Вересаев В.В. – На повороте



   II

   В широком коридоре больницы пахло валерианкой и мятой. Таня постучала в небольшую белую дверь. Ответа не было. Она отворила дверь. Комната была пуста.

   -- Ну, так я и думала. Вари еще нет. А уж второй час. Наверно, помогает кому-нибудь управляться. Я положительно не видывала, чтоб человек когда-нибудь так работал. С утра до ночи возится с больными, все служащие выезжают на ней и сваливают на нее всю работу, а она и в ус себе не дует.

   Комната была большая и чистая, два окна выходили в больничный сад.

   Токарев сел в кресло и закурил папиросу. Таня прошлась по комнате, остановилась перед этажеркою и стала пересматривать книги. За дверью тонкий женский голос спросил:

   -- Варенька, вы у себя?

   Таня поморщилась.

   -- Ее нет здесь.

   В комнату, с книжкою в руках, вошла молодая девушка в сером платье -- бледная, с круглыми, странно-светлыми голубыми глазами. Токарев поднялся с кресла. -- Здравствуйте, Татьяна Николаевна. Варенька скоро придет?

   -- Не знаю я,-- хмуро ответила Таня.

   Девушка растерянно поглядывала на Токарева. Таня пробурчала:

   -- Мой брат. Ольга Петровна Темпераментова.

   Темпераментова почтительно пожала руку Токарева.

   -- Я очень рада, мне Варенька столько рассказывала про вас. Она ужасно рада, что вы перебираетесь из Пожарска в Томилинск... Я эти дни как раз вспоминала об вас: я вот читаю Варенькину книжку, Энгельса, "О происхождении семьи", с вашею надписью ей... Какая книжка, просто замечательно! Так глубоко, так ясно все изложено... Как неопровержимо доказывается правильность материализма...

   Слова сыпались, как мелкие горошины,-- ровные, круглые и сухие. На душе сразу стало сухо и пусто. Токарев слушал, стараясь изобразить на лице внимание. Таня села к окну и стала читать. А Ольга Петровна со своими растерянными, странно-голубыми глазами продолжала высыпать свое восхищение от книжки.

   Пришла, наконец, Варвара Васильевна. Она сняла больничный халат, поспешно вышла и воротилась с горячим кофейником. Сиделка внесла поднос с чашками.

   -- Ну, слава богу. Свободна,-- облегченно вздохнула Варвара Васильевна и села на кровать.

   -- Долгонько вы "освобождались",-- с улыбкой заметил Токарев.

   Темпераментова влюбленными глазами следила за Варварой Васильевной.

   -- Ведь вы не знаете, Варенька такая добросовестная. Всем ей нужно помочь, за всем присмотреть. Главный доктор прямо говорит, что ею держится вся больница...

   -- Варя, пойдемте сейчас к Будиновским,-- прервала Таня.-- Володя хотел бы повидать Марью Михайловну.

   -- Отлично. Сейчас после кофе и пойдем.

   Сели пить кофе. Ольга Петровна сыпала своим пустым разговором, время шло томительно и угнетающе. Все поспешили кончить.

   Вышли на улицу. Таня шла, нахмуренная и злая.

   -- По-моему, это профанация Энгельса -- давать его читать таким госпожам. Не понимаю, чего вы возитесь с нею. Ведь пять минут пробыть с нею -- это каторга.

   -- Скучновата она, верно,-- согласилась Варвара Васильевна.-- Да и навязчива немножко. А все-таки она очень хороший человек... и несчастный. С утра до ночи бегает по урокам, на ее руках больной отец и целая куча сестренок; из-за этого не пошла на курсы...

   На тихой Старо-Дворянской улице серел широкий дом с большими окнами. Густые ясени через забор сада раскинули над тротуаром темный навес. Варвара Васильевна позвонила. Вошли в прихожую. В дверях залы появилась молодая дама в светлой блузе -- белая и полная, с красивыми синими глазами.

   -- А-а, Варенька! Редкий гость.-- Она радостно поцеловалась с Варварой Васильевной. Потом с недоумевающею улыбкою прищурила близорукие глаза на Токарева.

   -- Не узнаете, Марья Михайловна? -- улыбнулся Токарев.

   -- Ах, господи, да это Владимир Николаевич! Я слышала от Вареньки, что вы перебираетесь в Томилинск... Как же вы изменились! Ну, здравствуйте, здравствуйте! -- Она крепко, несколько раз, пожала руку Токарева.-- Пойдемте, господа, в кабинет... Боря, иди сюда! К нам гости!

   Мягко ступая летними башмаками, из кабинета медленно вышел высокий, плотный госпо-дин с русою бородкою, остриженною клинышком. Марья Михайловна перезнакомила всех. Вошли в просторный, прохладный кабинет.

   -- Это Токарев, Владимир Николаевич... Я тебе часто рассказывала про него. Приятелями были в Петербурге.

   На дубовом письменном столе в порядке лежали книги и бумаги. Солнечные лучи, пробива-ясь сквозь жалюзи, весело играли на зеленом сукне стола и на яркой бронзе письменных принад-лежностей. У окон величественные латании, нежные ареки и кенции переплетали узоры своих листьев. В кабинете было комфортно и уютно.

   -- Я слышал, вы переселяетесь к нам в Томилинск? -- медленно спросил Будиновский, глядя на Токарева спокойными, серьезными глазами.

   Он стал расспрашивать Токарева о его прежней жизни, слушал и сочувственно кивал голо-вою. Токарев рассказывал, а сам приглядывался к Марье Михайловне. В Петербурге, курсисткой, она была тоненькая и худенькая, с большими, чудесными глазами, полными беспокойства и вопроса. Теперь глаза смотрели мягко и удовлетворенно. Красивое, полное тело под легкою блузою дышало тихим покоем.

   -- Да, Варвара Васильевна, я вам хотел сообщить,-- вспомнил Будиновский.-- Вы простите меня, но я вашего заявления до сведения управы не довел.

   Варвара Васильевна нахмурилась и холодно сказала:

   -- Очень жаль. В таком случае я сама напишу председателю.

   -- Вот, Владимир Николаевич, подействуйте хоть вы на Варвару Васильевну,-- с улыбкой обратился Будиновский к Токареву.-- Весною на земском собрании мы единогласно постановили выразить Варваре Васильевне благодарность за ее сердечное и добросовестное отношение к боль-ным в нашей больнице. Послали ей соответственную бумагу, а она в ответ подала мне заявление, что не нуждается в нашей благодарности... Ну как можно это делать?

   -- А как можно благодарить человека за то, что он исполняет взятые на себя обязанности? -- резко возразила Варвара Васильевна.-- Благодарят за самое обыкновенное исполнение своих обязанностей! Да ведь это дико! Этак скоро дождешься еще благодарности за то, что не обворо-вываешь больных и не берешь с них взяток!

   Будиновский улыбался, забавляясь ее негодованием.

   -- Мы благодарили вас именно за особенное отношение к своим обязанностям, а не за обычное, формальное; отзвонил, и с колокольни долой!

   -- Ну, не стоит об этом говорить! Дело само по себе слишком ясно. Я работаю вовсе не для вашего земского собрания, и мне решительно все равно, одобряет оно меня или порицает.

   В ее голосе зазвенели слезы обиды. Она быстро прошлась по кабинету и, закусив губу, остановилась у окна. Будиновский посмеивался. Токареву тоже было немножко смешно. Таня слушала, внимательно насторожившись, глаза ее блестели; у нее создавался новый план.

   Вошла горничная и доложила, что подано кушать. Марья Михайловна встала.

   -- Господа, пойдемте обедать!

   Направились в столовую. Таня отстала от других и остановила Будиновского.

   -- Борис Александрович, мне нужно с вами поговорить.

   Будиновский с удивлением посмотрел на Таню и любезно сказал:

   -- Пожалуйста! В чем дело?

   -- Видите ли... Вы сейчас рассказывали, как довольна управа службою Варвары Васильев-ны. Ей еще год нужно отслужить стипендию... Нельзя ли, во внимание к ее выдающейся деятель-ности, устроить так, чтоб простить ей этот год?

   Будиновский, наклонив голову, внимательно слушал.

   -- Я не совсем вас понимаю... Зачем ей это нужно?

   -- Затем, что тогда она может уехать отсюда,-- в Петербург, например. Ее только отслужи-вание стипендии и удерживает здесь.

   -- Я этого не знал.

   Будиновский в замешательстве погладил бородку и медленно прошелся по кабинету.

   -- Откровенно говоря, мне сделать это чрезвычайно неудобно. Вы знаете, Варвара Васи-льевна -- двоюродная сестра моей жены. На меня и так все косятся за мой последний доклад о недостатках постановки народного образования в нашей губернии; если же я предложу сделать, что вы желаете, то все скажут, что я "радею родному человечку"*.

 

   * Заимствование у А. С. Грибоедова (см. комедию "Горе от ума", действие 2, явление 4).

 

   -- Господи, стоит на это обращать внимание!

   -- Очень даже стоит,-- серьезно возразил Будиновский.

   -- Что же теперь делать? -- Таня задумалась. Вот что: тогда познакомьте меня с каким-нибудь другим влиятельным членом управы.

   "Вот неугомонная!" -- подумал Будиновский и неохотно ответил:

   -- Сейчас все разъехались из города. Раньше осени все равно ничего нельзя сделать.

   -- Господа! Идите же обедать! -- крикнула из столовой Марья Михайловна.

   Таня быстро сказала:

   -- Только, пожалуйста, не говорите Варе о нашем разговоре.

   Они пошли в столовую. По тарелкам уж была разлита ботвинья с розовыми ломтиками лососины и прозрачными кусочками льда. На конце стола сидел рядом с бонной шестилетний сын Будиновских, в матроске, с мягкими, длинными и кудрявыми волосами. Он с любопытством глядел на Токарева и вдруг спросил:

   -- Зачем у тебя синие очки?

   -- Ах, Кока, ну что тебе за дело? -- рассмеялась Марья Михайловна.-- У дяди глазки болят.

   -- Глазки болят... Тогда нужно компрессы,-- уверенно сказал Кока.

   -- Какой опытный окулист! -- улыбнулся Будиновский Токареву.

   Марья Михайловна вздохнула.

   -- Да, тут станешь опытным!.. Всю эту зиму он у нас прохворал глазами; должно быть, простудился прошлым летом, когда мы ездили по Волге. Пришлось к профессорам возить его в Москву... Такой комичный мальчугашка! -- Она засмеялась.-- Представьте себе: едем мы по Волге на пароходе, стоим на палубе. Я говорю. "Ну, Кока, я сейчас возьму папу за ноги и брошу в Волгу!.." А он отвечает: "Ах, мама, пожалуйста, не делай этого! Я ужасно не люблю, когда папу берут за ноги и бросают в Волгу!.."

   Все рассмеялись. Кока, ухмыляясь, оглядывал смеющихся.

   В передней раздался звонок. Вошел красивый студент в серой тужурке, с ним молодая девушка -- розовая, с длинною косою. Это приехали за Варварой Васильевной из деревни ее брат Сергей и сестра Катя.

   Сергей, только что вошел, быстро спросил:

   -- Получила отпуск?

   -- Получила!

   -- Чудесно! Значит, едем!

   -- Сережа, Катя! Садитесь скорей, ешьте ботвинью! -- сказала Марья Михайловна.

   Пришедшие поздоровались. Сергей крепко и радостно пожал руку Токареву,-- видимо, он уж слышал о нем от сестры.

   -- А мы с Катей приехали, сунулись к тебе,-- обратился Сергей к Варваре Васильевне.-- Тебя нету, сидит только девица эта... Как ее? С психологической такой фамилией. Сказала, что вы сюда пошли... Ну, а ты, шиш, как поживаешь? -- спросил он Коку.-- Дифтеритом не заразился еще? Пора бы, брат, пора бы тебе схватить хороший дифтеритик.

   -- Ах, Сережа, ну что это такое?! -- воскликнула Марья Михайловна.

   -- Нет, ей-богу, следовало бы ему заразиться! Живут в деревне, мать -- по образованию фельдшерица и не позволяет бабам приносить к себе больных ребят,-- заразят ее Коку!

   Марья Михайловна заволновалась.

   -- Ну, Сережа, мы лучше об этом не будем говорить! Я не могу заниматься общественными делами. Женщина, имея детей, должна жить для них -- это мое глубокое убеждение.

   Сергей изумленно вытаращил глаза.

   -- Какое же это общественное дело -- каломелю или хинину дать ребенку?

   -- Мы делаем для народа все, что можем. Благодаря Борису в нашем уезде прибавлено восемь новых фельдшерских пунктов, увеличена сумма, отпускаемая на лекарства... Мы за это имеем право не подвердать опасности Коку. Я могу жертвовать собою, а не ребенком... Владимир Николаевич, что ж вы себе лафиту не наливаете? Боря, налей Владимиру Николаевичу... Нет, право, эта молодежь -- такая всегда прямолинейная,-- обратилась она к Токареву.-- Недавно продали мы наше мценское имение,-- только одни расходы с ним. Сережа смеется: будете, говорит, теперь стричь купоны?.. Я решительно не понимаю,-- что ж дурного в том, чтоб купоны стричь? Почему это хуже, чем хозяйничать в имении?

   -- Я ничего против купонов не имею,-- возразил Сергей с легкой улыбкой.-- Но Борису Александровичу не восемьдесят лет, чтобы сидеть на ворохе бумаг и резать купоны.

   -- Это все равно. Мы не имеем права рисковать капиталом.

   -- Почему так?

   Марья Михайловна поправила кольца на белых, мягких пальцах.

   -- Деньги от мценского имения целиком должны остаться для Коки.

   После цыплят подали мороженое, потом кофе. Сергей перешептывался с Таней. Будиновский курил сигару и своим медленным, слегка меланхолическим голосом рассказывал Токареву об учрежденном им в Томилинске обществе трезвости.

   -- А какую прекрасную публичную лекцию в пользу этого общества прочел у нас недавно Осьмериков, Алексей Кузьмич,-- обратилась Марья Михайловна к Токареву.-- О рентгеновских лучах... Это учитель гимназии нашей,-- такой талантливый человек, удивительно! И как его дети любят! Вот, если бы у нас все такие учителя были, я бы не боялась отдать Коку в гимназию.

   -- Действительно, удивительно дети его любят,-- сказала Варвара Васильевна.-- Весною встретилась я с ним на улице, идет в целой толпе гимназистиков. Разговариваю с ним, а маль-чуган сзади стоит и тихо, любовно гладит его рукою по рукаву... Так жалко его, беднягу,-- в злейшей чахотке человек.

   -- Только ужасно долго он лекцию эту читал,-- улыбнулась Марья Михайловна.-- Два часа без перерыву. Хоть и демонстрации были, а все-таки утомительно слушать два часа подряд.

   -- Да, у нас вообще не привыкли долго слушать,-- сказал Токарев.-- Вот в Германии, там простой рабочий слушает речь или лекцию три-четыре часа подряд, и ничего, не устает.

   -- Так это почему? Они сидят себе, пьют пиво и слушают; женщины вяжут чулки... Когда чем-нибудь занимаешься, всегда легче слушать. Да вот, например, мы иногда с Борисом читаем по вечерам "Русское богатство". Я читаю, а он слушает и рисует лошадиные головки. Это очень помогает слушать.

   Сергей расхохотался.

   -- Ч-черт знает, что такое... Лошадиные головки... А ведь остроумно вы это придумали!

   Он смеялся самым искренним, веселым смехом. Будиновский сконфузился и нахмурился.

   -- Ну, Маша, что ты такое рассказываешь? Просто, я вожу машинально карандашом по листу, а по твоему рассказу выходит так, что без лошадиных головок я и слушать не могу.

   Марья Михайловна стала оправдываться.

   -- Нет, я только говорю, что это все-таки помогает сосредоточиваться. Ведь, правда, как-то легче слушать.

   Сергей несколько раз замолкал и опять прорывался смехом. Таня скучала. Варвара Василье-вна перевела разговор на другое.

   Опять раздался звонок. Вошел господин невысокого роста и худой, с большою, остриженною под гребешок головою и оттопыренными ушами; лицо у него было коричневого, нездорового цвета, летний пиджак болтался на костлявых плечах, как на вешалке.

   -- А-а, Алексей Кузьмич! -- приветливо протянула Марья Михайловна.-- Вот легок на помине. А мы только что говорили о вашей лекции. Все от нее положительно в восторге.

   -- Угу! -- пробурчал Осьмериков и подошел поздороваться,-- подошел, втянув наклонен-ную голову в поднятые плечи, как будто ждал, что Марья Михайловна сейчас ударит его по голове палкою.

   -- Ну, здравствуйте,-- сказал он сиплым голосом, сел и нервно провел рукой по стриженой голове.-- А я слышал от Викентия Францевича, что вы приехали, вот забежал к вам... Да, вот что! Кстати! -- Осьмериков тусклыми глазами уставился на Сергея.-- Скажите, вы не знаете, Коло-менцев Александр кончает в этом году?

   -- Уж кончил, кажется,-- небрежно ответил Сергей.-- Даже при университете оставлен.

   -- А-а! -- хрипло произнес Осьмериков.-- Дай бог дай бог!

   -- Ну, не знаю, чего тут "дай бог". Ведь это полнейшая бездарность.

   Осьмериков своим сиплым, срывающимся голосом возразил:

   -- Зато работник! Это гораздо важнее! Для жизни нужны работники, а не одаренные люди... Ох, уж эти мне одаренные люди! Вы мне, пожалуйста, не говорите про них, я им ничего не доверю, никакого дела,-- вашим "одаренным людям".

   -- Одн-нако! -- удивился Сергей.-- Уж что-что другое, а бездарность-профессор -- это нечто прямо невозможное.

   -- Да ведь светочей-то среди них -- всего два-три процента, не больше! -- воскликнул Осьмериков.-- А остальные... Вот я недавно был в Москве на физико-математическом съезде. Ужас, ужас!.. У-ужас! -- Он поднялся с места и быстро огляделся по сторонам.-- Где люди? Нету их. Профессор математики, ученый человек, европейская величина, а заставь его поговорить с ребенком -- он не может! Слишком сам он большая величина. Ребенок для него -- логарифм! Вот этакая коробочка, в которую нужно запихивать знания, пихай! Извольте видеть? Во-от-с!.. А я вам скажу: умный человек не тот, кто умеет логически мыслить, а тот, кто понимает чужую логику и умеет в нее войти. Вот иной раз у меня же в классе. Толкуешь, толкуешь мальчишке,-- никак не возьмет в толк. Кто виноват? Я! Я не поймал его логики!.. Вызовешь другого мальца: ты понял? -- Понял! -- Ну, ступай с ним за доску, объясни ему там... И объяснит. А я вот, старый дурак, не сумел!

   Он снова быстро сел на стул и придвинулся с ним к столу. Сергей неохотно возразил:

   -- Так вот, ведь вы, именно, и доказываете, что педагогом может быть только одаренный человек.

   -- Нет-с, нет-с, я этого не доказываю! Нужно быть только добросовестным работником, не смотреть на жизнь свысока, не презирать ее! Не презирать чужой души, не презирать чужой логики!

   Осьмериков говорил быстро, нервно и глядел на Сергея тусклыми, как будто бесцветными и в то же время проницательными глазами.

   -- Бездарный работник именно на это-то и не способен,-- сказал Сергей.

   -- Почему нет? Почему нет?

   -- Потому что он слишком преклоняется перед...

   -- Почему нет?

   -- ...перед собственной логикой. Она для него все.

   -- Нам нужны "большие дела", на малые мы плюем. Почему нет?

   Осьмериков снова порывисто встал и начал оглядываться, как будто собирался немедленно уйти, потом опять сел.



Страниц: Страница 2 из 12 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Вересаев В.В. – На повороте (.doc)


Просмотров: 8155 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru