Вересаев В.В. – Сестры



x x x



Нет, все-таки -- не по мне он. Размазня, интеллигент. Вспомню, как он
плакал,-- становится презрительно-жалко.
И вообще мне со студентами-интеллигентами как-то тесно, душно. С
пролетариями вольнее.

x x x



(Почерк Нинки.) -- На трамвае неожиданно встретилась с Басей Броннер.
Не видела ее с тех пор, как кончили с нею семилетку. Жизнь у ней была очень
тяжелая: пятнадцати лет ушла от родителей-торговцев, нуждалась, очень
голодала, с трудом кончила семилетку. А теперь, оказывается, она работает
простой работницей, галошницей, на резиновом заводе "Красный витязь"
6, за Сокольниками. Мне она очень понравилась. Обязательно
возобновлю с нею знакомство.

x x x



Была у Баси в селе Борогодском. Хоть это вовсе не село, а та же
Москва, только дома поменьше и пореже. И в середине дымит огромный завод
резиновый. Бася меня водила и все показывала. Решено: завязываю с нею очень
близкое знакомство. Она мне сильно нравится. Ушла в самую гущу пролетариата
и насквозь пропиталась его духом. Работницы другие ей говорят:
-- Ну, ты -- интеллигентка. Разве ты с нами долго станешь работать?
Пришла, чтобы в вуз поступить или выдвинуться по партийной линии.
Но она им хочет показать на деле, что и интеллигенты умеют быть
настоящим пролетариатом, а не для карьеры идут на фабрики и заводы.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Володьку не видела больше месяца, даже не знаю,
где он. Говорят, уехал куда-то. Как-то не хватает мне чего-то без него. Ну,
к черту! Буза!
Я прочла сегодня в одной книжке: "Большевизм по заслугам славится
своею стройною законченностью и монолитностью в области мировоззрения". И
стало мне очень грустно. Я замечаю за собою, что частенько я смотрю на вещи
не ленинскими глазами и думаю не большевистскими мыслями. Наступает новый
год. Я бы хотела, чтоб в этом новом году у меня больше не было сумасбродных
мыслей о жизни, о смерти и прочих идеализации чего бы то ни было, чтобы не
было стремления и к индивидуализму. Я бы хотела смотреть на все явления
жизни так, каковы они есть, и подходить к ним с
марксистски-материалистическим, рациональным подходом.

x x x



(Почерк Нинки.) -- Ого, Лелька! Как еще нам много приходится друг с
другом знакомиться!

x x x



(Почерк Лельки.) -- Вдруг в театре Революции встретилась с Володькой.
Он, -- как будто ничего не было,-- быстро подошел ко мне, улыбается. Я не
успела собою овладеть и радостно вспыхнула, сама не пойму отчего.
Ходили с ним по фойе. Верно! Он уезжал. В Ленинград. И только что
воротился. Ездил туда с Иван Ивановичем Скворцовым-Степановым 7,
редактором "Известий",-- их несколько ребят с ним поехало. Скворцова туда
послал ЦК новым редактором "Ленинградской правды" и вообще возглавить
борьбу с троцкизмом, который там очень силен.
Мы даже забыли про спектакль. Пропустили целое действие. Ходили по
фойе с притушенным электричеством, и он рассказывал, как их враждебно
встретили наборщики "Ленинградской правды", как являлись депутации от
заводов и требовали напечатания оппозиционных резолюций. Положение часто
бывало аховое. Путиловцы бузили самым непозволительным образом. Весело было
глядеть на Ивана Ивановича. Смеется, потирает руки. Большой,
жизнерадостный, с громово смеющимся голосом. "Нет,-- говорит,--
положительно, я по природе -- авантюрист! Вот это дело по мне! Это борьба!
А сидеть в Москве, строчить газетные статейки..." Рассказывал Володька, как
они все со Скворцовым-Степановым двинулись на завод, как рассыпались по
цехам, как под крики и свистки выступали перед рабочими и добились полного
перелома настроения.
Повеяло от Володьки как будто запахом пороха. Свежим воздухом пахнуло,
борьбою, движением. Скучно вдруг как-то и серо показалось здесь, у нас.
Но вы, товарищ,-- почему вы так вспыхнули, когда его неожиданно
увидели? Нужно будет зазвать его к себе, вообще дать понять, что мне
приятно его видеть.

x x x



(Почерк Нинки,) -- Это мы пишем вместе, потому что сегодня мы очень
полюбили друг друга и сблизились. И расшибли стену, которая была между
нами. Вот как это случилось.
Вечером ездили на Брянский вокзал8 провожать наших ребят,
командированных на работу в деревне. Ждали отхода поезда с час. Дурака
валяли, лимонадом обливались, вообще было очень весело. Назад вместе шли
пешком вдвоем. Перешли Дорогомиловский мост 9, налево гранитная
лестница с чугунными перилами -- вверх, на Варгунихину горку, к
раскольничьей церкви.
Мы взбежали по лестнице. Нинка из нас остановилась на верхней
ступеньке, а Лелька двумя ступеньками ниже. Смотрели сверху на замерзшую
реку в темноте, на мост, как красноглазые трамваи бежали под голубым
электрическим светом. И очень обеим было весело. Вдруг у Нинки сделались
наглые глаза (Лелька требует поправить: "озорные",-- ну ладно) -- сделались
озорные глаза, и она говорит:
-- Тебе нравится все время стоять на одной ступеньке?
Лелька замолчала и долго пристально смотрела на Нинку, а Нинка задком
галоши била по стенке ступени, смотрела Лельке в глаза и потом прибавила:
-- Или даже -- твердо подниматься вверх со ступеньки на ступеньку?
Лелька ответила очень медленно:
-- Это было бы очень хорошо, так бы и нужно. Но меня неудержимо тянет
бегать по всем ступенькам, по всей лестнице, и вверх и вниз.
Нинка сказала:
-- И меня тоже.
И мы обе рассмеялись,-- почему мы это скрывали одна от другой?
Никто в мире этого не узнает, но мы друг про друга будем теперь знать,
что и другая в "душе", или как там это назвать,-- в сознании, что ли? --
носит то же

СИМВОЛ ЛЕСТНИЦЫ

x x x



(Почерк Нинки.) -- Обо всем этом нужно говорить тихонько и интимно,
потому что так легко испугаться самой себя и замолчать! Но что же делать,
если это есть в душе? Вот в чем дело. Терпеть
не могу пай-девочек и пай-мальчиков, живущих, действующих и думающих
"как нужно". Мне тогда бешено хочется шарлатанить, и все взрывать к черту,
и вызывать всеобщее негодование к себе. И я думаю: где это, у кого есть уже
такая совсем полная истина? Позвольте мне раньше побегать по всей лестнице
вверх и вниз, постоять на каждой ступеньке, все узнать самой и продумать
все самой же. А поэтому, чтобы жизнь тебя не надула, нужно, хоть на время,
стать "великим шарлатаном", не верить ни во что и в то же время во все
верить, научиться понимать всех людей, стать насмешливым наблюдателем на
арене жизни -- и непрерывно производить эксперименты. Но в то же время я
знаю: если нет на земле правды, то все же есть много маленьких правд, и
первая из них: в классовой борьбе победит пролетариат, и только диктатура
пролетариата... Ну, известно.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Над этим нужно подумать. Мне это какою-то стороною
тоже чертовски близко, только было запрятано очень глубоко в душе. Гм! Быть
"великим шарлатаном". Это завлекательно. Но с этим вместе мы безумно любим
наш комсомол. В этом трагедия. Как жить без него и вне его? Ну что ж. Будем
великими шарлатанами и экспериментаторами.

x x x



(Почерк Нинки.) -- Только помнить: когда шарлатанишь, нужно все делать
добросовестно и очень серьезно.

x x x



(Почерк Нинки.) -- 9 февр. 1926 г. Только что вернулись из подшефной
деревни. Комсомольская ячейка совместно с беспартийной молодежью
организовала туда лыжную вылазку. С нами ездили и рабочие ребята с фабрики,
где мы ведем общественную работу.
Что за день был! Мне кажется, никогда в жизни мне так хорошо не было.
Снег, солнце, запушенные инеем ели. Ребята такие близкие и родные. И
веселье, веселье. Толкали друг друга в снег, топили в сугробах. Вылезая,
фыркали и отряхивались, как собачата, брошенные в воду.
Почему мне было так хорошо? Не потому ли, что в этот день я вся
переродилась, стала другой, близкой ребятам, своей...
Завязали связь с деревней, на той неделе деревенская молодежь
приезжает к нам во втуз, на экскурсию. Обязались им помочь в организации
пионеротряда. Но -- главное: снег, солнце, задорные песни -- и радость без
предела.
Это вообще. А в частности: обратно шли к станции медленно, уставшие. Я
так устала идти на лыжах, что предпочла их взять на плечо, а сама идти по
дороге. Легкий скрип за моею спиною, торможение. Мы рядом. Лазарь. Я давно
к нему приглядываюсь,-- кто он и что он?
Постараюсь записать все то, что он мне рассказал. Вчера умерла его
мать; вот уже два года, как он ее не видел, не видел с тех пор, как ушел из
дому, поступил на фабрику, стал жить в рабочем общежитии. Визгливо кричала
мать, грозился отец, и их крики еще раздавались на лестнице, когда он со
своей корзинкой выходил из парадного. Отец -- крупный торговец, еврей,
культурный, начитанный, мать -- местечковая, со всеми традициями, мелочная,
с торгашеской психологией. И он, Лазарь, их сын, случайный и не к месту.
Восточные глаза смотрят в стекла очков, честные, правдивые, и боль, боль в
них.
Вчера вечером умерла мать, а утром вчера она дрожащей рукой написала
записку: "Приди проститься". Не пошел Лазарь прощаться с умирающей
торговкой, по странной случайности получившей право называться его матерью.
Прав ли он был?
Что мне было ответить ему? Н-е з-н-а-ю. Это думала я. А говорила, что
только так и мог поступить комсомолец.

x x x



Нинка поехала в гости к Басе Броннер в село Богородское, за
Сокольниками. Бася, подруга ее по школе, работала галошницей на резиновом
заводе "Красный витязь".
Бася после работы поспала и сейчас одевалась. Не по-всегдашнему
одевалась, а очень старательно, внимательно гляделась в зеркало. Черные
кудри красиво выбивались из-под алой косынки, повязанной на голове, как
фригийский колпак. И глаза блестели по-особенному, с ожиданием и радостным
волнением. Нинка любовалась ее стройной фигурой и прекрасным,
матово-бледным лицом.
Бася сказала:
-- Идем, Нинка, к нам в клуб. Марк Чугунов делает доклад о
международном положении.-- И прибавила на ухо: -- Мой парень; увидишь его.
И заранее предупреждаю: влюбишься по уши -- или я ничего в тебе не понимаю.
Нинка с удивлением поглядела в смеющиеся глаза Баси,-- слишком был для
Баси необычен такой тон.
В зрительный зал клуба они пришли, когда доклад уж начался. Военный с
тремя ромбами на воротнике громким, привычно четким голосом говорил о
Чемберлене, о стачке английских углекопов. Говорил хорошо, с подъемом. А
когда речь касалась империалистов, брови сдвигались, в лице мелькало что-то
сильное и грозное, и тогда глаза Нинки невольно обращались на красную
розетку революционного ордена на его груди.
Когда пошла художественная часть, Бася увела Чугунова и
Нинку в буфет пить чай. Подсел еще секретарь комсомольской цеховой
ячейки. Чугунов много говорил, рассказывал смешное, все смеялись, и тут он
был совсем другой, чем на трибуне. В быстрых глазах мелькало что-то
детское, и смеялся он тоже детским, заливистым смехом.
Подошли два студента Тимирязевской сельскохозяйственной академии,
Васины знакомые: не застали ее дома и отыскали в клубе. Перешли в комнату
молодежи; публика повалила на художественную часть, и комната была пуста.
Играли, дурачились. Устроили вечер автобиографий. Каждый должен был
рассказать какой-нибудь замечательный случай из своей жизни. Почти у всех
была за спиною жизнь интересная и страшная, каждому было, что рассказать.
Первый жребий достался секретарю ячейки. Он рассказал про свой подвиг
на гражданской войне, как ночью украл у белых пулемет, заколов штыком
часового. Рассказывал хвастливо, и не верилось, что все было так, и Нинка
слушала его с враждою. Потом тимирязевец рассказал, бывший партизан, тоже
про свой подвиг. Третий жребий вытянул Чугунов.
-- Ну-с, что же бы вам рассказать? Нинка сказала:
-- Расскажите, как и за что вы получили орден Красного Знамени.
Ей хотелось послушать, как и он будет хвастать, чтобы и к нему
испытать то же враждебно-насмешливое чувство, как к первым двум.
Чугунов внимательно поглядел на Нинку, усмехнулся, подумал и медленно
ответил:
-- Я вам лучше расскажу, как я был приговорен к расстрелу. За трусость
и отсутствие организаторских способностей.
-- Ого!
Все оживились. Это было поинтереснее подвигов. Чугунов прислонился
спиною к простенку между окнами и стал рассказывать.
-- Было это очень скоро после Октябрьской революции, в самом начале
гражданской войны. Я тогда воротился из ссылки и работал слесарем на
Путиловском заводе. И вот решил я поступить в Красную гвардию. Поступил.
Наскоро нас обучили и послали на казанский фронт, против чехословаков. На
длинном шнуре мотается у колен револьвер... А я хоть был материалист, но в
то время питал чисто мистический страх перед всяким огнестрельным оружием:
когда стрелял, зажмуривал оба глаза. Явился к командарму. "Из Питера?
Рабочий-подпольщик? Чудесно!" Назначил меня комендантом станции
Обсерватория. А нужно вам сказать...
Он внимательно оглядел всех, усмехнулся.
-- Тут ребята все свои, и дело прошлое, скрывать нечего. Бои тогда
были удивительные: три Дня стрельба -- и ни одного убитого с обеих сторон.
Побеждал тот, кто раньше оглушит противника, испугает его шумом пальбы. Вот
так белые тогда оглушили нас, и наши побежали. В момент очистили мою
станцию, я один. Что мне делать? Сел на паровоз и привел его в расположение
нашего командования. Являюсь к командующему армией Каменскому. Он: "Как вы
смели бросить свой пост?" -- "Да там никого уж не осталось, я хоть паровоз
спас, привел сюда".-- "А почему у вас там никого не осталось? У вас есть
революционное слово, есть револьвер. Сейчас же отправляйтесь назад и
воротите беглецов".-- "Да ведь дотуда семьдесят верст, как я попаду? Пути
испорчены, поезда не ходят".-- "Возьмите мою лошадь". А я никогда и верхом
не ездил. Подвели мне лошадь, набрался я духу, сел,-- она, подлая,
повернула и прямо назад в конюшню; я ей -- тпрууу! Все смеются. Кое-как
слез, пошел на станцию свою пешком. Верст десять отошел. Навстречу во весь
дух несется наша батарея -- удирает. Ездовые нажаривают нагайками лошадей,
чуть меня не затоптали. Поглядел я им вслед: ну-ка, останови их револьвером
или революционным словом! Потом конница пронеслась галопом. ВсЕ иду вперед.
Под вечер набрел на привал пехоты. Костры, варят хлебово. Я подсел. Думаю:
вот когда момент пришел применить революционное слово! Завел речь издалека:
"Самое,-- говорю,-- опасное на войне -- это бежать; во время бегства всегда
происходит наибольший урон; в это время бывает всего легче обойти". Они
подняли головы: "Нешто обошли?" Испуг. "Вот человек говорит: обошли".-- "А
кто ты такой?" Писаных мандатов в то время почти еще не существовало, был
мне просто устный приказ. "Да ты не шпион ли?" Один дядя бородатый печет
картошку, мрачно говорит из-за костра: "А вы бы, землячки, пулю ему в
брюхо, -- было бы вернее". Насилу отвертелся, ушел. Опять являюсь к
Каменскому. "Что это? Вы опять здесь?" А мне вдруг так ясно представилась
вся бестолочь, которую я видел за эти дни, вся очевидная невозможность
что-нибудь сделать единичными усилиями,-- мне стало смешно, не мог
удержаться, улыбнулся. Он остолбенел, с изумлением смотрит на меня. А я
стою и самым дурацким образом улыбаюсь. Командарм пришел в ярость, сорвал с
меня револьвер и велел арестовать. Был суд. Приговорили к расстрелу.
Нинка спросила:
-- А почему не расстреляли?
-- Попросил для искупления вины отправить меня на фронт. Тогда как раз
полковник Каппель прорвался нам в тыл, и посылался полк коммунаров
ликвидировать прорыв. Там я получил боевое крещение.
Нинка внимательно глядела на него. Мило стало его простое, открытое
лицо и особенно то, как он просто все рассказал, не хвалясь и сам над собою
смеясь.
Следующая очередь была Нинки.
Она сидела на столе, положив нога на ногу, и рассказывала. По плечам
две толстых русых косы, круглое озорное лицо, чуть вздернутый нос. Брови
очень черные то поднимались вверх, то низко набегали на глаза; от этого
лицо то как будто яснело, то темнело.
Рассказала она, как три года назад была в Акмолинской области. Поехала
она из Омска в экспедиции для обследования состояния и нужд гужевого
транспорта. Рассказывала про приключения с киргизами, про озеро Балхаш, про
Голодную степь и милых верблюдов, про то, как заболела брюшным тифом и две
недели самой высокой температуры перенесла на верблюде, в походе. Оставить
ее было негде, товарищам остаться было нельзя.
Воодушевилась, рассказывала очень хорошо. Все подбадривали, требовали
дальше.
Рассказала она и такое:
-- Наняли мы киргиза с верблюдами, подрядили на сорок верст. Но
свернуть пришлось в сторону, других верблюдов нигде достать не могли, и
пришлось нам его протаскать с собою верст триста. По ночам мы его
поочередно караулили, чтоб не сбежал. Раз ночью все-таки убежал, со всеми
своими верблюдами. На заре мы бросились за ним в погоню. Ведь что нас
ждало: в глухой степи, пешие. В балке нашли отбившегося верблюда. Один из
наших парней, Степка, очень сильный, сел на него. Пучок соломы верблюду под
хвост, зажгли,-- он ринулся как ошпаренная собака. Нагнали ребята киргиза,
зверски его избили. На ночь связали. И вообще стали возить связанным.
Еще рассказала, как они голодали, как делали набеги на
одиночек-киргизов,-- товарищи грабили, она держала верблюдов.
-- Своей части добычи и не брала, противно было. Мне только интересно
было в этом поучаствовать.
И вспыхнула: стыдно стало, что как будто оправдывается.
Было уж поздно. В комнату набиралась чужая публика. Стали расходиться.
Нинка вышла вместе с Басей и Чугуновым.
Бася взволнованно говорила Чугунову:
-- Как мог ты, Марк, при всех рассказывать, как вы оглушали друг друга
пальбой! Удивительно полезно молодежи слушать про такие геройские подвиги!
Если даже это и было, то -- к чему? А и было-то, наверно, только раз-два,
как случайность.
Глаза Баси сурово блестели. Марк с веселой усмешкой возразил:
-- Случайность? Ну, тебе, видно, лучше знать. Положил руку на плечо
Нинки и спросил:
-- Скажи, что тебя понесло в Голодную степь? Ведь не могли ж тебя,
такую юную, мобилизовать? Сколько тебе лет было? Нинка холодно ответила:
-- Пятнадцатый год. Я сама заявила желание. Даже не хотели брать. Я
сказала, что мне минуло шестнадцать.
-- А что ты смыслила в гужевом транспорте?
-- Никто у нас не смыслил. Чистейшая была авантюра.
-- А как вы этого киргиза несчастного за собою таскали, как грабили
их,-- ужли тебе не было жалко?
Черные брови Нинки по-детски высоко поднялись, потом набежали на самые
глаза, темным облаком покрыв лицо.
-- Было жалко, ясно. Я очень плакала.-- И прибавила с вызовом: --
Только я люблю всякие эксперименты. Хотела и это все испытать.
Глаза Марка весело смеялись.
-- Я и сам год целый пробыл в Туркестане, воевал с басмачами. Люблю
тамошние степи! И ты, как вижу, любишь,-- да?
-- Ага! -- И глаза Нинки, невольно для нее, приветно загорелись.
Бася и Марк проводили ее до трамвайной остановки, дождались, пока
подошел вагон, и потом, Нинка видела, пошли, тесно прижавшись, по
направлению к Васиной квартире. Стало почему-то одиноко.

x x x



(Почерк Нинки.) -- Постараюсь объяснить себе, почему я так много думаю
о Марке, с нетерпением жду его письма, а еще с большим -- встречи с ним.
Как странно он ведет себя со мной! Впечатление создается такое, что он
будто задыхается от массы пережитого, что ему нужно с кем-то поделиться,--
так почему же именно со мной? Почему не с Басей? Неужели только потому, что
недавно знакома с ним, а ведь с чужим говорить легче. Если бы так вел себя
другой парнишка, то я реагировала бы по-другому. Но ведь это Марк, герой
гражданской войны, с орденом Красного Знамени, старый партиец-пролетарий,
прошедший подполье и ссылку. Неужели он переживает то, что нами уже
пережито, всякие ерундовые любовные увлечения? Да нет, ясно, дело не в
этом. Письма его -- чисто товарищеские, и у меня к нему отношение как к
старшему товарищу, у которого можно многому научиться и много узнать.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Что за Марк? В первый раз слышу. И все-таки думаю,
что ты ошибаешься на этот раз, проницательная моя Нинка. Суть дела тут не в
"товарищеских" письмах и отношениях, а кое в чем другом. Не знаю твоего
Марка, но думаю, что не ошибусь.

x x x


(Почерк Нинки.) -- Лелька! Давай поссоримся на две недели.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Сейчас не хочется. А все-таки дело не в
товарищеских отношениях. Дело в другом,-- я тебе об этом скажу на ушко.
Дело в том, что мы с тобою -- красивые и, кажется, талантли-
вые девчонки с такими толстыми косами, что их жалко обрезать, поэтому
к нам льнут парни и ответственные работники.

Страниц: Страница 2 из 20 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Сестры (.doc)


Просмотров: 15573 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru