Вересаев В.В. – Сестры




Помнишь ли ты меня, Марк, или таких много дурочек, которые идут на
ласку, как рыбка на приманку? Вот вечный вопрос. Кто бы ответил на него, я
много бы дала. Кончено. Большая черная точка. Хорошо еще, что нагрузка в
сто процентов не дает времени на размышление.
* * *
(Общий дневник. Почерк Нинки.) -- Меня выдвинули ребята в секретари
предметной комиссии. Много предстоит борьбы с реакционной профессурой.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Нинка! Мне скучно! Мне неинтересно стало жить.
Хочется хоть пошарлатанить по-настоящему. Вот что было.
Позвонили из райкома в наш агитпропколлектив -- прислать докладчика о
новом быте на завод "Красный молот". Назначили меня, зашла в райком, взяла
путевку. Целый день работала в химической лаборатории. Вечером села писать
тезисы к докладу. Было самое несерьезное отношение к нему. Говорить о новом
быте, а у самой цельного взгляда не выработалось. И разве можно легко
выработать его в такой сложной и запутанной обстановке? Да еще задевать о
любви, все брать в рациональном духе, подводить экономику, когда я тут и в
самой себе не могу разобраться и не могу понять, почему так глупо проходит
у меня моя любовь. Разве не смешно?
Зашла Нюрка Лукашева, принесла первую часть "Основ электричества"
Греца. Собирались сесть вместе заниматься, но обеим
что-то не хотелось. Решили выпить. Нюрка принесла бутылку портвейна,
мы ее распили, легли с ней на кровать. Я начала ее "поучать". Говорила, что
нет любви, а есть половая потребность. Она огорченно смотрела своими
наивными голубыми глазами, тяжело было меня слушать, хочется ей другой,
"чистой" любви. Я смеялась и говорила: "Какая чушь! Можно ли быть
комсомолке такой идеалисткой?"
Вдруг вспомнила, ударила себя по лбу:
-- А тезисы-то! Совсем про них забыла!
Села к столу и тут же написала тезисы к завтрашнему докладу.
Следующий вечер. Клубный зал полон парней и девчат, я запоздала на
собрание, зачитывали анкеты, кончили и дали мне слово. Полилась речь
уверенная и яркая, подводила экономику, материализм и проч., и проч.
Направо сидел секретарь и записывал речь, налево председатель пускал иногда
одобрительные реплики, внимательно слушает аудитория. Кончился доклад,
полились записки. Потом прения. Прошибла ребят,-- жаждут они путей новой
жизни. А мне в заключительном слове вот что хотелось сказать: "Послушайте,
ребята, я ведь это несерьезно, ведь я смеюсь над вами, тезисы пьяная
писала; это было очень легко, потому что тут ничего не было моего
собственного, я говорила то, что пишут другие. А своих мыслей у меня еще
нет, как и у вас. Разорвите протокол, и давайте начнем с начала, давайте
собственными мозгами попытаемся поискать путей нового быта".
Хотелось домой идти одной, но пришлось идти с ребятами, и по дороге
спорила, что-то доказывала, горячилась. А потом, дома, было на душе очень
грустно, и даже немножко поплакала в подушку, когда все в квартире заснули.
Должно быть, чтобы быть великим шарлатаном, нужно иметь в душе великую
грусть.
* * *
(Почерк Нинки,) -- Здорово, Лелька! У меня начал чесаться язык тоже
сделать хорошенький какой-нибудь доклад, например о рациональном отношении
к жизни или о том, что комсомолец ни в чем никогда не имеет права ошибаться
и обо всем должен думать точно так, как думал Ленин.
* * *
(Почерк Лельки.) -- У меня иногда кружится голова, как будто смотришь
с крыши восьмиэтажного дома на мостовую. Иногда берет ужас. Нинка, куда мы
идем? Ведь зайдем мы туда, откуда не будет выхода. И останется одно --
ликвидировать себя.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Очень возможно. Не знаю, как ты, а, когда я пишу в
этом дневнике, мне кажется, что я пишу свое посмертное письмо, только не
знаю, скоро ли покончу с собой. А быть может, и останусь жить, ибо не
кончила своих экспериментов над жизнью.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Знаешь, что? Во всяком случае, раньше нам
обязательно еще нужно будет с тобой иметь по ребенку. Это тоже ужасно
интересно. Как прижимается к тебе крохотное тельце, как нежные губки сосут
тебе грудь. И это испытаем, а тогда убьем себя.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Да, это тоже очень интересно.
* * *
(Почерк Лельки,) -- Мне кажется, комсомол (говорю только о нем, потому
что его лучше знаю) идет сейчас по очень узкой дороге -- по темному ущелью
или по лесной тропе. Без широких далей и без размаха для взгляда. Нет того,
что зажигало бы изнутри, от чего бы душа замирала и рвалась вширь, как было
с поколением, которое было перед нами,-- счастливым поколением гражданской
войны и великих дел. Какой-то душевный термидор. Теперь, в сущности, нам
говорят: "Исполняй добросовестно свое дело, в этом всЕ. Рабочий -- работай,
крестьянин -- паши землю, служащий -- служи, учащийся -- учись. Только в
свободное время обязательно занимайся политграмотой".
В этом роде вчера с насмешкой говорила мама и спрашивала с злыми
глазами (тогда она их выкатывает, и они у нее делаются огромные),--
спрашивала:
-- Какие же вы революционеры? Вы типичнейшие культурники, делатели
малых дел.
Я, конечно, возражала очень иронически, а в душе с нею соглашалась,
хотя это было неприятно. Нельзя не признаться, что у нас сейчас полоса,
когда очень много зажигательных фраз и очень мало зажигательных дел.
Десятилетние ребята-пионеры грозно поют:

Мы на горе всем буржуям .
Мировой пожар раздуем!

А весь пожар -- в барабанном бое да в красных галстучках. Ха! Хе.
В вузовских ячейках у нас темы для докладов высасываются из пальца --
о НОТе, о быте. А яркого проявления жизни организации на собраниях не
бывает. Основная работа -- политпросвети-тельная. Это то же самое, что
оттачивать для боя шашки и чистить винтовки. Очень хорошо и полезно. Но
тогда, когда все это
Д-Л-Я Ч-Е-Г-О - Т-О!
Диспуты у нас все больше -- о половых проблемах, и молодежь валом на
них валит. У нас вот с тобой -- личные неудачи в сердечных делах, и мы
стараемся пристально не смотреть друг другу
в глаза, чтобы не прочесть в них отчаяния. А стоят ли его эти неудачи?
Я думаю, если в ближайшие годы перед нами, комсомольской молодежью,--
да и вообще перед партией,-- не вспыхнет близко впереди яркая,
огнебрызжущая цель, не раздвинется наша узкая дорога в широкий, творческий
путь, то мы начнем понемножку загнивать и расползаться по всем суставам.
Ты не думаешь, Нинка, что и все наше шарлатанство, пожалуй,-- симптом
этого начинающегося загнивания?
* * *
(Почерк Нинки.) -- Право, не знаю. Но мне не нравится, что ты этим
сводишь все наше шарлатанство на какой-то "симптом". Тогда им совсем
неинтересно заниматься. Я на него смотрю серьезнее.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Ездила с Нинкой за Сокольники, познакомилась с
Басей Броннер. Она произвела на меня очень сильное впечатление. Только мне
было неловко с ней, почему она ко мне хорошо относится, этого я не понимаю,
ведь даже себе я противна. Вот она,-- прямой, твердый взгляд, идет по
определенному, верному пути... Смешно -- в двадцать лет не уметь выработать
себе непоколебимых убеждений и твердо стать на ноги. Когда ехала домой,
ужасно хотелось перерезать себе горло, только комсомольская этика мешает, а
я уже ярко себе представила это большое, абсолютно тихое "ничего".
Вообще я думаю дать себе сроку один год; если в этот год я не стану
вполне комсомолкой, то покончу вообще, оставляя надежду исправиться. Теперь
или никогда,-- это ясно.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Полно, глупая Лелька, ты взвалила на свои плечи
непосильную тяжесть. Не тебе быть великим шарлатаном. Вся душа кричит
против. А поэтому я твердо решила повернуть руль в другую сторону и стать
действительно борцом за коммунизм, воспитать себя не шарлатанкой, а идейным
человеком; для этого нужно не искать новых путей, а идти по указанной
дороге, каждый поступок рассматривать с марксистской точки зрения. Много
придется поработать над собою, но думаю, что сумею заглушить в себе голос
великого шарлатана.
Для чего все это делаю,-- почему больше не буду шляться по
"неизведанным тропинкам", а пойду бодрым, деловым шагом по пути к
коммунизму? Конечно, не интеллигентский альтруизм ведет меня и не классовый
инстинкт,-- горе мое и мое проклятие, что я не роди-
Л
лась пролетаркой,-- ведет просто чувство самосохранения. Раз ноша,
которую я взвалила на плечи, слишком тяжела, я беру ношу полегче: ведь от
первой ноши так легко надорваться и уйти к предкам.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Был дождь, кругом лужи, и шумят листьями деревья,
я стою и думаю: идти ли к ним, к товарищам, к стойким, светлым коммунистам?
Была грусть сильней, чем когда бы то ни было, хотелось умереть, и думала,
что иду прощаться. Все-таки пошла к ним, было хорошо от их привета и
участия, однако же губы иногда нервно подергивались.
Когда уходила, они пошли меня провожать до трамвайной остановки. А
когда повернулись и пошли домой, крепкие, стойкие, три кожаные курточки, то
у меня задергались брови, сжались зубы, я решила: буду идти по тому пути,
чтобы стать кожаной курточкой. Это -- твердое решение, это -- резкий
перелом.
Решила сделать на днях одну вещь.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Сейчас мы с Борисом Ширкуновым завариваем в
предметной комиссии очень крутую кашу,-- посмотрим, как-то ее расхлебает
наша правая профессура! Положение такое. Освободилась кафедра металлургии.
Профессура выдвинула кандидатом Красноярова,-- крупный ученый, но далекий
от общественности и индивидуалист, враг коллективной работы. Наша
студфракция наметила Яснопольского; он тоже ученый с именем, хотя и не с
таким, конечно, как Краснояров, но главное -- общественник, член горсовета,
свой парень. Важно добиться его согласия: материально наша кафедра его не
устраивает,-- в Харькове он много еще зарабатывает в качестве консультанта,
поэтому колеблется переезжать в Москву. Ждем окончательного его ответа, а
пока всячески волыним и дезорганизуем заседания комиссии. Профессора
злятся, а я и Борька сидим с невинными лицами и удивляемся: мы-то тут при
чем? Объективные причины!
* * *
(Почерк Лельки.) -- Сделала что хотела. Отвезла этот дневник и
попросила Басю внимательно его прочесть. Сегодня весь вечер мы с ней ходили
по лесу и говорили.
Она верно определила все наши писания: интеллигентщина и
упадочничество. Очень резко отзывалась о Нинке: глубочайший анархизм
мелкобуржуазного характера, ей не комсомолкой быть и ленинкой, а
мистической блоковской девицей с тоскующими глазами. Про меня говорила
мягче: споткнулась на ровном месте,
о такую ничтожную спичку, как неудачная любовь, но есть в душе
здоровый революционный инстинкт, он меня выведет на дорогу. Над всем этим
надо подумать.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Свинья, что без спроса дала Басе наш дневник.
Следовало раньше спросить меня. Ну, да наплевать.
Неужели на тебя произвели какое-нибудь впечатление речи Баси? Так
просто можно тонкие и сложные переживания охарактеризовать парой самых
истрепанных слов! А во мне это только легкую тошноту вызвало, как очень
приевшееся кушание. Что ж ты, не знала раньше сама, что это припечатывается
словами "упадочничество" и "интеллигентщина"?
* * *
(Из красного дневничка. Почерк Нинки.) -- Так сильно когда-то хотелось
получить от тебя весточку, Марк, как я нужна тебе. И вот через год передо
мной твое письмо, ласковое, дружеское, и слова: "Нина, милая, прости!"
Глупый, за что прощать? За то, что я была странной, порывистой,
наивной и самоуверенной девчонкой, за то, что много во мне было нежности,
грусти и искания, а ты ко мне подошел для поцелуев, может быть, только для
них? Марк, Марк, ведь я от унижения была больна, был испорчен весь год.
Марк, за что? И сейчас такая тупость, такая мучительная усталость от людей.
И боязнь таких, как ты. Милый, может быть, даже любимый, я скоро тихо и
незаметно уйду от жизни, ведь так противно в девятнадцать лет чувствовать
усталость. Ну, что же тебе ответить? Я согласна, приезжай за мной в
общежитие, мы будем с тобой бродить по переулкам и берегу Москвы-реки и
хорошо, просто говорить. Марк, скажи мне,-- за что?
Вот уже год, как я не видала тебя, не отвечала на твои письма, целый
год я старалась побороть себя, и поборола, правда. Когда я увижу тебя,
когда твои губы протянутся для поцелуев, опять в груди у меня начнет что-то
трепетать, опять голова закружится, но все это будет происходить в глубине,
а внешне я имею настолько сил, что просто протяну тебе руку, и мы будем
говорить о твоей жизни, о твоих переживаниях, но ни слова уже не скажем ни
обо мне, ни о нашей "любви".
СТРАСТЬ МНЕ НЕ НУЖНА.
Она мне представляется в виде широко открытых глаз, влажных губ и
порывистого дыхания. Знай же, твою страсть я презираю, больше никогда не
повторится то, что было, я стала другой.
Прощай!
(Я никогда тебя не любила; была ли страсть,-- и то можно
сомневаться,-- была распущенность и любопытство к неизвестному.)
Мне хочется сказать себе: милая Нинка, пошарлатанила, похулиганила, и
хватит,-- твоя миссия на этом свете кончена. Пора переходить в другой мир,
в мир безмолвия и тишины. Все равно я никогда не отделаюсь от шарлатанства
и экспериментирования; сколько ни борюсь с собой, всегда люди, отлитые по
одной общей форме, будут вызывать во мне тошноту.
(Под этим нарисована широкая и красивая виньетка; видно, рука долго и
старательно работала над нею.)

ПРИДИ, Я ЖДУ ТЕБЯ!
17 ноября 1927 г.
1 час ночи.
Не верь, что было сказано раньше.

x x x


Долго ходили по берегу Москвы-реки и по снежным краснопресненским
переулкам комсомолка с двумя толстыми косами по плечам и военный с тремя
ромбами на лацканах. Военный раздраженно кусал губы.
-- Нинка, что с тобой? Как будто ледяная стена между нами, я стучусь и
никак не могу до тебя достучаться. Конечно, я был тогда груб и нечуток. Но
неужели ты так злопамятна?
Комсомолка удивленно и невинно подняла брови.
-- Почему тебе это так кажется? А я думала, что мы сейчас очень хорошо
и задушевно поговорили с тобой.
Военный капризно выдернул руку из-под локтя комсомолки.
-- Ну, прощай. Снежная какая-то кукла, а не живой человек. Увидимся
еще. Может быть, будешь тогда другая. Она с равнодушным радушием ответила:
-- Ты знаешь, что я всегда тебе рада.
Он в бешенстве закусил губы и пошел прочь.
(Из красного дневничка.) -- Думала, что смогу говорить с ним
задушевно. Но как только увидала, такое горячее волнение охватило, так
жадно и горестно потянуло к нему, так захотелось взять его милые руки и
прижать к горящим щекам... Не нужно было нам встречаться.

Это ничего, что много мук
Приносят изломанные и лживые жесты.
В грозы, в бури, в житейскую стынь.
При тяжелых утратах, и когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым --
Самое высшее в мире искусство.
С. Есенин.

x x x


(Общий дневник. Почерк Нинки.) -- Вдруг телеграмма из Харькова от
профессора Яснопольского: "Согласен выставить свою кандидатуру". К Борису.
Быстро выработали план действий. Теперь не зевать, сразу ахнуть выборы и
прекратить прием дальнейших заявлений. Собрали студфракцию. Постановлено,
обязательна стопроцентная явка на выборы. "Да ведь Левка и Андрей больны!"
-- "Под их видом пусть другие ребята".-- "Да разве можно?" -- "А профессора
нас всех в лицо знают?" -- "Ха-ха-ха-ха! Здорово!"
Настоящая классовая борьба. Наша сила -- что мы действуем
организованно и все, как один. А профессора идут врозь. Даже не догадались,
что всем до одного нужно бы прийти на выборы и дать бой за своего
кандидата.
Открывается заседание. Ура! Бесспорнейшее наше большинство, сразу
видно; да еще два профессора за нас, "сочувствующие". Те выходят из себя:
тянули, тянули, а тут вдруг сейчас же выборы! Я встаю, не дрогнув бровью,
заявляю:
-- Раньше мешали разного рода объективные причины, теперь их нет, а
дело стоит, кафедра пустует. До каких же пор, в угоду товарищам
профессорам, мы будем тянуть волынку?
Обсуждение кандидатов. Серьезных только два: ихний, Краснояров, и наш,
Яснопольский.
Темка встает и провокационно:
-- Краснояров был членом ЦК кадетской партии. Профессор Дьяченко в
бешенстве вскочил:
-- Это неправда. Членом ЦК он никогда не был!
-- А значит -- вообще кадетом был?
-- Вообще... Э-э... Я почем знаю!
-- А-а-а! А что членом ЦК не был, знаете! И притом, говорят, у него
было имение в две тысячи десятин.
Профессора в недоумении пожимают плечами.
-- Речь идет о металлургии. При чем тут, был ли он кадетом, и какое у
него было имение? Была у него только дачка под Москвой. Наши загоготали.
-- Го-го! Дачка! Здорово!
Провели мы Яснопольского.
После выборов зашла в столовку пообедать. Против меня сел профессор
Вертгейм. Спросил стакан чаю, вынул завернутый бутерброд, стал закусывать.
Ласково поглядел на меня, заговорил о выборах. Волнуется.
-- Зачем такая беспринципность? Я гляжу дурочкой.
-- Какая беспринципность, о чем вы говорите?
-- Ведь ясно, вы тянули нарочно, пока не получили согласия
Яснопольского.
-- Ничего подобного! Объективные причины.
-- И потом, для чего это обливание противников грязью? Я понимаю --
борьба; вы ее даже считаете политической. Но неужели для нее неизбежны те
нечистые средства, к которым прибегаете вы?
-- Какие нечистые средства?
-- Извините, но ведь в данных условиях говорить о дачках и о кадетстве
ученого,-- для чего это? Разве этим определяется его пригодность к научной
и преподавательской деятельности?
-- Ах, вы вот о чем...
Держалась я все время на высоте. Так мы и расстались: он -- с полным
убеждением, что говорил с твердокаменнейшей комсомолкой, я -- с гордостью,
что так великолепно провела роль.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Роль? Это только была -- роль? А вправду ты что
же, согласна с этим профессором?
Нинка! Я давно хотела тебе сказать. Положительно, ты оказываешь на
меня разлагающее влияние. Я старше тебя, я чувствую, что умею влиять на
людей и организовывать их, но с тобою невольно поддаюсь твоим настроениям и
мыслям. Это, в конце концов, даже обидно для моего самолюбия.
Когда общаюсь с тобой, мне хочется шарлатанства, озорства, "свободы
мысли". И всею душою я отдыхаю с Басей. Поговоришь с нею,-- и как будто
воздух кругом становится чистым и свежим. Вообще меня вуз не удовлетворяет.
Эх, не наплевать ли мне на все вузы и не уйти ли на производство? Там
непосредственно буду соприкасаться с живыми силами пролетариата. Бася меня
устроит.
* * *
(Красный дневничок. Почерк Нинки.) -- Вчера была грусть. Вместо того
чтобы пойти на лекцию, ходила в темноте по трамвайным путям и плакала о
том, что есть комсомол, партия, рациональная жизнь, материалистический
подход к вещам, а я тянусь быть шарлатаном-факиром, который показывает
фокусы в убогом дощатом театре.
Я нищая, которая позвякивает медяками в рваном кармане и говорит, что
там золото. Ну, не комична ли жизнь? Я изломанный куст, стою и качаюсь от
ветра, я су-ма-сшед-ше одинока, кому повем печаль мою? -- никому. Пусть
лгут глаза, лгут губы, пусть ясная голова на теоретической основе строит
свое счастье. А в горячее сердце бьется пепел сожженных переживаний
прошлого года. "Пепел стучится в мое сердце". Де-Костер ("Тиль
Уленшпигель"). Я не отношусь к своей жизни серьезно, я пробую,
экспериментирую и рада хоть маленькому кусочку счастья.
Запишу уже и вот что. С Борисом кончилось -- увы! -- как со всеми. Я
думала, он сумеет удержаться на товарищеской высоте. Но, видно, не по силам
это парням. Только что завяжешь товарищеские отношения,-- лезут целоваться.
Была с ним в театре. Дразнила свою чувственность тем, что прижалась к
его щеке своей щекой, он обнял меня, и так стояли мы в глубине темной ложи.
Чудак он,-- нерешительный, робкий, опыта, должно быть, мало имеет. Может
быть, думает, что люблю его. Нет, Боря, уж очень мне жизнь больные уроки
преподносила, отдавалась я непосредственно, вся, а взамен получала другое.
Ну, а теперь и я испортилась: нет непосредственности, взвешиваю и наблюдаю
за собой, а любви нет.

Кто любил, уж тот любить не может.
Кто сгорел, того не подожжешь
С Есенин

Глупый, а ты заговорил даже -- о женитьбе. Это чепуха, я за тебя не
"выйду" (мерзкое слово). Ну, а целоваться иногда можно, но при условии,
чтобы ты на это серьезно не смотрел.
Конкретно: я так много страдала из-за любви, что чувствую
необходимость, чтобы за меня тоже страдали, вот выпал жребий на Бориса.
* * *
(Общий дневник. Почерк Нинки.) -- Месяц прошел, и ни одна из нас не
раскрывала этого дневника. Должно быть, он начинает себя изживать, и мы
понемножку друг от друга отходим.
Как сильно я изменилась за это время! Хорошо подошла к ребятам в
ячейке, и это была не игра, -- действительно, и внутри у меня была простота
и глубокая серьезность. Нинка, ты ли это со своим шарлатанством и
воинствующим индивидуализмом? Нет, не ты, сейчас растет другая,--
комсомолка, а прежняя умирает. Я недурно вела комсомольскую работу и
чувствую удовлетворенность.
Шла из ячейки и много думала. Да, тяжелые годы и шквал революции
сделали из меня совсем приличного человека, я сроднилась с пролетариатом
через комсомол и не мыслю себя как одиночку. Меня нет, есть мы когда думаю
о своей судьбе, то сейчас же думаю и о судьбе развития СССР. Рост СССР --
мой рост, тяжелые минуты СССР -- мои тяжелые минуты. И если мне говорят о
каких-нибудь недочетах в лавках, в быту, то я так чувствую, точно это моя
вина, что не все у нас хорошо.
Но -- я не хочу, чтобы вы видели складку горечи у моих губ, моя
гордость запрещает ее показывать. Мои милые товарищи-пролетарии! Все-таки
трудно интеллигенту обломать себя, перестроиться, тщательно очиститься от
всякой скверны и идти в ногу с лучшими партийцами. Нет-нет, да и споткнусь,
а то и упаду, а потом встаю и иду снова. Кто посмеет сказать, что я не
двигаюсь? Продолжайте верить в меня как в сильную, трудоспособную ленинку,
а вот цену всему этому вы не узнаете.



Страниц: Страница 5 из 20 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Сестры (.doc)


Просмотров: 14501 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru