Вересаев В.В. – На повороте



I

   Токарева встретили на вокзале его сестра Таня и фельдшерица земской больницы Варвара Васильевна Изворова. Токарев оглядывал Таню и в десятый раз повторял:

   -- Вот уж не ждал-то, что увижу тебя здесь.

   Варвара Васильевна сказала:

   -- А какая досадная вещь вышла... Я вам писала,-- директор банка обещал мне немедленно дать вам место в банке, как только приедете. Вчера захожу к нему,-- оказывается, он совсем неожиданно уехал за границу В Карлсбаде у него опасно заболела дочь. Спрашивала я помощника директора, ему он ничего не говорил о вас. Такая досада. Придется вам ждать, пока воротится директор.

   Варвара Васильевна говорила извиняющимся голосом, как будто была виновата в неожидан-ном отъезде директора. Токарев улыбнулся ее тону.

   -- Так ведь не на год же уехал директор?

   -- Нет, конечно. На месяц, самое большее -- на два А покамест, знаете что? Поедемте к нам в деревню. Я с завтрашнего числа получаю в больнице отпуск, нынче или завтра приедут из деревни лошади.

   Токарев радостно воскликнул:

   -- Варвара Васильевна, да ведь это превосходно. Чего ж вы за меня огорчаетесь? Пожить в деревне -- лучшего я бы и сам для себя не придумал...

   Подошел носильщик с вещами.

   -- Куда прикажете извозчика брать?

   Токарев веселый и оживленный, взял ремни с пледом.

   -- Какая у вас тут есть гостиница недорогая?

   -- Ну, вот еще, зачем гостиница? -- встрепенулась Таня.-- Остановишься у нас в колонии.

   Токарев поднял брови.

   -- В колонии?.. Посмотрим, что за колония.

   Они вышли из вокзала. Варвара Васильевна сказала:

   -- Поезжайте, господа. А мне нужно еще забежать в больницу, сделать две перевязки. Я сейчас буду у вас.

   Токарев и Таня сели на извозчика и поехали к городу. Солнце садилось, над шоссе стояла золотистая пыль, и сам воздух казался от нее золотым. Токарев, улыбаясь, смотрел на Таню.

   -- Расскажи ты мне толком, как ты сюда попала. В феврале последний раз написала из Петербурга и после этого как в воду канула.

   -- Я тебе говорила, всю весну мы пробыли тут на голоде, в Артемьевском уезде. Ну, я тебе скажу,-- и насмотрелись. Жутко вспомнить. До июня пробыли там и все просадили, у кого какие были деньги; то есть, понимаешь, ни гроша ни у кого не осталось. Ну, вот и пошли в Томилинск.

   -- Пошли?

   -- Где шли, где на товарном поезде ехали... Очень было весело. Здесь раздобыли работы,-- кто по статистике, кто уроков. Живем все вместе,-- целый, брат, дом нанимаем. За три рубля в месяц. Вот увидишь, славные подобрались ребята.

   -- Я кое-что слышал о твоей деятельности на голоде. В вагоне я разговорился с одним земским врачом,-- Рассудин, кажется, фамилия. Он мне много рассказывал про тебя.

   -- Рассудин? Что, что он говорил? -- быстро спросила Таня и с любопытством подняла голову. Ее большие глаза самолюбиво заблестели.

   Токарев лукаво улыбнулся.

   -- Одним словом, одобрял. А передавать не стану,-- загордишься... А скажи ты мне лучше вот что: когда ты уехала на голод?

   -- В марте месяце.

   -- Как же ты с экзаменами устроилась? Перешла на следующий курс?

   -- Я уж зимою вышла с курсов.

   -- Вы-ышла? -- протянул Токарев и замолчал.-- Почему? -- коротко спросил он.

   -- На что они мне. Курсы важны только вначале, чтоб приобрести знакомства, попасть в известную среду А раз это уж есть, то что в них?

   Токарев потемнел.

   -- Странно... Курсы, во всяком случае, дают систематическое знание.

   Таня рассмеялась.

   -- Систематическое знание... Диплом они дают, а не систематическое знание. Мне не шестнадцать лет, я и без профессорской указки сумею приобрести знания.

   -- Я не понимаю, ведь тебе всего один год оставался до окончания,-- раздраженно сказал Токарев.-- Что помещал бы тебе диплом? Кто знает, что может случиться в будущем,-- почему его не иметь на всякий случай?

   -- Господи, как это скучно -- о будущем думать. Не боюсь я никакого будущего, всегда сумею прожить и без диплома. Ведь тебе вот тоже оставался всего год до диплома,-- не получил, и что ж? Большая от этого беда?

   Токарев нахмурился и молчал.

   Пролетка переваливалась из ямы в яму по немощеной, изрытой промоинами улице. Под заборами, в бурьяне, валялись дохлые кошки и арбузные корки. Пролетка остановилась у покосившихся ворот небольшого дома. На скамеечке сидел подслеповатый, бритый старик в жилетке и железных очках. Таня крикнула:

   -- Иван Финогеныч, пожалуйста, откройте нам ворота.

   Старик оглядел пролетку и молча пошел отпирать. Они въехали на заросший муравкою двор. В его углу, около садовой калитки, стоял крохотный флигелек. На крыльцо вышли два студента.

   Токарев и Таня сошли наземь. Таня сказала:

   -- Знакомьтесь, господа. Это мой брат, я вам о нем говорила.

   Студенты, немного стесняясь, назвали себя и пожали Токареву руку.

   -- Шеметов.

   -- Борисоглебский.

   Шеметов, стройный парень в синей рубашке, исподлобья взглянул на Токарева.

   -- Давайте-ка, я вам снесу.-- Взял из его рук чемодан и удивился.-- У-ух, тяжелый какой.

   Огромный Борисоглебский крутил на подбородке жесткие черные волосики. Заикаясь, он спросил:

   -- Чай будете пить? Сейчас запалим самоварчик.

   Вошли через сенцы в тесную комнату с грязными, полуоборванными обоями. Везде валялись книги. К стене были пришпилены булавками портреты Маркса, Чернышевского и Горького.

   Шеметов ушел за булками и закусками. Борисоглебский возился в сенцах с самоваром.

   Таня села на кровать.

   -- Ну, вот тебе наша колония... Третьего, Вегнера, еще нету,-- ушел куда-то... Она помол-чала.

   -- Ну, расскажи же, что ты поделывал в Пожарске?

   У Токарева еще не совсем прошло враждебное чувство к Тане. Он неохотно ответил:

   -- Да нечего рассказывать. Приехал туда из ссылки, служил в управлении железной дороги, ты знаешь. Прослужил год, штаты сократили, я и остался на мели.

   -- Ну, а что за народ там?

   -- Никакого "народу" нет, одни лишь обыватели. Скука, тишь, только книгами и спасался. Совершенно мертвый городишко.

   Воротился из булочной Шеметов. В сенцах раздался его ворчливый голос:

   -- Несчастное дитя природы, он все тут с самоваром киснет... Пусти.

   -- Погоди, углей надо подкинуть,-- возразил Борисоглебский.

   -- Уйди, постылый. "Углей"! Углей довольно, нужно сапогом раздуть... Вот так. Видал? Э, как пошла... "Угле-ей"...

   Таня слушала, улыбаясь.

   -- Милый парень этот Шеметов. Смотрит исподлобья, голос свирепый, а такая мягкая, деликатная душа. На голоде Вегнер заболел у нас сыпным тифом. Посмотрел бы ты, как он за ним ухаживал: словно мать.

   Самовар подали. Сели пить чай.

   Пришла Варвара Васильевна вместе с Вегнером. Невысокий и сутулый, с впалою грудью, Вегнер с застенчивою улыбкою пожал руку Токареву и молча сел за чай. Варвара Васильевна с торжеством объявила:

   -- Сейчас спасла Вегнера от расторгуевских собак. Подхожу к углу, вижу,-- собаки его окружили, заливаются, а он стоит и собирается применить свой способ. Еле успела ему помешать.

   Все засмеялись. Токарев спросил:

   -- А что это за способ?

   -- У него свой особенный способ есть отпугивать собак, самый верный. Если бросится собака, нужно только присесть на корточки и грозно взглянуть ей в глаза -- она сейчас же подожмет хвост и убежит.

   -- Только никак он себе грозного взгляда не может выработать,-- заметил Шеметов.

   -- В этом-то его и горе... Недавно, на голоде, пошел он к лавочнику покупать соли для своей столовой. Выскочила громадная собака; он присел на корточки и грозно взглянул ей в глаза, а она как цапнет его за нос.

   Вегнер с улыбкой качал головою.

   -- Как все точно! Я только говорил вам, что слышал на голоде от одного пономаря о таком способе. А вы каждый день рассказываете, как будто все это и вправду было,-- даже знаете, что именно я шел покупать к какому-то лавочнику.

   -- И завтра будет рассказано так же,-- неумолимо сказала Варвара Васильевна.

   Темнело. Сменили второй самовар. В маленькие окна тянуло из сада росистою свежестью и запахом спелых вишен. Токарев взял со стола продолговатую серенькую книжку и стал просмат-ривать. Это были протоколы недавнего ганноверского съезда немецкой социал-демократической партии*.

 

   * Съезд состоялся в Ганновере в 1899 году и осудил Э. Бернштейна, автора книги "Пробле-мы социализма" (1898), в которой ревизуются основные положения марксизма.

 

   Таня заглянула, какую он взял книжку.

   -- Вот. Правда, характерно? Весь съезд целиком был посвящен книжонке Бернштейна... Нечего было больше делать.

   Токарев перевертывал страницы книжки и сдержанно возразил:

   -- По-моему, Бернштейн над очень многим заставляет задуматься.

   Таня изумилась.

   -- Господи, Володя! Ну, над чем он может заставить задуматься? Ведь это просто банкрот -- успокоившийся, присмиревший и трусливый. И ведь до чего он гаденько-труслив: у него даже не хватает мужества прямо отречься от прежних "мечтаний"...

   -- Не вижу у него трусости. Напротив, нужно было большое мужество, чтобы выступить с такою книгою. И ни от каких мечтаний он не отказывается, он восстает только против трескучих фраз.

   Вегнер слегка покраснел и, пощипывая бородку, спросил:

   -- Но этого-то вы не будете отрицать, что он -- филистер до мозга костей?

   -- Я этого не отрицаю,-- поспешно сказал Токарев.-- Но это нисколько не мешает быть его книге по существу глубоко верною. Филистерство остается при авторе, а в книге его все-таки больше настоящего, реалистического марксизма, чем в правоверном марксизме.

   Таня насмешливо улыбнулась.

   -- Удивительное дело. Ты согласен, что он насквозь пропитан филистерством; как же это филистерство может не отражаться на самой сути его построений? Как будто филистерство -- это так себе, маленький придаток, который не стоит ни в какой связи с остальным.

   Спор разгорелся жестокий. Вмешались другие, и было столько мнений, сколько спорящих. Таня спорила резко, насмешливо, не брезгала софизмами и переиначиванием слов противника. Ее большие глаза с суровою враждою смотрели на Токарева и на всех, кто хоть сколько-нибудь высказывался за ненавистного ей Бернштейна. Было уж за полночь, в комнате стоял душный табачный дым, а в окна тянуло свежею и глубокою тишиною спавшей ночи.

   Варвара Васильевна взглянула на часы и всполошилась.

   -- Господи, мне уж давно пора в больницу С двенадцати часов начинается мое дежурство, а теперь уж двадцать минут первого. Прощайте, господа!

   Она поспешно надела шляпу, протянула руку Токареву.

   -- Приходите завтра, я с двенадцати часов буду свободна.-- И быстро ушла.

   -- Ну, пора бы уж и спать,-- сказал Токарев.-- Правду говоря, голова трещит с дороги.

   Он беспомощно огляделся: где его могут тут положить?

   -- Мы вам сейчас устроим постель,-- сказал Шеметов и встал.

   Таня опять стала милою и радушною. Она воскликнула:

   -- Нет, нет, не надо. У вас тут клопов много. Он у меня наверху будет спать, а я пойду ночевать к Варе. Пойдем, Володя.

   По крутой лесенке из сенец они поднялись наверх. В крохотной комнатке было жарко от железной крыши и душно, как в бане. Книги и статистические листки валялись на полу, на стульях, на кровати. На столе лежала черная юбка. Таня поспешно повесила ее на гвоздь.

   -- Ну, вот тебе комната... Тебе не будет жестко спать? -- спросила Таня и пощупала рукою свою кровать.

   Токарев был приятно возбужден спором и общей атмосферой, от которой уж стал отвыкать. Он рассеянно ответил:

   -- Нет, ничего.

   -- Ну, спи... Прощай.

   Таня пошла к двери. Вспомнила что-то и остановилась

   -- Да, вот что. Не возьмешься ли ты обделать тут одно дельце?

   Токарев насторожился.

   -- Что такое?

   -- Видишь ли... Какое впечатление произвела на тебя Варвара Васильевна?

   -- Право, не могу сказать,-- я ее слишком мало видел.

   -- Она очень живой человек и дельный. Между тем вот уж третий год киснет тут в Томилин-ске, в больнице,-- отслуживает земскую стипендию. Ей положительно невозможно здесь оставать-ся, необходимо перетащить ее в Петербург.

   -- Ну, да... Но что же я тут могу сделать?

   -- Видишь ли, мне говорила Варя, ты знал в Петербурге ее двоюродную сестру Засецкую; она кончила на фельдшерских курсах двумя годами раньше Вари. Так вот, эта Засецкая теперь замужем здесь за членом управы Будиновским -- либеральный земец, влиятельный человек. Познакомься с ними, они как раз третьего дня приехали на неделю из деревни. Ты человек солидный. Подействуй на Будиновского, уговори его, чтоб Варе сократили срок службы в земстве.

   -- Она что же, сама хочет этого?

   -- Ей ничего об этом и говорить не нужно. Она такая щепетильная, ни за что не согласится.

   -- Вот странно. Какое же мы имеем право без ее разрешения хлопотать за нее?

   -- Ах ты, господи! -- Таня досадливо передернула плечами и быстро прошлась по комнате. -- Ну, я не знаю,-- как хочешь, а здесь ей невозможно оставаться. Я прямо не могу с этим примириться.

   -- Проведать Засецкую я не прочь, мне интересно повидать ее. Но хлопотать за Варвару Васильевну без ее разрешения -- это, по-моему, бесцеремонно прежде всего по отношению к ней же самой... А скажи, пожалуйста, я и не знал, что Варвара Васильевна получала стипендию; ведь ее родители -- богатые люди, имеют имение под Томилинском.

   -- Да, только оно все в долгах, усадьба разваливается, отец сильно в карты играет. Они то-лько наружно богаты... Ну, однако, прощай. Спи... Так завтра мы все-таки пойдем к Будиновским.

   Таня ушла. Токарев сел на окно, закурил папироску. Росистый сад, облитый лунным светом, словно замер. Было очень тихо. Только изредка полно и увесисто шлепалось о землю упавшее с дерева яблоко. Вдали кричали петухи.

   Варвара Васильевна произвела на Токарева довольно бледное и расхолаживающее впечат-ление. А между тем в Пожарске и раньше -- в Вятской губернии он думал о ней с сладким и захватывающим чувством. В Петербурге они были хорошо знакомы. Время стояло горячее, волна общественного настроения начинала подниматься все выше, они не заметили, как сближение их стало чем-то большим, чем дружба. Однажды вечером, вдруг, в неожиданном порыве, Токарев высказал Варваре Васильевне то, что он к ней чувствовал; Варвара Васильевна резко и испуганно отшатнулась и с этого времени стала все больше замыкаться и отдаляться от Токарева. А между тем он чувствовал, что и она любит его... Вскоре Токарева арестовали, потом сослали в Вятскую губернию. Они все время переписывались, и в этой переписке образ Варвары Васильевны делался для него все светлее, чище и дороже. Теперь, увидев ее, он почувствовал разочарование. Идеаль-ный образ, увеличенный расстоянием, оделся плотью и превратился в обыкновенную девушку,-- к тому же бледную, похудевшую и постаревшую; только лицо ее, строгое и красивое, немножко подходило к прежней мечте.

   Токарев начал раздеваться. Сел на кровать, чтоб снять ботинки, уперся в нее руками -- и остановился.

   -- Одна-ако!..-- Он поднял одеяло и простыни. На сосновых подставках лежали три неоструганных доски, покрытые тонким солдатским сукном,-- и больше ничего, это была вся постель.

   Токарев расхохотался. Он вспомнил, как Таня спрашивала: "Не жестко будет тебе?"

   -- Да, "не жестко",-- громко сказал он, щупая ладонью твердые доски. Охватило горячее умиление к Тане; видимо, ей самой это действительно не жестко; она заботилась, чтоб ему было поудобнее; он сказал: "Не будет жестко",-- и она успокоилась.

   Токарев развязал свои ремни, уложил на доски пальто, подушки, плед, все, что было в комнате из Таниной одежды, и кое-как устроил сносную постель. Все улыбаясь, он потушил свечу и лег.

   Прошел час, другой,-- Токарев не мог заснуть. Было душно, кусали комары и мошки, жесткие Танины простыни терли тело. Наложенные вместо тюфяка вещи образовали в постели бугры, и никак нельзя было удобно улечься. Хотелось пить, а воды не было. Токарев лежал потный, угрюмый и злой и вспоминал свою уютную квартиру в Пожарске. Опять он бездомен. Будущее темно и неверно, и что хорошего может он ждать от этого будущего?



Страниц: Страница 1 из 12 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Вересаев В.В. – На повороте (.doc)


Просмотров: 7891 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru