Вересаев В.В. – Сестры


Браслет застегнут, но ее рука осталась лежать на его колене. Он
заглянул ей в глаза, улыбнулся и с шутливой мстительностью ударил концами
пальцев по ее щеке.
Зеленый из-под колпака свет лампы. Глубокая тишина располагала к
близости. Сидели оба на диване. Он держал в теплых руках ее руку. Нинка
говорила о себе, о Сибири, о зное этих ветров.
-- Марк, ты слушаешь?
-- Да, да.
-- Объясни, почему так, почему эти уголовные наклонности, почему было
тогда такое хищное искание авантюр, самых диких, опасных, а главное --
безыдейных? Ведь не с басмачами мы дрались, а с мирными жителями. Свист
ветра, удачное бегство от погони, вот что нужно было мне тогда. Знаешь? И
теперь иногда жизнь кажется мне узкой колодкой, я не могу найти людей по
себе. А раз их нет, то не все ли равно, кто окружает тебя,--
благовоспитанная бездарность или яркая сволочь? Мне кажется, я живу "пока".
Больше делаю вид, что живу.
Марк забарабанил пальцами по валику дивана. Нинка быстро взглянула на
него.
-- Ты слушаешь, Марк?
-- Ну да же!
-- Вот ты вошел в мою жизнь, я сразу почувствовала, что с тобою вошел
кусок "настоящего". Мне так легко говорить с тобою, Марк, при тебе я
невольно становлюсь требовательной к жизни, к людям и к себе. Кажется,
вот-вот почищусь от прошлой жизни, отряхнусь -- и снова стану строгой,
горящей и нежной. Марк, понимаешь ты меня? Ведь столько противоречий!
Погасили свет, его голова лежала на ее коленях, она гладила его
волосы. В душе была большая нежность, тихо дрожала непонятная грусть.
-- Марк, давай говорить легко и свободно, как будто мы должны завтра
умереть.
Он с веселым недоумением спросил:
-- Почему же умереть?
-- Марк, расскажи о себе.
Но ласки его становились все горячее, и сама она все больше
разгоралась.
Но потом, когда была усталость и истома, когда голова его, как всегда,
лежала на ее груди, она опять сказала упрямо и настойчиво:
-- Марк, расскажи о себе. Он вяло отозвался:
-- О себе? Мало я рассказывал!
-- Не то. Не внешнее. Марк потянулся и зевнул.
-- Долго рассказывать. Ты лучше вот что: вон на столе лежит анкета для
ЦК,-- я ее сегодня заполнил. Возьми и прочти. Там все сказано.
-- Все?! Там сказано -- все?
Нинка вскочила, зажгла свет, босая подсела к Марку на постель, жадно
заглянула ему в глаза. Он не успел спрятать, что было в них. А была в них
-- скрытая скука. Да, ему было скучно!
Быстро потушила свет, оделась в темноте. Марк сонно молчал. Опять
зажгла электричество.
-- Прощай. Мне нужно идти.
Только бы не выдал голос. Пусть Марк никогда не узнает, что он сделал
с ее душой. Ни слова ему не скажет,-- молча уйдет навсегда из его жизни.
Домой шла темными переулками, шаталась от боли, скрипела зубами. Все
лучшее растоптано. Пройдут года, она будет пожилой женщиной с седыми
прядями в волосах, но этого вечера никогда не забудет. Вывернуть себя
наизнанку, просить помощи -- у кого?
То, чем она жила,-- для нее все это было так страшно, она ждала от
него четкого ответа, как от старшего товарища и друга. Когда он посмеивался
на ее откровенности, она думала: он знает в ответ что-то важное;
разговорятся когда-нибудь хорошо, и он ей все откроет. А ему это просто
было -- неинтересно. Интересны были только губы и грудь восемнадцатилетней
девчонки, интересно было "сорвать цветок",-- так у них, кажется, это
называется.
* * *
(Отдельный дневничок в красивой красной обложке. Записи только
почерком Нинки.)

Он вчера нашептал мне много,
Нашептал мне страшное, страшное...
Он ушел печальной дорогой,
А я забыла вчерашнее --
забыла вчерашнее.

Вчера это было -- давно ли?
Отчего он такой молчаливый?
Я не нашла моих лилий в поле,
Я не искала плакучей ивы --
плакучей ивы.

Ах, давно ли! Со мною, со мною
Говорили и меня целовали...
И не помню, не помню -- скрою,
О чем берега шептали,
берега шептали.

Я видела в каждой былинке
Дорогое лицо его страшное...
Он ушел по той же тропинке,
Куда уходило вчерашнее --
уходило вчерашнее...

Я одна приютилась в поле,
И не стало больше печали.
Вчера это было -- давно ли?
Со мной говорили и меня целовали --
меня целовали.

Просто удивительно, что это не я написала, а Блок.
(Вся страница закапана слезами.)
* * *
(Общий дневник. Почерк Лельки.) -- Нинка! Ты за последний месяц так
изменилась, что тебя не узнаешь. Белые, страдающие губы, глаза погасли. У
тебя всегда в них был оттенок стали, я его очень любила,-- теперь его нету.
Разговариваешь вяло. Мне тебя так жалко, жалко! Хочется взять за голову,
как младшую сестренку, кем-то обиженную, и говорить нежные, ласковые слова,
и защитить тебя от кого-то.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Лелька! Ты спятила с ума! Какая пошлость! Тебе меня
-- ж-а-л-к-о! Катись ты к чертям. Неужели не понимаешь: можно простить
человеку многое,-- нечуткость, грубость, даже жестокость, но нельзя
простить жалости к себе. И еще: "защитить от кого-то". Запомни навсегда: я
сама за все отвечаю, сама творю все, что со мною случается, и не желаю ни в
чем раскаиваться. Терпеть не могу пай-девочек.
А когда-нибудь, когда буду в настроении, я расскажу тебе веселенькую
сказочку про одного очень глупого мотылька. Он увидал,-- горит свеча.
Сказал себе: "Произведу над огнем эксперимент!" И -- пролетел сквозь огонь.
Результат: свеча горит по-прежнему, а мотылек, с обожженными крыльями,
кувыркается на поверхности стола. Это очень смешно.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Лелька! Как только вспомню, я начинаю злиться, и
пропадает охота писать в этом дневнике. Беру с тебя слово комсомолки:
никогда не проливать надо мною слез жалости и никогда не хныкать надо мною.
Только в таком случае могу продолжать писать в этом дневнике.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Это было так, минутное. Конечно, больше никогда не
повторится. А бросить писать дневник очень было бы жалко. И теперь его
интересно перечитывать, когда мы еще дышим тем же воздухом, которым обвеян
дневник. А лет через двадцать-тридцать, когда во всем мире будет коммунизм,
когда новое бытие определит совершенно новое сознание, мы жадно перечитаем
смешную и глупую сказку, какою покажется этот наш дневник. Будем удивляться
и хохотать.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Я не понимаю маму: все-таки она была
революционеркой. Как она может иметь общение с той беспартийной шпаной,
которая забилась от октябрьского нашего вихря в щелки всяких художественных
и краеведческих музеев? Вчера сидел у нее один такой,-- корректный, "вы
изволили сказать", только крахмального воротничка не хватало.
Рассказывал:
-- Мы с женой тогда были еще женихом и невестой... Я вытаращила глаза.
-- Что такое значит -- "жених и невеста"? Я не понимаю. Он вежливо
изумился.
-- Не понимаете этих слов?
-- Слова-то понимаю. Знаю, что в старые времена родители без ведома
дочери сватали ее, за кого хотели, жених до свадьбы даже ее не знал, потому
называлась "невеста". Но вот вы, например... Значит, вы любили друг друга и
ждали -- чего? Неужели, правда, так бывало и у интеллигентных людей, что
сойдутся к ним знакомые, и им всем объявляют: сегодня ночью мы станем мужем
и женою. Все пируют, поздравляют, а к ночи жених и невеста торжественно
направляются в "брачный чертог" и там, с благословения родителей и с
поздравлениями друзей, отдаются друг другу?
Я видела, его всего корежило, что я так просто говорю о таких
"деликатных" вещах. Но видела еще, что он совсем растерялся и сам как будто
в первый раз почувствовал нелепость того, что было раньше.
Эх, весело становится, сколько мы такого заплесневелого тряпья
выбросили за борт нашей лодки, прыгающей с волны на волну к новой жизни!
* * *
(Почерк Лельки.) -- С демонстрации 7 ноября. Я так устала, что
завалилась на постель и продрыхнула, не раздеваясь, до двенадцати ночи.
Днем обегала все организации Хамовнического района 12 и не нашла
Володьки Черновалова, хотя он был там, где я его искала, но очень быстро
прошвырнулся. Глупо как-то у меня все выходит. Я измельчала за последнее
время, только и думаю, как бы Володька от меня не ушел и как бы не
догадался, что я к нему тянусь все сильнее. Собственно говоря, сказать по
совести, я хочу любви, что ли, или -- как она там называется? Не хочется
говорить об этом, как-то паршиво, но что делать, Нинка? Пусть хоть ты знать
будешь, к чему лежит моя душа. Эх, Нинка! У всех у нас одна болезнь --
мальчишки. Глупо, когда живешь этим. И не по-комсомольски. Но что же
делать? Вот я теперь подделалась под массу, не стою выше ее и ничем не
отличаюсь от типичной комсомолки в красной косынке... Как странно у меня
перебегают мысли: начала с парнишки, а кончила "человеком-массой". Нет,
положительно, мне необходимо заняться математикой, ибо она систематизирует
мысли, вырабатывает ясный ум. А я -- дура, и хаос всегда в мыслях. Ничто и
никто не заставит меня теперь относиться с уважением к себе. Когда-то было
наоборот.
215
(Почерк Нинки.) -- Смотрю вперед, и хочется четкости, ясности,
определенности. Никакой слякоти внутри не должно остаться. Дико иметь
"бледные, страдающие губы" из-за личных пустяков. Хотелось бы прочно стать
на общественную дорогу, как следует учиться. Все так и смотрят на меня:
"энергичная, боевая, с инициативой и неглупая, пойдет далеко". И нельзя
заподозрить, какая большая во мне червоточина есть. Ну ладно, не скули,
глупая, живи рационально.
(Почерк Нинки,) -- 15 янв. 1927 г. Вечером с собрания шли большой
толпой в общежитие. Шли переулками и пели. Любимая моя:

Ты гуляй, гуляй, мой конь,
Пока не поймаю;
Как поймаю,-- зануздаю
Шелковой уздою.

Было очень хорошо, мягкий морозец и тишина. Борька Ширкунов отозвал
меня в сторону и спросил, соглашусь ли я быть курсовым комсомольским
организатором. Для приличия я помолчала, "подумала" и сказала, что ничего
не имею против, а сердце колотилось от радости за доверие ко мне.
Присоединилась к ребятам, снова пела, но по-другому, как-то звончее.
Потом заспорили с Ленькой и Мишкой о бытовой этике и о безобразном
отношении парней к девчатам. Пришли в общежитие. Разожгли в нашей комнате
буржуйку (общежитие наше -- старый деревянный дом, очень холодно). Стали
пить чай, продолжали спорить, бузили, смеялись. В комнате нас пятеро: две
комсомолки и трое беспартийных. Беспартийные были уже в постелях, лежали
спиною к свету и спали. Вот тоже -- жизнь! Позубрили учебники, потом
сходили в кино или пофлиртовали в уголках с парнями -- и спать. Никаких
захватывающих интересов, никакого широкого товарищеского единения. Ах,
милый мой комсомол! Помирать стану -- и тогда буду вспоминать наши
собрания, споры, дружную товарищескую спайку, это слияние разнообразных
людей в один крепкий коллектив, горящий любовью к новой, никогда еще на
земле не бывавшей жизни.
19 янв. -- Состоялось курсовое комсомольское собрание, повестка дня:
1. Выборы курсорга.
2. Принятие в комсомол.
И вот я -- курсорг! Но заместитель мой -- Шерстобитов. Я о нем здесь
один раз уже писала,-- как он выступал, что нынешняя молодежь не думает о
поцелуях и лунных ночах, а думает только о социализме. Мое глубокое
убеждение, что он носит маску. Так всегда выступает благородно и
стопроцентно, что начинает подташнивать. Он -- большой, басистый. Густой
рыжеватый чуб мелкокудрявых волос свисает на лоб, а затылок красный и
подбритый. Губы крупные; когда серьезны, то ничего, а усмехнется -- сразу я
чувствую, что пошлая душа и дурак, хотя говорит очень складно.
Ну что ж, Нинка! Помнишь, полгода назад ты говорила одному человеку,
что надо срывать с людей маски? Теперь, по-видимому, представляется случай.
Уж я его не упущу. Радостно чешутся руки.
Товарищ, сознайтесь: когда заходите в бюро, то сердце по-особенному
начинает биться, и охватывает робость перед ребятами из бюро. Глупо и
стыдно, но это так, и они мне кажутся особенными, "избранными". Как будто я
не могу дорасти до них!
23 янв. -- При бюро ячейки было совещание курсовых организаторов,
прорабатывали план работы на это полугодие. Хочется всю себя отдать
организации. Был и Шерстобитов.
25-го. -- Безобразно проходят у нас занятия политкружка. Шерстобитов
ничего этого не замечал. Руковод, наверно, к занятиям совсем не готовится.
Ребята тем более, в самых элементарных понятиях путаются. Руковод
договорился до того, что у нас эксплоатация на государственных заводах! И
это не уклон какой-нибудь, а просто безграмотность. Не мог объяснить
разницу между прибавочным продуктом и прибавочною стоимостью. Приходится
брать на занятиях слово и исправлять чушь, которую он городит.
28-го. -- Говорила на бюро. Руковода сняли, а Шерстобитову дали
нахлобучку, что ничего не замечал.
30-го. -- Мне радостно работать в комсомоле, эгоистически-хорошо.
Радостно и потому, что на твоих глазах растет мощная организация смены
старых бойцов,-- но и потому, что, когда работаешь, шаг делается тверже,
глаза смотрят прямее, и нет той глупой застенчивости перед активом, которая
так меня всегда злит, и в то же время ничем ее из себя не выбьешь, если не
работаешь. И еще: кипишь в деле, пробиваешься вперед,-- и нет времени
думать о том, что дымящеюся азотною кислотою непрерывно разъедает душу.
Мне очень нравится состав нашего бюро, под его руководством не
пропадешь. Но один парень особенно,-- Борька Ширкунов, который меня
запрашивал, хочу ли в курсорги.
* * *
(Почерк Лельки.) -- Все полно одним. Вот уже год все мысли во власти
этого проклятого вопроса. И в конце концов -- паршивая душевная трагедия,
любовь без взаимности. Вначале было наоборот: ласки, дружба с его стороны.
Я же рассуждала так: интеллигент, барский сынок, ничего комсомольского. Не
такого я полюблю, а пролетария настоящего. Так я думала до осени 25-го
года, пока
была активной занята работой, считалась боевой комсомолкой, вела
ответственный кружок на фабрике, он же только вступил в нашу молодежную
организацию. С моей стороны было пренебрежение, нехорошее интеллигентское
снисхождение. Позволяла целовать и ласкать себя, но все время считала, что
это все несерьезно, пока, так себе. И вот -- Лелька за свое сволочное
поведение получила возмездие. Парень меня любил, но время не терял. За эти
полтора года из него выработался активный член комсомола, он учится в
коммунистическом университете имени Свердлова, его уже знают и отмечают
наши вожди. Я же -- рядовая вузовка, отсталая комсомолка, мямля, ни к черту
не годная. Вообще дрянь. Опустилась, настроение упало. Хочется читать
Блока, Ахматову, Есенина.
* * *
(Почерк Нинки.) -- Сижу вечером в аудитории, -- должна была быть
лекция по термодинамике; вдруг влетает Женька Ястребова, золотая копна
волос чуть прикрыта платком. Настойчиво зовет меня в свое общежитие,
причины не говорит. Пошли.
Еще на дворе были слышны пьяные голоса, звон посуды. Оказывается, у
Шерстобитова в комнате пьянка. К нему я не пошла, сидела у Женьки. Мимо нас
тяжело топали нетвердою поступью. Ребят рвало в коридоре, и они снова шли
пить.
Вышла в коридор. Прислонившись к окну, стоит Темка Кириллов. Он --
парень хороший, искренно преданный, но безвольный. Ребяческая рожа
перекошена, чуб падает на бледный лоб. Я взяла его за шиворот, ввела в
комнату.
-- Неужели ты не видишь, с какой сволочью связался? Отправляйся сейчас
же домой, выспись, а завтра с тобой говорить буду. Или из комсомола
вылететь захотел?
Парень послушался и ушел. В коридор вышел Шерстобитов с беспартийным
парнем, и сквозь перегородку Женькиной комнаты нам слышен был разговор.
Шерстобитов бил себя кулаком в грудь и орал басом:
-- Я за Троцкого душу отдам!
А беспартийный ему доказывал правильность линии ЦК. Сценка на ять.
Вот мерзавец! А сам на собраниях распинается за генеральную линию и
оппозиционеров кроет, да с такой руганью, что даже ребята его
останавливают. Я вышла в коридор, поглядела внимательно на Шерстобитова и
пошла домой.
10 февр.-- Развила самую электрическую деятельность, подбирала
материал о Шерстобитове, почти неделю только этим и была занята. Вот
результат:
1. По карточкам получал мануфактуру и отцу в деревню посылал, а тот ею
там спекулировал.
2. Жена Шерстобитова -- дочь помещика, глупая, ограниченная
девчонка. Он над нею издевается, мучает, запугал совсем. Постоянно
крутит с девчонками, а когда она пытается уйти, он угрожает: "Если уйдешь
от меня, лишенкой станешь, с голоду помрешь".
3. Дезорганизует общежитие, не несет дежурств, не соблюдает
регламента, часто пьянствует в компании беспартийных и втягивает в это дело
наших комсомольцев.
4. На собраниях против оппозиции, а в общежитии выступает против ЦК за
оппозицию. Одно слово -- двурушник. Тоже -- очень любит говорить на
собраниях о здоровом быте, а сам совсем разложился!
12 февр.-- Здорово сегодня на бюро поспорили с Борисом Шир-куновым. Я
считаю неправильным, что так много ребят на вузовской работе. Нужно больше
посылать на вневузовскую работу, в производственные ячейки, особенно на
пропагандистскую работу. И без того разверстку райкома еле-еле выполнили.
ВсЕ себя обслуживаем, а обслужить никак не можем. Много у нас не работы, а
суеты и видимости одной.
Вот так всегда, какой бы вопрос мы ни затронули: Борис -- на одной
стороне, я -- на другой. А домой шли миролюбиво, беседовали. Чем он мне
нравится? Что у него лицо серьезное и решительное,-- такие лица бывают
только у людей, твердо делающих ответственное дело. С нами была и Женька. Я
Борису все рассказала про Шерстобитова, Женя мне поддакивала. Борис с очень
серьезным лицом мне посоветовал выступить на собрании: послезавтра
совместное с бюро собрание курсовых организаторов. Но, кажется, в этом
вопросе он не особенно мне доверяет. Ну и пускай, очень мне он нужен! Пойду
на бой одна.
14 февр. -- На собрании я выступила, рядом сидел Шерстобитов. Внутри я
очень волновалась, но, кажется, говорила вполне спокойно. Только, по словам
Женьки, губы стали очень бледные. Рассказала, как плохо бюро осведомлено о
работе курсовых коллективов, какую чепуху несет в нашем коллективе руковод
политкружка. Коснулась и бытового разложения Шерстобитова. Женька
уверяет,-- говорила очень твердо и умно.
Кончила. Ребята глядят по сторонам и молчат. Председатель помолчал, не
предложил никому высказаться по поднятому мною вопросу и перешел к
следующему пункту повестки.
Единственная реакция -- молчание. Та-ак! Ну, не на таковскую напали.
Что ж, пусть вызовут в бюро, пусть назначат расследование. Я от своего не
отступлюсь.
18 февр.-- В бюро еще не вызывали. Я туда не хожу сама. Бориса эти дни
не видала. Но совершенно ясно: не сдамся ни за что.
23 февр.-- Пошла в бюро. Сидел один Борис. Я спросила, почему бюро
никак не реагировало на мое выступление. Он мнется, чего-то не
договаривает. Не доверяют? Я категорически, самым резким образом сказала,
что требую расследования, так как за свои слова отвечаю и от них не
отказываюсь.
/ марта.-- Вчера вызывали Шерстобитова на бюро, он все отрицал, но
Темка и другие ребята на мои ловкие вопросы понемногу рассказали все его
художества. На следующий день, то есть сегодня, хотели вызвать жену
Шерстобитова и сказали ему это. Он вылетел бомбой из бюро, побежал домой,
повесил петлю на гвоздь и хотел вешаться; так застала его жена, войдя из
кухни. Тогда он с кухонным ножом выскочил на двор, но поцарапал слегка руку
и бросил нож.
Ну, что, Нинка? Он плохой комсомолец, даже просто мерзавец, но --
спокойно ли у тебя на душе, когда, может быть, вот в эту сейчас минуту он
режется или вешается, и ты -- косвенная тому причина? Конечно, вполне
спокойно! Что за интеллигентский гуманизм!
2 марта.-- Трагедия превратилась в комедию. Ребята из бюро мне
рассказывали, что все это Шерстобитов разыграл нарочно, чтобы запугать
жену, и чтоб она о нем ничего не рассказывала в бюро. Но она под напором
ребят много рассказала о нем, даже чего я не подозревала.
Теперь бюро поняло, что я была права, никаких личных счетов не было у
меня с Шерстобитовым, да он и сам подтвердил.
А Борис, свинья, только сегодня мне сознался, что подозревал личные
счеты.
5 марта.-- Было собрание. Сухо и сдержанно Борис информировал от имени
бюро, что ввиду бытового разложения и политической невыдержанности
Шерстобитов снят с работы и его дело передано в РКК, и предложил избрать
нового заморга. Ребята, друзья Шерстобитова, попробовали бузить, требовали
доказательств, но Борис им ответил, что дело, идущее через РКК, может
коллективом не обсуждаться.
Итак, в борьбе победила я. Маска сорвана и, растоптанная, валяется на
земле. А -- -- -- кто сорвет маску с меня?
* * *
(Почерк Лельки.} -- Прочла, что ты тут записала за полтора месяца.
К-а-к с-к-у-ч-н-о! Неужели тебе интересно тратить силы и нервы на такие
пустяки? А мне сейчас все -- все равно. Не хочется даже писать в этом
дневнике.
Сегодня прочла стихи Ходасевича "Счастливый домик". Выписываю пять
стихов:

В тихом сердце -- едкий пепел,
В темной чаше -- тихий сон.
Кто из темной чаши не пил,
Если в сердце -- едкий пепел,
Если в чаше -- тихий сон?
* * *
(Почерк Нинки.) -- Я торжествую! Вчера после лекции ребята давали мне
характеристику. Борис заявил, что у меня, как он убедился, "большой
интеллект", а "в бытовой этике я настоящая женщина-коммунистка". Лелька,
что скажешь на это? Ведь мне говорят! Той, у которой сплетены тесно
романтизм и реализм, идеализм и материализм. Что бы сказали они, если бы
услышали наши разговорчики о "символе лестницы"? Разве не я тоскую по сухим
зауральским степям? Как я рада, что все это внешне не выплывает. Знаешь
ведь ты, как раньше приходилось за собой следить, чтобы даже в мелочах не
проявилась романтика, а теперь даже следить не приходится: внешняя форма
образовалась и окрепла. Что касается внутреннего содержания, то меняется и
оно, только более болезненно.
А все-таки я осталась очень глупой!
* * *
(Отдельный красный дневничок. Почерк Нинки.) -- Я его любила глубоко,
но всегда говорила, что не люблю. А он всегда говорил, что любит меня, и не
любил. Было поверхностное отношение, к моим переживаниям не относился
серьезно, а мне так нужен был его товарищеский отклик друга и закаленного
революционера.
Страниц: Страница 4 из 20 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>
Просмотров: 15904 | Печать
Самое популярное