водку да садись ужинать.

   Луговский выпил и сел к крайней чашке, около которой уже сидело девять человек. Один, здоровенный молодой малый, с блестящими серыми глазами, с бледным, утомленным, безусым лицом, крошил говядину и клал во щи из серой капусты. Начали есть. Луговский, давно не пробовавший горячей пищи, жадно набросился на серые щи.

   -- Ишь ты, слава богу, с воли-то пришел, как ест! В охотку еще! -- пробормотал седой старик с землистым цветом лица и мутными глазами, глядя на Луговского.

   -- А тебе и завидно, ворона старая! -- заметил старику крошивший мясо парень.

   -- Не завидно, а все-таки... -- ответил старик, вытаскивая из чашки кусок говядины.

   -- Раз! -- раздалось громко по казарме, и парень, крошивший говядину, влепил звучный удар ложкой по лбу старика.

   -- Ишь, ворона, все норовит как бы говядинки, а другим завидует!

   -- Чего дерешься, Пашка? -- огрызнулся на парня старик.

   -- А то, что прежде отца в петлю не суйся, жди термину: скомандую "таскай со всем", так и лезь за говядиной, а то ишь ты! Ну-ка, Сенька, подлей еще! -- сказал Пашка, подавая грязному кашевару чашку. Тот плеснул щей и поставил на стол. Хлебнули еще несколько раз. Пашка постучал ложкой в край чашки. Это было сигналом таскать говядину. Затем была подана белая пшенная каша с постным, из экономии, маслом. Ее, кроме Луговского и Вороны, никто не ел.

   -- Что это никто каши не ест? Каша хорошая, -- спросил Луговский сидевшего с ним рядом Пашку.

Страниц: Страница 2 из 13 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Гиляровский В.А. – Трущобные люди (.doc)


Просмотров: 9365 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru