Вересаев В.В. – На повороте



   -- Молчи ты, плюгаш паршивый! Предатель! Я с тобою и разговаривать не хочу... Владимир Николаевич,-- обратился он к Токареву,-- пойдемте в купальню, как полагается приличным людям.

   Он взял Токарева под руку и важно прошел с ним в купальню.

   -- Ишь, всю купальню замочили! Порядочному человеку и выкупаться нельзя!

   -- Ну, вправду, ребята, чур, не брызгаться! Будет! -- сказал Борисоглебский.

   Вегнер и Сергей поплыли на ту сторону пруда. Митрыч три раза окунулся в купальне и вылез в пруд.

   -- У-y, пес твою голову отверти! Хорошо!

   Он в восторге гоготал, подпрыгивал и окунался до плеч. Токарев тоже влез в воду. Только Шеметов стоял, опираясь о перекладину купальни, и болтал ногою в воде. Он ворчливо говорил:

   -- Ключи у вас здесь какие-то бьют на дне, что ли? Вода какая холодная!

   -- Лезь, Сашка, а то опять обрызгаю! -- крикнул с того берега Сергей.

   -- Я тебе "обрызгаю"! -- погрозился Шеметов и вздохнул.-- Нет, ей-богу, я нахожу это прямо безнравственным: зачем я буду насиловать свое тело? Я и без того прозяб, инстинкт тянет меня согреться, а какой-то нелепый долг повелевает лезть в холодную воду.

   Митрыч стоял по грудь в воде и мылил голову. Шеметов встрепенулся, тихонько сосколь-знул в купальню и исчез под водою.

   -- У-у-уй!!! -- завопил Митрыч и шарахнулся к берегу.

   Из воды вынырнуло смеющееся лицо Шеметова.

   -- Ну, брат, напугал ты меня! Я думал -- рак!

   -- "Ра-ак..." Будешь ты вперед "Проклятый мир" заставлять меня петь?

   Сергей крикнул:

   -- Ну, ребята, одевайся! Скорей! А то поздно будет!

   Они оделись и пошли к Дому.

   На широкой каменной террасе, заросшей диким плющом, кипел самовар. Все уж пили чай. Конкордия Сергеевна растирала деревянною ложкою горчицу в глиняной миске.

   Катя выставила из-за самовара свое розовое молодое лицо и лукаво спросила:

   -- Какую это вы, Шеметов, песню пели на берегу?

   Шеметов вздохнул:

   -- Это мы с Митрычем спевались. Дуэт из "Демона". Он Демона пел, а я Тамару,-- томно сказал он.-- А что, хорошо? Производит эстетическое впечатление?

   -- Прелестно! Производит...

   -- То-то! -- проворчал Шеметов.-- А вы думали, что только вы способны доставлять эстетическое наслаждение, разыгрывая своих Шопенгауэров?

   Катя расхохоталась и в восторге забила в ладоши. Варвара Васильевна невинно спросила:

   -- А это хороший композитор -- Шопенгауэр?

 

   -- Он Шопена хотел сказать! -- засмеялась Катя. И все засмеялись. Шеметов презрительно оглядывал их.

   -- Смеются!.. Как будто композиторы бывают только в области музыки!

   -- А где ж они еще бывают? -- спросил Вегнер.

   -- Где! Да хоть в философии. Среди твоих немцев есть целый ряд философов-композиторов, -- например, тот же Шопенгауэр, Ницше... Платон...

   -- Да Платон вовсе не немец.

   -- Поэтому я об нем и не говорю. Вот еще -- Фихте...

   -- Ну, ну, припомни, каких ты еще философов слышал,-- засмеялся Сергей.-- Вали: Гегель, Лейбниц, Шеллинг, Кант...

   Шеметов сердито ответил:

   -- Нет, они были сухими рационалистами. В них не было этого... порыва, экстаза, что ли...

   -- Какой нахал! -- вздохнул Вегнер.

   -- А каким голосом говорит свирепым, как будто хочет смертоубийство совершить? -- воскликнула Варвара Васильевна.

   -- Я самым обыкновенным голосом говорю.

   -- Да, обыкновенным! -- сказала Катя.-- Мама, смотри, он тебе голову скусит! Налей ему поскорее чаю, умилостивь его!

   -- А, чтоб вас бог любил! -- смеялась Конкордия Сергеевна, разливая в стаканы чай.

   Все усердно ели и пили. Пришел Василий Васильевич, загорелый старик в больших сапогах и парусиновом пиджаке. Конкордия Сергеевна налила ему чай в большую, фарфоровую кружку с золотыми инициалами. Василий Васильевич стал пить, не выпуская из рук черешневого мундшту-ка с дымящеюся папиросою. Он молча слушал разговоры, и под его седыми усами пробегала легкая, скрытая усмешка.

   Таня встала.

   -- Ну, господа, напились? Пойдемте!

   -- Идем!

 

   V

 

   Быстрым шагом они шли по дороге среди ржи. Солнце садилось в багровые тучи. Небо было покрыто тяжелыми, лохматыми облаками, на юге стояла синеватая муть.

   Безветренный, неподвижный воздух как будто замер в могильной тишине.

   Сергей, с странным, нервным блеском в глазах, радостно потер руки.

   -- Гроза будет! Чуется в воздухе!

   -- Господа, пойдемте подальше! -- оживленно сказала Таня.-- Ведите, Сергей Васильевич!.. Да поскорее, господа, что так медленно?

   Катя засмеялась:

   -- Медленно! И так почти бежим.

   -- Правда; гроза будет? -- встрепенулась Темпераментова.-- Так тогда лучше воротиться, захватить калоши; а то все утонем.

   Шеметов проворчал:

   -- От утопления калоши не могут спасти.

   Ольга Петровна радостно засмеялась и поправилась:

   -- Не от утопления, а чтоб ноги не промочить.

   Митрыч неуклюже шагал по пыли своими большими сапогами. Слегка заикаясь, он заговорил:

   -- Не только не спасут калоши, а в них и топиться ходят. У нас в селе, где мой батька пса-ломщиком служил, был поп, у него сын, в семинарии учился со мною. Смирный был мальчишка, того... Скромный. Ну, ладно. Вот раз попал он в компании на ярмарку,-- то, другое, и напился вдрызг, до риз положения; не знает, как домой попал. Утром проснулся -- голова трещит, лохма-тый; лежит и стонет: "Олёна, а Олёна! Подай мои колоши!.." У нас там, в Олонецкой губернии, на о говорят. Вышел на двор, вцепился в волосы... "О, позор, позор!.. Где мои колоши? Пойду утоплюся!.."

   Катя вдруг воскликнула:

   -- Господа, посмотрите, что наверху делается!

   Тучи -- низкие, причудливо-лохматые -- горели по всему небу яркими красками. Над головою тянулось большое, расплывающееся по краям, облако ярко-красного цвета, далеко на востоке нежно розовели круглые облачка, а их перерезывала черно-лиловая гряда туч. Облако над головою все краснело, как будто наливалось кроваво-красным светом. Небо, покрытое странными, клубящимися тучами, выглядело необычно и грозно.

   -- Смотрите, господа, смотрите, какое у Митрыча красное лицо,-- засмеялась КатяГ

   -- Да у вас еще краснее,-- возразил Шеметов.

   -- У всех, у всех! Господа, посмотрите друг на друга! И дорога! и всё!

   Лица были алы, дорога и рожь казались облитыми, кровью, а зелень пырея на межах выглядела еще зеленее и ярче. На юге темнело, по ржи изредка проносилась быстрая нервная рябь. Потянуло прохладою, груди бодро дышали.

   -- Вперед, господа, вперед! -- торопила Таня.-- Эх, славно!

   Они шли как раз навстречу надвигавшимся с юга тучам. Там поблескивала молния, и слышалось глухое ворчание грома. Облако над головою сузилось, вытянулось и стало лиловым. Все облака наверху стали темнеть.

   Варвара Васильевна сказала:

   -- А там-то какая идиллия, посмотрите! На севере, на бирюзово-синем небе, белели легкие облачка, все там было так тихо, мирно и спокойно...

   -- Туда посмотреть и потом сразу обернуться сюда -- совсем два различных мира.

   Далеко на дороге взвилось большое облако пыли и окутало серевшие над рожью крыши деревни. Видно было, как на горе вдруг забилась старая лозина. Ветер рванул, по ржи побежали большие, раскатистые волны. И опять все стихло. Только слышалось мирное чириканье птичек. Вдали протяжно свистнула иволга.

   -- Господа, не присядем ли мы здесь на минутку? -- сказала Ольга Петровна.

   У перекрестка дороги шел углом невысокий вал, отгораживавший мужицкие конопляники. По ту сторону дороги высился запущенный сад, сквозь плетень виднелись заросшие дорожки и куртины.

   Таня враждебно оглядела Темпераментову.

   -- Ну, вот еще!.. Дальше, господа, дальше пойдем!

   Токарев решительно сказал:

   -- Нет, я тоже устал, присядем.

   -- Ну, что ж, присядем,-- согласилась Варвара Васильевна.

   Ольга Петровна, Катя и Вегнер устало опустились на вал.

   -- Погодите, давайте тогда большинством голосов решим,-- предложила Таня.

   Токарев возмутился.

   -- Я решительно не понимаю, как такие вещи можно решать большинством голосов! Я удивляюсь, у тебя нет самого элементарного чувства товарищества. Многие устали, не могут идти, а ты хочешь большинством голосов заставить их тащиться за собою.

   -- Да о чем тут говорить? Отдохнем немного, того... покурим, и пойдем дальше,-- примири-тельно произнес Митрыч и сел.

   И все сели. Таня презрительно повела головою.

   -- Эх вы, ползучие люди!

   Она продолжала стоять и жадно глядела в надвигавшиеся тучи.

   Черно-синие, тяжелые, они медленно нарастали, поблескивая молниями. Гром доносился уже совсем явственно; за полверсты, на склоне горы, вдруг бешено забилась и зашумела роща, и этот шум было странно слышать рядом с неподвижным, молчащим садом. Вскоре заревел и он; деревья заметались, сверкая изнанкою листьев.

   Сергей продекламировал:

 

   Ночь будет страшная, и буря будет злая.

   Сольются в мрак и гул и небо и земля...*

 

   Токарев удивился.

   -- Сергей Васильевич, вы знаете Фета?

 

   * Из стихотворения А. А. Фета "Приметы" (1854--1855).

 

   Удивился и Сергей.

   -- А почему бы мне его не знать? Очень даже его люблю!

   -- Сережа, прочти все стихотворение! -- коротко сказала Варвара Васильевна, подперев подбородок и глядя вдаль.

   Таня стояла и жадно дышала бодрым, прохладным ветром.

   -- Господи, я положительно этого не могу понять!.. Тут настоящая, живая гроза идет, а они сидят и стихи читают про грозу!.. А ну вас! Шеметов, пойдемте вперед! Мы воротимся.

   -- Идем! -- Шеметов вскочил.

   -- А, черт! Я тоже с вами! Чего тут киснуть? -- Сергей тоже вскочил.

   Они втроем пошли по дороге навстречу ветру. На юге сверкали яркие зигзаги молний, гром доносился громко, но довольно долго спустя после молний. Далеко на дороге, на свинцовом фоне неба бился под ветром легкий светло-желтый шарф на голове Тани и ярко пестрели красная и синяя рубашки Сергея и Шеметова.

   Митрыч лежал на животе и жевал сухую былинку.

   -- А гроза-то замешкается! -- лениво сказал он.

   Тучи, действительно, как будто остановились, ветер упал. Наверху вяло двигались клочков-ые облака -- серые, бессильные. Наступила тишина -- природа словно подозрительно прислуши-валась. Потом вдруг все оживилось. Птицы беззаботно зачирикали.

   Варвара Васильевна глядела на неподвижные тучи.

   -- Господи, да ведь они вправду остановились!

   -- А те-то, несчастные! -- засмеялась Катя. -- Смотрите: стоят и ждут!

   Митрыч зычно крикнул: -- Эй-эй, ребята! Спектакль отложен, ворочайтесь!

   Прошло пять минут, десять. Воздух и небо были неподвижны. Таня, Сергей и Шеметов повернули назад.

   -- А что, хорошая гроза? -- спросила Катя.

   Шеметов повалился на траву.

   -- О позор, позор! Где мои колоши? Пойду, утоплюся!

   -- Ну, свалился! -- возмутилась Таня. -- Вставайте же, господа, пойдемте, наконец! Неужели еще не отдохнули?

   Встали и пошли дальше. Темнело. Тучи на юге висели неподвижно, помигивая молниями. Дорога, обогнув овсы, шла в густой Давыдовский лес.

   Варвара Васильевна заговорила:

   -- Эх, славная вещь гроза! Люблю ее! Странное она производит впечатление; она так подни-мает, в ней есть что-то такое уверенное, несомненное и творческое... Кажется, -- здесь, под грозой, не может быть никаких раздумий и колебаний; все, что будешь делать, будет хорошо нужно и будет как раз то, что и следовало делать. А как это хорошо, -- действовать, не раздумывая, когда тебя подхватит и понесет вперед большая, могучая сила!..

   -- Оно так теперь и есть, -- сказала Таня.

   Варвара Васильевна помолчала.

   -- Где же оно есть? Так, на минуту, нам показалось было, что что-то есть. Но это оказалось миражом. Опять все замутилось, опять темно; всё по-обычному мелко, вяло и слабо. И нет, нет того революционного прилива, который бы подхватил людей целиком, нет бодрящего воздуха, в котором бы и слабые крепли, и падали бы сомнения, и рос бы дух. Дорога была найдена, но она оказалась книжною. Таня воскликнула:

   -- Господи, "книжною"?.. Варя, вы, значит, совсем слепы, вы ничего не видите кругом!

   -- Я все, мне кажется, вижу. Робкие, слабые намеки на что-то... Помнится, Достоевский говорит о вечном русском "скитальце"-интеллигенте и его драме. Недавно казалось, что вопрос, наконец, решен, скиталец перестает быть скитальцем, с низов навстречу ему поднимается огром-ная стихия. Но разве это так? Конечно, сравнительно с прежним есть разница, но разница очень небольшая: мы по-прежнему остаемся царями в области идеалов и бесприютными скитальцами в жизни.

   Сергей раздраженно пожал плечами.

   -- Что ты такое городишь? Я решительно ничего не понимаю! -- Лицо его, с тех пор как они с Таней и Шеметовым воротились к перекрестку, было злое и серое.

   -- Я говорю, что у нас все хорошо и стройно только в теории. Вот мы идем вместе и разгова-риваем -- люди всё благомыслящие и единомыслящие. Наши идеалы велики и светлы, мы горды собою и своим миросозерцанием. Но столкнешься с жизнью,-- и все это тускнеет, и все становит-ся таким маленьким и жалким по своей беспочвенности... И жизнь говорит: ты горда собою, и горда по праву, и как ты можешь поступаться всею полнотою и правдою твоих идеалов? Но вместе с этим,-- а может быть, как раз вследствие этого,-- ты слепа и неумела, и жизнь тебя отметает... Иногда мне почти кажется, что я слышу прежнее страшное: не суйся!..

   Таня хотела возразить, но Варвара Васильевна продолжала:

   -- И вот возникают вопросы: идти на два или на десять шагов впереди стихийного движе-ния? В какой степени созрело революционное сознание рабочего класса? Сами эти вопросы подлы, подлы по самой сути, они оскорбительны для меня и ставят меня в фальшивое положение: я не могу отрекаться от самой себя. Но то -- могучее, стихийное,-- оно меня не признаёт, а во мне нет силы, я -- ничто, если не захочу признать этого стихийного и его стихийности.

   -- Черт знает, что такое! -- возмутилась Таня.-- Вот так вопросы! На два, на десять шагов вперед! Что мне за дело до этого? Я хочу идти полным шагом, и плевать мне на все и на всех. Кто отстанет,-- догоняй, а этак, как начнут все один к другому приноравливаться, то все и будут топтаться на месте!

   Сергей в восторге воскликнул:

   -- Браво, Татьяна Николаевна! Вот! Вот это самое и есть! Всё стихийность, стихийность... Еще новый бог какой-то, перед которым извольте преклоняться! На себя нужно рассчитывать, а не на стихийность! Стану я себя отрицать, как же! Черта с два!.. Смелее нужно быть, нужно идти на свой собственный риск и полагаться на собственные силы,-- только! Будь она проклята, эта стихийность!

   -- Верно, верно! -- согласился и Борисоглебский.-- Что она мне за указ, стихийность эта? Злость у меня тут есть здоровенная,-- он ударил себя кулаком в грудь,-- ну и ладно. Больше мне ничего не нужно!

   Шеметов ворчливо возразил:

   -- Ну, и тешьтесь в таком случае бирюльками, гарцуйте со своею злостью в безвоздушном пространстве! А я не понимаю и не признаю, что подлого в тех вопросах, о которых говорит Варвара Васильевна. Да, весь вопрос именно в том,-- на два или на десять шагов вперед? Для меня стихийность только и дорога; самый важный, самый главный вопрос,-- как к ней примк-нуть. А вы -- кучка гарцующих,-- и будете себе гарцевать, пока совершенно независимо от вас к вам подойдут низы... Вы сколько уж времени,-- тридцать, сорок лет гарцуете с вашею полнотою революционных идеалов?..

   Они шли теперь по лесной поляне, среди леса. Вокруг поляны теснились темные, кудрявые дубы, от них поляна имела спокойный и серьезный вид. Тучи на юге все росли и темнели, но ветру не было, и стояла глухая тишина.

   Токарев молча шел и задумчиво слушал. На душе было тяжело: все спорили горячо и страст-но, вопросы спора, видимо, имели для них жизненный, кровный интерес. Он старался и себя наст-роить на такой лад, но мысль оставалась холодною, и он чувствовал себя чуждым и посторонним.



Страниц: Страница 4 из 12 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>

Скачать Вересаев В.В. – На повороте (.doc)


Просмотров: 8057 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru