Вересаев В.В. – На повороте



   XVII

 

   Токарев вместе с Изворовыми воротился в деревню.

   Пообедали. Все были печальны и молчаливы. Темнело. Токарев вышел в сад. Вечер был безветренный и холодный, заря гасла. Сквозь поредевшую листву аллей светился серп молодого месяца. Пахло вялыми листьями. Было просторно и тихо. Токарев медленно шел по аллее, и листья шуршали под его ногами.

   Жизнь вдруг стала для него страшна. Зашевелились в ней тяжелые, жуткие вопросы... В последнее время он с каждым годом относился к ней все легче. Обходил ее противоречия, закрывал глаза на глубины. Еще немного -- и жизнь стала бы простою и ровною, как летняя накатанная дорога. И вот вдруг эта смерть Варвары Васильевны... Вместе с ее тенью перед ним встали полузабытые тени прошлого. Встали близкие, молодые лица. Гордые и суровые, все они погибли так или иначе -- не отступили перед жизнью, не примирились с нею.

   Токарев вышел к пруду. Ивы склонялись над плотиною и неподвижно отражались в черной воде. На ветвях темнели грачи, слышалось их сонное карканье и трепыханье. Близ берега выда-вался из воды борт затонувшей лодки и плавал обломок весла. Токарев остановился. Вот в этой лодке три дня назад катались люди -- молодо-смелые, бодрые и веселые; для них радость была в их смелости. А он, Токарев, с глухою враждою смотрел с берега.

   И все прошлое, и эти люди были для него теперь страшно чужды. Что-то совершилось в душе, что-то надломилось, и возврата нет. Исчезло презрение к опасностям, исчезло недуманье о завтрашнем дне. Впереди было пусто, холодно и мутно. Вспомнились недавние мечты об усадьбе, об уютной жизни, и охватило отвращение. Для чего?.. Жить, как все живут,-- без захватывающей цели впереди, без всего, что наполняет жизнь, что дает ей смысл и цену. И все яснее для него становилось одно: невозможно жить без цели и без смысла, а кто хочет смысла в жизни, тот,-- каков бы этот смысл ни был, прежде всего должен быть готов отдать за него все. Кто же с вопро-сом о смысле и целях жизни сплетает вопросы своего бюджета и карьеры, пусть лучше не думает о смысле и целях жизни. И Токареву стало стыдно за себя.

   Но когда он почувствовал стыд, он возмутился. Чего стыдиться? Что он сделал плохого и как же ему жить? Ведь все, что случилось с Варварой Васильевной, до безобразия болезненно и ненор-мально. Люди остаются людьми, и нужно примириться с этим. Он -- обыкновенный, серенький человек и, в качестве такового, все-таки имеет право на жизнь, на счастье и на маленькую, неопасную работу.

   Вспомнились жесткие слова Сергея:

   "Что поделаешь? Так складывается жизнь: либо безбоязненность полная, либо банкрот, и иди насмарку".

   Эта мысль тоже возмутила его, и он опять почувствовал ужас перед тем непонятным ему теперь и чуждым, что сделало возможным смерть Вари. Токарев отталкивал и не хотел признать это непонятное, но оно властно стояло перед ним и предъявляло требования, которым удовлетво-рить он был не в силах.

   Токарев поднял голову, огляделся. Его удивило, какая кругом мертвая тишина. Месяц спустился к ивам и отражался в неподвижной, черной глубине пруда. Неподвижен был воздух, деревья не шевелились ни листиком. Как будто сейчас случилось что-то, чего Токарев за своими размышлениями не заметил,-- и все вокруг, замерши, испуганно прислушивалось. Была та же странная тишина, как тогда, после припадка Сергея, на пыльной лестнице. И так же странно неподвижно светил месяц. И все вокруг становилось необычным. С березы сорвался желтый листок; он неслышно и робко мелькнул в воздухе, словно боясь привлечь к себе чье-то грозное внимание, и поспешно юркнул в траву. И опять все замерло.

   Смутный страх охватил Токарева. Он повернулся и пошел домой.

 

   XVIII

 

   Прошла неделя. Токарев сильно похудел и осунулся, в глазах появился странный нервный блеск. Взмутившиеся в мозгу мысли не оседали. Токарев все думал, думал об одном и том же. Иногда ему казалось: он сходит с ума. И страстно хотелось друга, чтоб высказать все, чтоб облегчить право признать себя таким, каков он есть. Варваре Васильевне он способен был бы все сказать. И она поняла бы, что должен же быть для него какой-нибудь выход.

   Но перед ним был только Сергей. Сергей же чуждался его, и они не имели теперь ничего общего. А между тем многое в Сергее поразительно напоминало Варю: тот же тонкий, строгий профиль, те же глаза, та же привычка сдвигать брови. Как будто Варя ожила в Сергее. Но не мягкая и прощающая, а жесткая, презирающая и беспощадная.

   В Сергее, в его пренебрежении и презрении, как бы олицетворялось для Токарева все, из-за чего он мучился. И все больше он начинал ненавидеть Сергея. Кроме того, с той ночи, как с Сергеем случился припадок, он внушал Токареву смутный, почти суеверный страх. Но рядом с этим Токарева странно тянуло к Сергею. Ему давно уже следовало уехать из Изворовки, но он не уезжал. Он не мог уехать, ему необходимо было раньше объясниться о чем-то с Сергеем. Но о чем объясниться, для чего,-- Токарев не мог бы ясно сказать.

   Стояла середина сентября. День был тихий, облачный и жаркий. На горизонте со всех сто-рон неподвижно синели тучи, в воздухе томило. Сергей с утра выглядел странным. В глазах был необычайный, уже знакомый Токареву блеск, он дышал тяжело, смотрел угрюмо и с отвращением.

   В одиннадцать часов вечера поужинали. Василия Васильевича, по обыкновению, не было,-- он теперь все вечера проводил у соседей, играя в карты.

   Конкордия Сергеевна сказала:

   -- А как барометр упал!.. Кончаются ясные денечки; теперь пойдут дожди, холод, грязь...

   -- Упал барометр? -- с любопытством спросил Сергей и замолчал.

   Они взошли с Токаревым к себе наверх. Токарев участливо спросил:

   -- Вы себя сегодня плохо чувствуете?

   Сергей усмехнулся.

   -- Слыхали, барометр упал!.. Ну, вот! Такое дрянцо люди -- каждое колебание барометра отражается на душе!

   Он молча зажег лампу и сел за "Критику чистого разума"*. В последнее время он усердно читал ее.

 

   * Одна из основных работ (1781) немецкого философа-идеалиста Иммануила Канта.

 

   Токарев, не зажигая света, ходил по своей комнате. Он видел, как все в Сергее нервно кипело. Это заражало его, и нервы натягивались. Охватывал неопределенный страх... Токарев остановился у печки.

   Сергей сидел в своей комнате, склонясь над книгой. Лампа освещала красивое лицо. Токарев смотрел из темноты.

   Вон он спокойно сидит, этот мальчишка. А он, Токарев, испытывает к нему страх и стыдит-ся его презрения... Сколько в нем мальчишеской уверенности в себе, сколько сознания непогреши-мости своих взглядов! Для него все решено, все ясно... А интересно, что бы сказал он, если бы узнал истинную причину Вариной смерти? Признал бы, что это так и должно было случиться? Или и он ужаснулся бы того, к чему ведет молодая прямолинейность и чрезмерные требования от людей?

   Токарев зажег лампу и открыл книгу. Но не читалось. Он думал о том, что с Сергеем, опять может сегодня случиться припадок. Что тогда в состоянии будет сделать с ним Токарев, один в пустом доме? И вспомнилось ему, как Сергей сознался, что чуть его тогда не задушил, и как насмешливо улыбнулся, когда Токарев побледнел при этом признании... Ко всему остальному Сергей теперь знает, что Токарев его боится.

   Токарев встал и вышел из комнаты. Спустился вниз.

   В больших, пустынных комнатах было темно и тихо. В передней на конике храпела горнич-ная Дашка, пахло потом. В коридоре скребли крысы. Было тоскливо и грустно. Токарев вошел в гостиную. Там, при свете одинокой свечи, Конкордия Сергеевна пришивала оборвавшиеся на креслах бахромки. Он удивился.

   -- Вы еще не спите, Конкордия Сергеевна?

   Конкордия Сергеевна подняла на него свое осунувшееся лицо.

   -- Да вот засиделась тут с креслами: срам взглянуть, совсем оборвались бахромки.

   Токарев помолчал.

   -- А какая тут должна быть тоска зимою! Все разъедутся, вы останетесь вдвоем с Василием Васильевичем. Мне кажется, я бы и недели не выдержал.

   Конкордия Сергеевна медленно перекусила нитку и стала вдевать в иголку.

   -- Голубчик мой, привыкла я. Что уж там -- "скучно"... Мне за весельем не гнаться. Сколь-ко уж лет так живу. Было бы деткам хорошо, а мне что... Ну, а ведь, кроме того, все-таки ждешь: вот опять лето придет, опять... опять все... съедутся...

   Голос ее оборвался. Она наклонилась к креслу. И такою одинокою показалась она Токареву, с ее скрытою, невысказываемою печалью.

   Он поговорил с нею, потом вышел на крыльцо.

   Ночь была тихая и теплая. Тяжелые тучи, как крышка гроба, низко нависли над землею, было очень темно. На деревне слабо мерцал огонек, где-то далеко громыхала телега. Эти низкие, неподвижные тучи, эта глухая тишина давили душу. За лесом тускло блеснула зарница.

   Из-под крыльца, виляя хвостом, вылез легавый щенок Сбогар. Худой, на длинных, больших лапах, он подошел к Токареву, слабо повизгивал и тоскливо глядел молодыми, добрыми глазами. Токарев погладил его по голове. Сбогар быстрее замахал хвостом и продолжал жалобно повизги-вать.

   За лесом снова блеснула зарница и бледным, перебегающим светом несколько раз осветила неподвижные тучи. Стало еще темнее. У Токарева вдруг мелькнула мысль,-- как удивительно подходят эта ночь и нынешнее состояние Сергея к тому, что Токарев уж несколько дней собирался сделать: да, Сергей должен узнать настоящую причину смерти сестры! Пусть это открытие ударит его по сердцу, наполнит тоскою и ужасом, исковеркает его прямые, несгибающиеся взгляды на жизнь и ее требования... О, он увидит, что дело вовсе не так просто, как ему кажется! -- с злорад-ным торжеством подумал Токарев

   Быстрая, нервная дрожь охватила тело. Он подождал, чтобы она прошла, и поднялся наверх.

   Сергей медленно расхаживал по комнате, устало понурив голову.

   -- Сергей Васильевич, сидите вы здесь все над книгами. А посмотрите, какая ночь чудесная -- тихая, теплая... Пойдемте пройдемся.

   Сергей потер рукою лоб и встряхнулся.

   -- Пойдемте, пожалуй! Все равно ничего в голову не лезет.

   Они вышли из дому и через калитку вошли в сад. И на просторе было темно, а здесь, под липами аллеи, не видно было ничего за шаг. Они шли, словно в подземелье Не видели друг друга, не видели земли под ногами, ступали, как в бездну. Пахло сухими листьями, полуголые вершины деревьев глухо шумели. Иногда сквозь ветви слабо вспыхивала зарница, и все кругом словно вздрагивало ей в ответ. Сергей молчал.

   Они дошли до конца сада и остановились у изгороди. За канавой, заросшей крапивою, тянулось сжатое поле. Над ним неподвижно висели низкие тучи. Из черной дали дул теплый, сухой ветер и тихо шуршал в волосах. Токарев нагнулся и провел рукою по траве.

   -- Удивительно как сухо! Росы совсем нет!

   Сергей коротко отозвался:

   -- Дождь завтра будет.

   -- Ну, Сергей Васильевич, идем дальше! Воздух такой славный!.. Пойдемте к Зыбинке, на Живые Ключи. Там прямо, через поле, мы скоро дойдем.

   Он перелез через плетень и перепрыгнул канаву. Сергей неохотно последовал за ним. Пошли наискось по колючему жнивью. Ветер ровно дул в лицо, полынь на межах слабо шевелилась. На темном горизонте непрерывно вспыхивали зарницы,-- то яркие, освещавшие всё вокруг, то тусклые, печальные и зловещие.

   Сзади в смутном сумраке раздался мягкий, частый, быстро приближавшийся топот.

   -- Что это там?! -- Сергей вздрогнул и быстро обернулся.

   Токарев рассмеялся.

   -- Ну, Сергей Васильевич, ведь это непозволительно! Что это может быть? Вероятно, Сбогар нас догоняет!

   Сбогар подбежал и, радостно виляя хвостом, стал ластиться к Токареву и Сергею. Сергей старался улыбнуться.

   -- Ишь негодяй! Так неожиданно налетел, невольно вздрогнешь!

   Двинулись дальше. Сергей медленно и тяжело дышал, украдкою взглядывал в темноту странно блестевшими глазами. Ветер упал. Стало тихо. Они вышли на дорогу.

   Далеко на церковной колокольне глухо ударил колокол. Дрожащий звук, полный смутной тайны, тихо пронесся над темными полями. Потом раздался второй удар, третий,-- пробило двенадцать.

   Токарев взял Сергея под руку.

   -- Полночь!.. Мужики говорят,-- церковный сторож погнал мертвецов на водопой...-- Он помолчал.-- Странно на меня действуют такие ночи. Вам не кажется невероятным, чтоб в этом мраке не было ничего таинственного? Мне это часто кажется. Кругом необходимо должна быть своя жизнь, но только она ускользает от наших глаз. Нужно совсем неожиданно оглянуться, чтоб уловить из нее хоть что-нибудь. На меня, например, добрая половина картин Бёклина* производит такое впечатление, как будто он именно "неожиданно оглянулся". Вот мы идем с вами,-- и неужели мы тут только двое во всем этом просторе, и кругом нас лишь дрожание разных молекул, колебание светового эфира и тому подобное. Почему же в таком случае так ясно и так жутко душа ощущает невидимое присутствие кого-то,-- каких-то смутных, бесформенных существ, перед которыми мы так слабы и беспомощны?

   Сергей шел, молча понурив голову. Они свернули на тропинку, прошли мимо заброшенной каменоломни и спустились в Зыбинскую лощину. В ней было очень тихо. Смутно рисовались черные кусты ракитника, и казалось, будто они медленно двигаются.

   Пошли по заросшей дороге,-- она тянулась по косогору к верховью лощины. Сбогар, слабо повизгивая, оглядывался по сторонам и жался к их ногам. Как раз над лощиною низко стояло большое, черное облако с расходившимися в стороны отрогами. Как будто гигантское, странное насекомое повисло в воздухе и пристально, победно следило за шедшими по лощине. Угрюмые и молчаливые зарницы вспыхивали в темноте.

   Незаметная внутренняя дрожь все сильнее охватывала Токарева. На душе было смутно и необычно. Только ум работал с полной ясностью.

   -- Помните вы "Horla"** Мопассана? Это очень болезненная, но удивительно умная и глубокая вещь. Мопассан говорит, что люди сыздавна населяли мир разными таинственными, страшными и неопределенными существами. И что это не могло быть иначе,-- человек всегда чувствовал, как сам он беспомощен, как над ним стоят какие-то силы, перед которыми он раб... Что это за силы, что за существа? Они должны быть невидимы, но страшны и могучи. В чем бы они ни проявлялись, но они всегда показывают свою власть над человеком, и человек перед ними там бессилен, так жалко-беспомощен!

 

   * Беклин Арнольд (1827--1901) -- швейцарский художник-символист, автор картин "Остров мертвых", "Поля блаженных", "Священная роща" и др. Был популярен в буржуазной среде.

   ** "Орля" -- повесть Ги де Мопассана (1887).

 

   Сергей с удивлением поднял голову.

   -- Неужели вы все это серьезно говорите! Ведь это положительно какой-то бред и притом довольно смешной... Только я бы вас попросил, Владимир Николаевич,-- оставьте говорить об этом. Я сегодня чувствую себя ужасно нервно.

   -- Хорошо. Да в сущности я, конечно, не говорю серьезно о разных там мертвецах или привидениях, не говорю и о мопассановских невидимках Орля. Я только говорю о мопассановской "глубокой тайне невидимого". Ведь именно ее только Мопассан и символизирует в образе "Horla". Согласитесь, что эта тайна действительно глубока и страшна. Мопассан говорит: "Все, что нас окружает, все, что мы замечаем, не глядя, все, что задеваем, сами того не сознавая, трогаем, не ощупывая,-- все это имеет над нами, над нашими органами, а через них и над нашими мыслями, над самым нашим сердцем -- быстрое, изумительное и необъяснимое действие"... Разве это не страшно и разве это не правда? -- взволнованно спросил Токарев.-- Человек был еще свободен, когда он эти силы олицетворял в существах, стоящих вне его,-- с ними по крайней мере можно было бороться, против них стояла свободная, самоопределяющая душа человека. А теперь все эти существа переселились внутрь его, в его мозг, в сердце и кровь... И что теперь ждет человека? Вы помните этот страшный вопль Мопассана: "Царство человека кончилось!.. Горе нам!.. Горе людям!.. Пришел он... как его зовут? Мне кажется, он выкрикивает мне свое имя, но я не слышу его... О да, он явился!.. Ястреб съел голубку, лев пожрал буйвола с острыми рогами... Всему конец!.. Он во мне, он становится моею душою!.. Что делать? Горе нам!.."

   Токарев дрожал мелкою дрожью, в голосе звучал ужас, как будто действительно это таинст-венное "невидимое" стояло здесь в темноте... Но и в ужасе своем Токарев чувствовал, как Сергей нервно вздрагивал. И становилось на душе злобно-радостно.

   Сергей резко возразил:

   -- По-моему, все это только очень характерно для самого Мопассана. Да, пожалуй, и для вас... Что спорить, "тайна невидимого" глубока. Но трус и жалкая тряпка тот, кто поддается этому невидимому.

   -- Сядем здесь! -- коротко и решительно сказал Токарев и опустился на косогор под молодою лозинкою.

   Он сказал уверенным, властным голосом, и Сергей послушался. Токарев приобрел над ним странную власть.

   Горизонт, прежде резко очерченный, затянулся на юге мутною мглою и стал сливаться с небом. Потянуло влажною прохладою. Токарев в волнении поглядел вдаль: пройдет полчаса -- и жуткое очарование ночи исчезнет.

   Небо покроется мутными облаками, лениво засеет окладной дождь.

   Он медленно заговорил:

   -- Вы сказали: тот, кто поддается "невидимому",-- трус и жалкая тряпка. Удивительное дело! Перед вами стоит громадный вопрос, а вы хотите решить его парою презрительных руга-тельств... Нет, Сергей Васильевич, такие вопросы так не решаются! Вопрос о том, что же делать, если это невидимое бесповоротно покоряет тебя. Ну, хорошо,-- трус, жалкая тряпка... Ведь это сказать легко. А когда в жизни встает такой вопрос, то можно с ума сойти от ужаса... Вы знаете, отчего умерла Варвара Васильевна? -- Он задыхался и медленно перевел дух.-- Она заразилась сапом... Но она не нечаянно заразилась, а нарочно!.. Она не остановилась перед такого рода смертью, чтоб окружающие близкие думали, будто это -- несчастная случайность. А убила она себя именно потому, что чувствовала приближающуюся победу "невидимого".

   Даже сквозь темноту Токарев видел, как на него смотрело смертельно-бледное лицо Сергея с остановившимися глазами. Вдруг Сергей решительно сказал:

   -- Это не может быть!.. Она могла бы это сделать, она на это способна. Но никогда ни вам, никому она не созналась бы в этом!

   -- Да. Видите, оно так и есть. Но однажды -- помните, в тот вечер, когда с вами произошел припадок,-- она созналась мне, что чувствует приближение и победу "невидимого". Чтоб не поко-риться ему, она видела только одно средство -- смерть. Но чтоб эта смерть поменьше доставила горя близким. Разговор был чисто отвлеченный... Ну, а перед самою смертью, почти уже в бреду, она взяла с меня слово никому не рассказывать о нашем разговоре... Как вы думаете, можно из этого что-нибудь заключить?

   -- Чче-ерт, чче-ерт!..-- простонал Сергей и стиснул голову руками. Он поставил локти на колени и сидел, все так же стиснув голову.

   Строгим, беспощадным и проникающим голосом Токарев говорил:

   -- Ну, и что же? Она поступила правильно? В этом настоящий выход?.. Нет, это ужасно и до безумия ненормально! А между тем именно ваши взгляды, ваша прямолинейная требовательность и делают возможными подобные ужасы. Это отрицать вы не можете. И не можете также отрицать, что вы запираете для живого человека все выходы. Необходимо серьезно и пристально приглядеть-ся к "невидимому". И только тогда, призвав всю его силу и неизбежность, возможно прийти к какому-нибудь выходу.

   Сергей вскочил на ноги. Сверкнув глазами, он крикнул:

   -- К чему вы все это говорите?! Вы Вариною смертью хотите оправдать себя! Да неужели вы не чувствуете, какая разница между нею и вами? Из ее смерти возникает громадный вопрос,-- да, громадный и ужасный по своей серьезности. Но вы к этому вопросу и боком не прикасаетесь!

   Токарев замолчал, сбитый с позиции, не зная, чтО возразить. Упавшим голосом он загово-рил:

   -- Хорошо! Скажем, вы правы. Я не хуже вас вижу разницу между нею и собою. Но вдумай-тесь немного в то, что я вам скажу. Слушайте. Я -- обыкновенный, маленький человек. Мне судьбою предназначено одно: жить смирно и тихо, никуда не суясь, не имея никаких серьезных жизненных задач,-- жить, как живут все кругом: так или иначе зарабатывать деньги, клясть труд, которым я живу, плодить детей и играть по вечерам в винт. Но, видите ли, в жизни каждой самой болотной души бывает возраст, когда эта душа преображается,-- у нее вырастают крылья. Если окружающие обстоятельства благоприятствуют, то ее смутные, неопределенные порывы оформли-ваются в стремление к ясным идеалам. И человек идет за них на борьбу, на гибель и не может понять, как можно жить, не ища в жизни смысла, не имея всезахватывающей жизненной задачи. Проходит несколько лет. Крылья высыхают и отваливаются, и сам человек ссыхается. Все недавнее становится для него совершенно чуждым и мертвым.

   И вот я теперь нахожусь как раз в таком положении. Но суть в том, что это прошлое уже отравило меня,-- я ужасаюсь пустоты, в которую иду, я не могу жить без смысла и без цели. А крыльев нет, которые подняли бы над болотом.

 

   Слава вере, нас сгубившей,

   Слава юности погибшей,

   Незапятнанной позором...

 

   Да, я с горячим, страстным чувством вспоминаю ее, эту честную юность. Но слава ее схоронена, потому что схоронена сама юность, и ее не воскресить... Где же найти основание, на которое я мог бы теперь опереться? ЧтО может мне дать силу жить человеком? Философия? Религия? Из меня выкатывается душа, понимаете вы это? Душа выкатывается!.. Как ее удержать? Нет таких сил в жизни, нет таких сил в идеях и религии... Вся сила лишь в чувстве. Раз же оно исчезло,-- то вздор все клятвы и обеты, все самопрезрение и тоска... Что же мне делать?

   Сергей брезгливо ответил:

   -- Это ваше дело! К сожалению, я вам помочь ни в чем не могу.

   -- О, Сергей Васильевич! Не относитесь к этому так презрительно! Уверяю вас, все это очень близко касается и вас самого! Еще сегодня вы говорили о том, как всякое колебание барометра отражается на вашей душе. Неужели вы думаете, что только один барометр обладает такою удивительною силою?.. Нет, Сергей Васильевич, вы так же, как и я, уж целиком находитесь во власти могучего "невидимого". Вы вот настойчиво проповедуете радость жизни и силу духа, а сами живете в темном мире нервной тоски и безволия. Вы утверждаете, что человек должен действовать из себя, что в таком случае он откроет в себе громадные богатства души, а все ваше богатство заключается лишь в поразительной черствости, самоуверенности и самовлюбленности. Только покамест все это скрашивается молодостью. А пройдет молодость -- что от вас останется? Мы с вами одинаковые банкроты, мы одинаково слишком бедны и больны душою, чтоб расплати-ться с громадными требованиями нашего разума... Есть другие люди, здоровые и сильные, люди нутра. Их можно убить, но невозможно расколоть надвое. Для них мысль, тем самым, что она -- мысль, есть в то же время и действие... Вот вам тот человек, которого мы видели тогда у Варвары Васильевны. Мне кажется, такова и Таня. Ничего, что она так неразвита и узка,-- в этом-то и есть ее сила!.. А наше с вами дело проиграно. Я это уже сознаю, вы еще не сознаете. Но недалеко время, когда перед вами встанет тот же вопрос... И над трупом Варвары Васильевны нужно этот вопрос решить честно и серьезно.

   Сергей злобно и болезненно усмехнулся.

   -- Ох, как вам хочется этого "честного" решения!.. Извольте, вот оно, по-моему: примири-тесь с вашим "невидимым", полезайте назад в болото и благоденствуйте на здоровье. Вам ведь ужасно хочется этого решения. Но меня оставьте в покое. Будьте уверены, живым я в болото никогда не попаду!

   Токарев молча махнул рукою. Он сидел на пригорке, охватив колени руками, и смотрел вдаль. Глухая, неистовая ненависть к Сергею охватила его. Сергей насмешливо и злобно подчерк-нул то, чего именно и хотелось Токареву. Ну да, он именно и хотел, чтоб за ним было признано право жить таким, каков он есть,-- где же другой выход? Сергей этого выхода не хочет признать... Хорошо! -- подумал Токарев, охваченный тоскою и дрожью.

   Он хрипло сказал:

   -- Господи, какая ночь тяжелая!.. Сергей Васильевич сделайте одолжение, принесите мне воды из ключа. У меня так кружится голова,-- мне кажется, я сейчас упаду... Она здесь недалеко, за бугром... Хоть в фуражку мою зачерпните, она суконная, не прольется... Ради бога!..

   Сергей внимательно взглянул на Токарева и медленно ответил:

   -- Давайте фуражку.

   Он исчез за бугром. Токарев быстро вскочил и огляделся. Сырая, серая стена дождя бесшум-но надвигалась в темноте и как будто начинала уже колебаться. Кругом была глухая тишь, у речки неподвижно чернели странные очертания кустов. Молодая лозинка над головою тихо шуршала сухими листьями. Безумная радость охватила Токарева. Он подумал: "Ну, получай свое решение!" -- и стал поспешно распоясываться. Он был подпоясан вдвое длинным и крепким шелковым шнурком.

   Волнуясь и спеша, Токарев дрожащими руками сделал на шнурке петлю и дернул ее, испытывая крепость. Петля была крепка. Он радостно улыбнулся, поднялся на цыпочки и стал привязывать петлю к суку лозины.

   -- Получайте ваше решение, Сергей Васильевич!

   И он представил себе воротившегося Сергея перед его трупом на лозине.

   Вдали раздался шорох, как будто шаги. Токарев вздрогнул, отскочил от дерева и стал вглядываться. Нет все было тихо. Сергей так скоро не мог вернуться. Это, должно быть, пробежал внизу Сбогар.

   Медленно раскрывались внутренние глаза. Вдруг сверкнула мысль:

   -- Что я такое делаю?!.

   Токарев остановился и глядел на черную лозину, как будто только что проснулся от дикого кошмара... С потревоженной лозины медленно и бесшумно падали на землю желтые листья. Все было необычно и ужасно: и лозина с бесшумно падающими листьями, и недавний разговор, и его намерение.

   Он отбросил шнурок и быстро пошел вон из лощины.

   От тучи подуло сильным, влажным ветром. По земле зашуршали первые капли дождя. Распоясанный, в развевающейся рубашке, Токарев шагал по колючему жнивью через межи и шел в темноту, не зная куда.




Страниц: Страница 12 из 12 << < 8 9 10 11 12

Скачать Вересаев В.В. – На повороте (.doc)


Просмотров: 8054 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru