Вересаев В.В. – Сестры



Часть первая


НА УЗКОЙ ДОРОГЕ
Толстая тетрадь1 в черной клеенчатой обложке с красным
обрезом. На самой первой странице, той, которая плохо отстает от обложки и
которую обыкновенно оставляют пустою, написано:

В тихом сердце -- едкий пепел,
В темной чаше -- тихий сон
Кто из темной чаши не пил,
Если в сердце -- едкий пепел,
Если в чаше -- тихий сон?
В Ходасевич "Счастливый домик" 2

Это теперь превзойдено и погребено.
Нинка-друг! Тебе передаю наш дневник, -- последнее личное, что
осталось у меня,-- да, последнее. Больше не повторится то, что здесь
записано.

Жизнь не раз разразится громом
И не раз еще бурей вспенится,
Но от слов дорогих и знакомых
Закаляется сердце ленинца
Посмертное -- Николая Кузнецова 3

Пусть и в тебе закаляется сердце, когда будешь перечитывать -- такие
некомсомольские -- мысли нашего дневника. За последнее время мы здорово с
тобою разошлись. Я с большой тревогой слежу за тобой. Но все-таки надеюсь,
что обе мы с тобою сумеем сохранить наши коммунистические убеждения до
конца жизни, несмотря ни на что. Но одна моя к тебе просьба напоследок:
Нинка! Остриги косы! Дело не в косах. А -- отбрось к черту
буржуазный пережиток.
Кончила заниматься ерундовыми дневниками комсомолка Лелька Ратникова,
бывшая вузовка. Навсегда ухожу в производство.
Москва. 14 августа 1928 г.

Если перевернуть эту страницу, то вторая,-- первая по-настоящему,--
имеет такой вид. Наверху крупными печатными буквами выведено.

НАШ ОБЩИЙ ДНЕВНИК.



Потом нарисовано два овала и под ними подпись:

Здесь будут наши фотографические карточки.
Затем двустишие:
Будет буря! Мы поспорим
И поборемся мы с ней!
Москва. 3 мая 1925 года.

А со следующей страницы идут дневниковые записи двумя различными
почерками. Один почерк -- Лельки: буквы продолговатые, сильно наклоненные,
с некрепким нажимом пера. Одна и та же буква пишется разно: "т",
например,-- то тремя черточками, то в виде длинной семерки, то просто в
виде длинной линии с поперечною чертою вверху. Другой почерк -- Нинки:
буквы большие, с широкими телами, стоят прямо, как будто подбоченившись,
иногда даже наклоняются влево.
Даты редки.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Вот как странно: сестры. Полгода назад почти даже
не знали друг друга. А теперь начинаем писать вместе дневник. Только вот
вопрос: писать дневник, хотя бы даже отчасти и коллективный (ведь нас
двое),-- не значит ли это все-таки вдаряться в индивидуализм? Ну, да ладно!
Увидим все яснее на деле.
Как заглядывается на меня Володька Черновалов. Смешно. А я к нему
отношусь только по-братски. Причины следующие: могу любить тогда, когда на
меня внимания не обращают, а затем... Забыла, что -- второе. Вспомнила. Я
не считаю за любовь тихое чувство, хорошее, ласковое отношение. Любовь --
буря, непонятный океан горя и волнений. Этого тут нет, и он слишком
показывает, как меня сильно любит. Притом он интеллигент, в нем мало
комсомольского. Нет, милый,-- смывайся! Полюбить, так полюблю
парня-рабочего, пролетария, который за рабочий класс жизнь готов отдать. А
ты на девчонку смахиваешь, размазня.

x x x




(Почерк Нинки.) -- Май, самый светлый месяц в году. Под моим
руководством находится шестьдесят пролетарских детей -- юных пионеров. Моя
задача -- дать им коммунистическое направление, выработать из них бойцов за
лучшее будущее, приучить к дисциплине и организации. Когда я говорю им о
классовой борьбе, бужу в них ненависть к буржуазии и капиталистическому
строю, глаза на их худых мордочках загораются революционным огнем, и мне
ясно представляется, как растет из них железная когорта выдержанных
строителей новой жизни. Очень весело жить на свете.
На днях все они выезжают за город, будут жить в палатках, на свежем
воздухе, но вблизи деревни и организовывать таких же детей крестьян в отряд
юных пионеров. Сейчас много занимаюсь, через две недели кончу зачеты и
поеду к пионерам в лагерь. Уж теперь радуюсь, как подумаю: жизнь и спанье
на чистом воздухе, сигналы пионерской трубы и барабанная дробь, веселые и в
то же время глубокие беседы с ребятами. Вся жизнь у меня в работе. Часто
думаю: как бы я могла жить и находить удовлетворение в жизни, если бы не
была в комсомоле? Совершенно не представляю себя в роли "беспартийной". Чем
хорош комсомол? У комсомольца каждый миг рассчитан, на все надо смотреть с
выдержанным, марксистским взглядом, все у него рационально и
материалистично, следовательно, абсолютно истинно. И перед ним -- широкая,
прямая, освещенная ярким солнцем дорога, проложенная нашими вождями --
Карлом Марксом, Фридрихом Энгельсом и Ильичом.

x x x



(Почерк Нинки.) -- Вчера были с Лелькой у мамы. Как всегда, она очень
нам обрадовалась, стала варить кофе, готовить яичницу. Делать она ничего не
умеет: кофе у нее всегда убегает, яичница выходит, как гуттаперча. А через
два часа, тоже как всегда, мы разругались и ушли. Конечно, о большевиках и
советской власти.
А ведь была она большевичкой до самого Октября. Ее муж, наш отец,--
знаменитый революционер Александр Ратников, повешенный Столыпиным
4. Маме хотели дать за его деятельность и смерть персональную
пенсию в двести рублей, но она отказалась и живет на девяносто -- сто
рублей жалованья. Сначала работала в кооперации, а когда кооперацию стали
обольшевичивать, то ушла в этнографический музей. Она -- сухая, нервная,
глаза постоянно вытаращены, говорит без умолку и все ругает советскую
власть: за аморализм, за "неразборчивость в средствах", за
дискредитирование идеи социализма и превращение его в "шигалевщину" (это в
романе Достоевского "Бесы", говорят, есть такой дурак Шигалев, нужно бы,
собственно, прочесть). С самого великого Октября,-- мне тогда было девять
лет, а Лельке одиннадцать,-- с самых тех пор она нам ругала и изобличала
коммунизм. Мы поэтому горячо его полюбили, и возненавидели мертвый
интеллигентский морализм.
И поступили в комсомол. Я удрала из дому пятнадцати лет, как только
кончила семилетку. Жизнь вихрем закрутила меня. Целый приключенческий роман
можно бы написать из того, что я переиспытала с пятнадцати лет до
последнего года, когда поступила в МВТУ. Кем я ни была: библиотекарем,
бандитом, комиссаром здравоохранения, статистиком. И где я ни побывала: на
Амуре, на Мурмане, в Голодной степи. Больше всего полюбила зной зауральских
пустынь, хотя больше всего вынесла там страданий.
Лелька оказалась терпеливее: выдержала с мамой до запрошлого года,
когда кончила девятилетку. Но когда поступила в МГУ, -- тоже ушла. И иначе
мы не можем, хоть и жалко маму. Она часто потихоньку плачет. А сойдемся --
и начинаем друг в друга палить электрическими искрами.
Так и сегодня.
Мирно сидели за столом, ели жареную гуттаперчу, потом стали пить кофе.
Лелька рассказывала, как они у себя, на факультете, вычистили целую
компанию помещичьих и поповских сынков и дочек. Мама загорелась, вытаращила
глаза, спросила'
-- Что же, это хорошо? Мы ответили:
-- Конечно, хорошо. Какой смысл для советской власти за счет рабочих и
крестьян давать оружие образования в руки классовых своих врагов?
И началось! "Да если бы в нашу советскую нынешнюю школу пришли Герцен
и Кропоткин, Добролюбов и Чернышевский, то их выбросили бы, как дворянских
и поповских сынков!" И много, много говорила.
Милые детишки от пятидесяти лет и выше! Нам с вами никогда ни о чем не
столковаться. Мы настолько старше вас, настолько опытнее и мудрее, что речи
ваши нам кажутся наивным лепетом. Нам приходится сюсюкать, чтоб
разговаривать с вами, а это очень скучно.
Я маму люблю и даже уважаю, но только -- на расстоянии не ближе как за
километр.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Сегодня я ходила в бюро и просила нагрузки.
Предложили работать библиотекарем при ячейковой библиотеке. Но я, конечно,
отказалась. (Дураков теперь нет.)
Хочу работать при какой-нибудь производственной ячейке, среди рабочих
ребят. Записали руководителем комсомольской политшколы. Ура!
Что-то ждет меня впереди? Сорвусь или справлюсь ?
Дорогой мой товарищ, вы должны справиться, и не средне, а очень
хорошо, должны уметь быть агитатором и пропагандистом, должны суметь
подойти к рабочим ребятам, взять от них все лучшее и дать им все лучшее
свое. А еще нужно забыть себя, забыть слово "я", раствориться в массе и
думать "мы".

x x x



Я и два наши парня ездили в райком. Они оба давно на
политпросветработе, и в этом году им не хотелось быть руководами. Шли и
ворчали.
Я молчала, от волнения горели щеки. Что если в райкоме сделают
предварительную политпроверку, и я не подойду? До черта будет тяжело и
стыдно. Наверное, там будет заседать целая комиссия. Оказалось все очень
просто: в пустой комнате сидел парень. Он нас только спросил, работали ли
мы в этой области, и записал, какой ступенью хотим руководить. Буду
работать на текстильной фабрике, там все больше девчата. С ребятами
интереснее, а с девчатами легче.

x x x



Lieber Genosse!
5 Вы справляетесь со своею работой, и я жму
вашу лапку.

x x x



(Почерк Нинки,) -- Завтра уезжаю в лагерь к своим пионерам.
Вчерашний вечер наполнил мою душу чем-то новым, таким ярким, как
солнце сейчас. У нас в клубе вчера читали пролетарские писатели,-- я видела
и слышала этих пионеров нашей, пролетарской литературы. Потом наши ребята
выступали с критикой. Очень удивил меня Шерстобитов. Он активист, говорит
складно. Один из поэтов прочел два стихотворения, очень хороших, где
рассказывал о лунной ночи и о своей любви к дивчине. Шерстобитов стал его
крыть и заявил, что современная пролетарская молодежь не думает о поцелуях
и лунных ночах, а думает о социализме, что пролетариату чужда "любовь двух
сердец", потому что мысли его заняты мировой революцией. Это как же,
значит? Пролетариат перестанет размножаться? Или будет простая случка, без
всякой любви, как у быков и коров? Притом я хорошо знаю: сам Шерстобитов
здорово крутит с девчонками. И вдруг он навсегда стал мне противен. Вместо
лица вижу у него маску. Очень хотелось бы сбить ее.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Нинка уехала к своим пионерам вот уже две недели.
Как-то без нее скучно. Уж привыкла, чтоб она приходила ко мне из общежития.
Сидим, болтаем, знакомимся: мы, в сущности, очень мало знаем друг друга,
ведь не видались несколько лет. Но я ее очень люблю, и она меня. Она
садится за этот дневник и пишет. Иногда ночует у меня.
Мы вместе с Володькой Черноваловым занимаемся в кружке по диамату.
Читаем, беседуем. Сегодня вышли на улицу, он вдруг говорит таким странным
голосом:
-- Лелька, я тебя люблю. Об этом надо мне много с тобою поговорить.
Я сухо ответила:
-- Много говорить нечего: мое отношение к тебе товарищеское.
Он опустил голову и пошел прочь. Все-таки приятно думать, что есть
парнишка, который всегда рад меня увидеть, пожать мою лапу.

x x x



Почему на фабрике ребята так любят бузить? Как они не устают шуметь и
дурачиться?
Вечер провела в клубе текстильщиков. Один парень поцеловал меня при
ребятах, я реагировала, как на щекотку, ребята смеялись. Так и надо было
сделать: глупо было бы показывать обиду, от этого они бы только еще больше
смеялись.
* * *
Дневник! Я расскажу тебе на ухо то, что меня мучает: я б-о-ю-с-ь своей
аудитории. Перед тем как идти к ребятам, что-то жалобно сосет в груди. Я
неплохо готовлюсь к занятиям, днями и вечерами просиживаю в читальне
Московского комитета, так что это не боязнь сорваться, не ответить на
вопросы, а другое. Но что? Просто как-то неудобно: вот я, интеллигентка,
поварилась в комсомоле, начиталась книг и иду учить рабочих ребят.
Пробуждать в них классовое сознание. Правильно ли это?
Я стараюсь раствориться в их массе, быть такой, как они, даже отчасти
их лексикон переняла, но все это не то. Я все еще одиночка, обособленная и
далекая им.
А в общем все эти рассуждения и самовопросы -- чистейшая
интеллигентщина, от которой начинает тошнить.

x x x



Все-таки я Володьку совсем не отшила. И сказать уже всю правду? Мне с
ним все-таки как-то приятно бывать. Выработалась привычка, вернее --
потребность, с ним видеться. Общая работа, интересные споры -- и первая
ласка. Я уклонялась, не хотела (считала, нет у меня любви "по-настоящему"),
и все-таки поцелуй -- в губы. И после собрания за руку шли домой.

x x x



Сентябрь 1925 г. -- Видимся с Володькой очень часто, вместе читаем. Он
еще какой-то зеленый, на меня смотрит почтительно. Вообще он слишком мне
подчиняется, я этого не люблю.

x x x



Вчера шла по Остоженке, встретила Володьку. Так как ему не хватает
стипендии, то он, чтоб подправить экономику, время от времени
подрабатывает. Теперь он работает на стройке. Шел в брезентовой Спецовке,
весь вымазанный известкой, в пыли. Когда увидел меня, просиял. Как-то эта
встреча меня заставила многое передумать. Полно, уж- такой ли он
интеллигент? Хорошо он выглядел в спецодежде.
Мы взялись за руки, было солнце и желтеющие листья ясеней над
церковной оградой. Он позвал меня к себе домой. Умылся, вытирал мозолистые
руки полотенцем. Смотрела на свои руки и думала: не так уж они много
работали физическим трудом, так что особенно мне чваниться нечем.
Пили чай. На окне стоял в горшке большой куст белых хризантем. Я
невольно все время поглядывала на цветы, и не было почему-
то покоя от вопроса: почему цветы? Сам он их себе купил или... принес
ему кто-нибудь? Купит ли себе парень сам цветы? Или станет ли парень парню
приносить цветы?
Я не выдержала. Ужасно глупо. Он что-то рассказывал, а я вдруг с
обидой, с задрожавшими губами, прервала его:
-- Откуда у тебя эти цветы?
Он замолчал, поднял брови, пристально поглядел на меня,-- вдруг
расхохотался, крепко охватил меня и стал целовать. Дурак!

x x x



Нинка воротилась в Москву. Виделись с нею. Много рассказывала о своей
работе с пионерами.

x x x



(Почерк Нинки.) -- Октябрь, морозистый и звонкий... А в душе совсем не
звонко. Все, что есть во мне так наз. пролетарского, все это -- начало,
чуждое мне. В этом я убедилась. Потому-то мне и скверно так сегодня,
потому-то так нелепы были сегодняшние мои поступки. Все мысли мои о том,
что я стала "настоящей" комсомолкой,-- буза. Та же внешность -- кожаная
куртка и красная косынка, не хватает стриженых косм и папироски в зубах. Но
этого не будет, хотя могло быть легко. Но не сейчас. Ша! Довольно
подделок,-- сказала я себе.

x x x


(Почерк Лельки.) -- Ничего не понимаю. Что все это значит?

x x x



(Почерк Нинки.) -- Минутное настроение. Мне тогда было очень тяжело.

x x x



(Почерк Лельки.) -- Пишу после почти двухмесячного перерыва. Многое
было, но не стоит записывать.
Вчера вечером произошел очень нервный и очень тяжелый разговор с
Володькой.

 

  • Нет, Володька, брось! То, что между нами было,-- это не любовь.
    Это так у меня было -- интерес к никогда еще не испытанному, тоска по
    настоящей любви.




То кровь кипит, то сил избыток.

Повторю еще раз: по-настоящему я полюблю только парня-рабочего,
настоящего, пролетария по духу и по крови.
И он -- плакал! Какой странный и неприятный вид, когда плачет мужчина!
Он мне орошал руки своими слезами, целовал руки, как барышням целовали в
дореволюционные времена, так что они стали совсем мокрые.
Я засмеялась.
-- Чего ты?
-- Никогда до сих пор не видала, как плачут взрослые мужчины. Смешно.
И стала вытирать руки носовым платком.
Он вскочил. Быстро надел пальто. Стало стыдно. Я, как стояла к нему
спиной, так подалась, откинула голову и с ласковым призывом подставила ему
под губы лоб. Но он положил мне сзади руки на плечи и, задыхаясь, прошептал
на ухо:

О, не бойтесь я не нищий!
Спрячьте ваше подаянье!

И выбежал.
Стыдно черт те как.



Страниц: Страница 1 из 20 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Сестры (.doc)


Просмотров: 13241 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru